То же, что и я

Мобильник Томаса звонит задолго до будильника. Томас вслепую тянется к телефону, подносит к уху и сонно спрашивает: — Ло? — Позови моего брата, — требует мужской голос. — Агрх, — невнятно отвечает Томас. — Отвали, приятель. Он отключается, и телефон выскальзывает из пальцев. Падает на простыни и остается лежать там. Холодный металл раздражает кожу, но Томас просто перекатывается поближе к теплому телу рядом и зарывается носом в ямку на горле любовника. — Кто это был? — мягко спрашивает Эдвард. — Всего лишь Джек, — неразборчиво бормочет Томас. И снова засыпает.

* * *

— Не сердись, — говорит Томас за завтраком. — Но, возможно, я убью твоего брата. Это уже третий раз за две недели. Почему он не может позвонить тебе, а не мне? Сидящий напротив него Эдвард вздыхает и угрюмо откусывает кусок тоста. — Я тебе уже говорил, что ужасно сожалею? — Нет, в последнее время нет, — отвечает Томас, наблюдая, как двигается челюсть Эдварда, когда он жует, и как двигается его горло, когда он глотает. — Но это неважно. У меня есть идея, как ты можешь загладить свою вину. Эдвард узнает этот тон, и его губы раздвигаются в легкой улыбке. — Не думаю, что у нас есть время для таких игр, — говорит он с сожалением, но это не столько отказ, сколько предложение продолжить уговоры. — У нас пятнадцать минут. — Часы на стене показывают, что уже почти десять, но Томас много лет оправдывается перед Карсоном за свои опоздания. Еще один раз погоды не сделает. — М-м-м, в самом деле? — спрашивает Эдвард. У него достаточно опыта, чтобы не доверять способностям Томаса определять время. Он тщательно вытирает пальцы салфеткой и проверяет свои брайлевские часы, которые Томас подобрал для него после четырех месяцев совместной жизни. К тому моменту чертовы говорящие часы его окончательно достали. — Ну, — поправляется Томас, — у нас все равно есть время. Нам нужно всего десять минут. — Три минуты, ты хочешь сказать, — поддразнивает Эдвард, и Томас легонько пинает его под столом. — По меньшей мере восемь, и ты это знаешь, — Томас изображает негодование. — И я могу это доказать. Встань на колени. Эдвард снова вздыхает, но послушно поднимается и берет свою трость. — Я не собираюсь трахаться с тобой на кухне, — чопорно говорит он. — Это негигиенично. Однако он идет в гостиную, так что Томас победно улыбается и допивает остатки чая, прежде чем отправиться следом. Эдвард ждет его на диване, намеренно изображая скуку, но то, как он ерзает в предвкушении, когда слышит приближающиеся шаги, говорит само за себя. Томас тоже забирается на диван, незатейливо толкает Эдварда на подушки и садится на колени лицом к нему. Они оказываются так близко, что Томас может рассмотреть каждую крошечную веснушку на носу Эдварда и вязь шрамов у его глаз. — Боже, ты неотразим, — выдыхает Томас. И невесомо его целует. Эдвард недоверчиво смеется, но наклоняет голову, чтобы удобнее было углубить поцелуй. Его губы шершавые — они потрескались, как и всегда; Эдварда это беспокоит. У его губ привкус чая и мармелада, и Томас знает: то, что эти ароматы так сильно его заводят, кое-что говорит о нем; на самом деле, в глубине души он семейный человек. Томас проводит языком по этим губам, смакуя вкус. Эдвард не очень-то помогает, скорее, напротив, делает все возможное, чтобы отвлечь его — сначала нежно касаясь языком языка, а затем скользя руками вверх по его рукам. Томас резко прикусывает губы Эдварда и обнимает его за шею, а потом зарывается пальцами в волосы. Они целуются еще минуту или две, но потом Томас вспоминает, что у них мало времени, и отстраняется. У Эдварда уже стоит — Томас не может это почувствовать в такой позе, но румянец на скулах и дрожь рук достаточно красноречивы. Томасу хочется ощутить этот член внутри, но — у них только десять минут. Что ж, есть неплохая альтернатива. — Я собираюсь отсосать тебе, — решительно заявляет Томас. Он отстраняется и сползает на пол. Колени протестуют против маневра, и Томас на мгновение жалеет, что ему уже десять лет как не семнадцать. Но потом вспоминает, каким ублюдком тогда был. И как был одинок, если на то пошло. Не говоря уже о сексуальной неудовлетворенности. Эдвард хмурится и задумчиво склоняет голову набок. — По-моему, ты все не так понял. Это я должен был загладить свою вину, а не наоборот. За Джека, помнишь? — Не говори о своем брате, когда я тебе отсасываю, — протестует Томас, расстегивая молнию на брюках Эдварда и протягивая руку, чтобы погладить его член. — И не волнуйся. Я хочу именно этого. — Ничто не доставляет ему больше удовольствия, чем оргазм Эдварда — даже первая сигарета утром или последний бокал вина вечером. — Но ты только что ... — шипит Эдвард на выдохе, когда Томас засовывает руку ему в штаны и обхватывает пальцами его член. — Что? — рассеянно спрашивает Томас, не сводя глаз со своей добычи. Он делает несколько сильных движений рукой, — а затем еще несколько, потому что прерывистое дыхание Эдварда невероятно прекрасно, не правда ли? — Почистил зубы, — торопливо заканчивает Эдвард. — Ты только что почистил зубы. Ты не успеешь сделать это еще раз. — Съем мятный леденец, — отмахивается Томас с усмешкой. — А теперь приподнимись. Жаль отпускать член с такой красивой и уже влажной головкой, но у Томаса есть свои стандарты, которые требуют снять брюки любовника хотя бы наполовину. Эдвард упирается в диванные подушки и послушно приподнимается. Достаточно высоко, чтобы Томас смог схватить его за пояс брюк и стянуть их вниз примерно до середины бедер. — Вот так, — говорит Томас. Он снова обхватывает рукой основание члена и быстро наклоняется, чтобы облизать его до самого кончика. Эдвард удивленно шипит, его бедра дергаются вверх. Томас ухмыляется: он ощущает во рту привкус соли и кожи, он наслаждается этим вкусом. Долго — пожалуй, слишком долго. Потом берет себя в руки и приступает к делу. Томас обхватывает губами головку — Эдвард всхлипывает, — а затем втягивает член в рот. Губы Томаса встречаются с его собственными пальцами. На это ушли годы, но оно того стоило — потому что Эдвард прерывисто дышит и постанывает от удовольствия. Томас ненадолго отстраняется, а затем снова скользит вниз, вбирая все, что может. Он повторяет это снова и снова, и его глаза закрыты, но он чувствует, как по руке стекает слюна. Он еще помнит время, когда все это не было для него таким возбуждающим, когда он больше беспокоился о том, как выглядит, чем о том, что чувствует. Но сейчас ощущения для него на первом месте. Томас протягивает руку в перчатке, обхватывает запястье Эдварда. Тот шипит, на этот раз от боли, и Томас резко отстраняется. — Прости, — тяжелым голосом говорит Томас. — Прости, я забыл. — Все в порядке, — отвечает Эдвард сквозь стиснутые от боли зубы. Томас неуверенно смотрит на ожог на его правой руке. Все выглядит неплохо; точнее, не так плохо, как в тот день месяц назад, когда Эдвард умудрился сильно обжечься, заваривая чай. На самом деле, рука кажется почти здоровой, но это не значит, что она совсем перестала болеть. — Хочешь, я принесу алоэ? — спрашивает Томас. — Я в порядке, — качает головой Эдвард. Томас не слишком в этом уверен, но он доверяет Эдварду, а потому с лукавой улыбкой предлагает: — Хочешь, я снова возьму в рот? — Конечно, — торжественно говорит Эдвард, и на его лице больше нет гримасы боли. Томас снова обхватывает рукой член любовника и несколько раз легонько лижет головку. Эдвард счастливо вздыхает и наклоняется, чтобы коснуться Томаса. Тот дрожит от удовольствия — он с самого начала ждал этого прикосновения — и послушно обхватывает головку губами. Томас сосет, втягивая щеки, а пальцы Эдварда скользят по его коже. Томас дышит через нос; он снова закрывает глаза и втягивает член в рот. Бедра Эдварда дергаются, он дышит тяжело и прерывисто, и Томас повторяет все снова, находит ритм и придерживается его. Он слышит дыхание Эдварда, чувствует его дрожь, и сейчас легко, так легко довести его до оргазма. Пальцы Эдварда обхватывают его подбородок, затем движутся вверх, чтобы сжать и слегка дернуть волосы. Томас стонет с набитым ртом и дотрагивается до себя свободной рукой. Это движение заставляет его всхлипнуть и сжать другую руку. Эдвард резко выдыхает, вскидывает бедра раз, другой — и кончает с громким криком. Сомнительное предупреждение — так можно и подавиться. Но Томас знает тело Эдварда едва ли не лучше, чем свое, и врасплох его не застать. Он сглатывает, сколько получается, и позволяет остаткам спермы стекать по подбородку. Ну и видок у него, должно быть, но его переполняет энергия и то особое удовольствие, которое дарит ему удовольствие любовника, — и только это имеет значение. А Эдвард, он такой чертовски красивый сейчас: грудь вздымается, голова откинута назад, на губах легкая удовлетворенная улыбка. Томас легонько гладит себя сквозь одежду — и ждет. — Отлично. Теперь моя очередь, — через мгновение выдыхает Эдвард. — Иди сюда. Томас забирается обратно на диван и садится к Эдварду на колени. Эдвард худой, но очень сильный, он спокойно может выдержать его вес. Томас сам расстегивает свои брюки и приспускает их вместе с бельем. Эдвард быстро просовывает между их телами левую — здоровую — руку и обхватывает член Томаса. Все получается немного неуклюже и неловко, но Томасу нравится чувствовать грубые мозоли на пальцах Эдварда. Рука слишком сухая, Эдвард, должно быть, тоже это чувствует, потому что останавливается на мгновение, подносит руку к лицу и сплевывает на ладонь. Томас дрожит — от этого зрелища, а затем — от того, что Эдвард возвращает руку на место и снова начинает ему дрочить. — М-м-м, — бормочет Томас, с трудом переводя дыхание. — Да, именно так. — Так нормально?— спрашивает Эдвард. Он тоже тяжело дышит. — Боже, да, — цедит Томас сквозь стиснутые зубы. — Не останавливайся. Он вдруг понимает, что хочет поцеловать Эдварда, и они достаточно удобно для этого сидят. Томас наклоняется вперед и прижимается губами к губам Эдварда, сминает их в грубом поцелуе. Бедная потрескавшаяся кожа теперь наверняка станет еще чувствительнее, а может, и синяки останутся. Но они целуются и целуются, а потом Эдвард сжимает пальцы сильнее и ужесточает ритм, и Томасу приходится отстраниться, чтобы глотнуть воздуха. Глаза сами собой закрываются, хорошо, так хорошо, он так этого хотел, именно так, да... — О боже! — кричит Томас, кончая, изливаясь на руку и предплечье Эдварда, заливая спермой пуговицу своих брюк и рубашку любовника. Ну и бардак, Томас может его оценить даже в таком состоянии, и теперь ему все-таки придется переодеться. Но не прямо сейчас. Сейчас он сидит с закрытыми глазами, пытаясь выровнять дыхание и наслаждаясь близостью Эдварда. Томас вздрагивает, почувствовав, как рука Эдварда (чистая, рассеянно отмечает он) гладит его по щеке, но позволяет пальцам скользить по его коже, его открытому рту, а затем тянуться вверх, по скуле и выше. Большой палец касается уха, а остальные перебирают влажные волосы на виске. — Я постоянно забываю, — шепчет Эдвард, — как ты красив. Томас громко фыркает — и этим портит момент. Открывает глаза и видит, что Эдвард выглядит недовольным. — Извини. Я не то имел в виду. — Томас знает, что хорош собой, вот в чем дело, и он прекрасно понял Эдварда, но все равно это та еще фразочка. — Да не смотри на меня так! — восклицает он, заметив, что Эдвард продолжает дуться. — Ты же знаешь, как это прозвучало. Ты что, обычно думаешь, что я урод, или?.. — Не льсти себе, — ворчливо перебивает Эдвард. — Люблю тебя, — Томас смеется и нежно целует Эдварда. Отстраняясь, он случайно бросает взгляд на часы. — Вот дерьмо! — Что? — встревоженно спрашивает Эдвард. — Шестнадцать минут, — снова смеется Томас. — Карсон меня убьет.

* * *

— Что тебя задержало? — спрашивает Сара, когда минут через двадцать Томас бочком подходит к ней в часовом отделе магазина «Антиквариат Аббатства». По старым часам, возле которых она прячется, он может сказать, что пришел позже обычного, даже по утренним сексуальным стандартам. Тем не менее, он незаметно пробрался через черный ход и его никто не видел, так что, если О'Брайен его не сдаст, все будет выглядеть так, будто он все это время проводил тут утреннюю инвентаризацию. Томас ухмыляется. Он доволен и счастлив, и у него изо рта пахнет мятой. — Ранний утренний звонок, — поясняет он, предоставляя Саре самой додумать все, что ей угодно. — А что, антиквариат куда-то делся? — Сейчас ты сам куда-нибудь денешься, — серьезно говорит она. — Прямо на биржу труда, если мистер Карсон снова тебя поймает. — Старина Карсон и сам антиквариат, — усмехается Томас. — Я нисколько не удивлюсь, если однажды его добавят в какую-нибудь покупку. — В самом деле? — раздается прямо за их спинами. Сердце Томаса падает в желудок — он узнает этот голос: это глас судьбы и предвестник неприятностей. Сара бросает на Томаса взгляд из серии «ты и твой длинный язык». Этот взгляд он хорошо знает и часто видит. Они с Сарой одновременно оборачиваются и сталкиваются лицом к лицу с… — Мистер Карсон, — Томас старается говорить небрежно. — Томас, — отрывисто произносит Карсон. — Опять опоздал, как я погляжу. Томас бросает на Сару быстрый взгляд, но она только пожимает плечами и снова смотрит на часы. Они друзья, конечно, но то, что Томас регулярно попадает в неприятности, не ее проблема. Она поможет ему, если потребуется, но сейчас он, пожалуй, все-таки сам по себе. Томас, со своей стороны, думает, что не стоит притворяться, будто он просто был в задней комнате все это время; Карсон не начал бы его отчитывать, если бы не был абсолютно уверен, что его нигде нет. Вместо этого Томас пробует другую тактику, которая уже срабатывала раз или два. — Извините, мистер Карсон, — весело говорит он. — Но вчера я был здесь допоздна. Зарабатывал деньги. Я полагал, вы это одобрите. Ну, знаете, прибыль и все такое. Я имею в виду: ведь мистер Кроули именно этого от нас и ждет — чтобы мы зарабатывали деньги. Но если вы думаете, что это неважно... — Он многозначительно замолкает. — Будь так добр, Томас, не вмешивай мистера Кроули, — Карсон сердито фыркает. — Хорошо. Мы забудем об этом. Только на этот раз. Томас смотрит на свои руки и ухмыляется. Он знал, что это сработает; преклонение Карсона перед владельцем общеизвестно — и, честно говоря, немного настораживает. Но если Карсон решит, что мистер Кроули будет доволен, то он позволит даже опозданию остаться безнаказанным. — А теперь иди к кассе, — продолжает Карсон. Томас недоверчиво вскидывает голову. — Что? — спрашивает он, надеясь, что ослышался. В этом магазине много чего нужно делать каждый день, и кое-что совершенно ужасно, но отдел выдачи — худший вариант, просто контрольный в голову. — Кто-то должен позаботиться о наших патронах, Томас, и поскольку ты так озабочен нашей прибылью, думаю, сегодня это лучше всего сделать тебе. Томас переводит взгляд с сурового лица Карсона на довольную ухмылку Сары и понимает, что ему уже не выбраться. — Ладно, — бормочет он и топает через весь магазин к столу у двери. Он едва успевает подойти к кассе, как симпатичная темноволосая девушка в вязаном свитере протягивает через прилавок «Карманный англо-французский словарь» из серии «Черная кошка». Томас это ненавидит. Он сам курировал эту коллекцию, часами рыскал по городским ломбардам и комиссионкам, сражался в онлайн-войнах за каждую ее часть, и теперь не может равнодушно наблюдать за тем, как что-то из «Черной кошки» исчезает из магазина. Но такова его работа, да и светлые моменты тоже есть: чем больше он продаст, тем шире будет возможность приобрести на замену что-нибудь стоящее. — Хороший выбор, — говорит Томас, осторожно переворачивая словарь, чтобы проверить цену. Книга в отличном состоянии. Солдат, которому принадлежал этот экземпляр, вряд ли часто им пользовался. Быть может, того солдата убили до того, как словарь вообще понадобился, или он и так знал язык. — Вы интересуетесь Великой войной? — Это для друга, — объясняет девушка и улыбается Томасу той застенчивой улыбкой, которая, как он знает, в его случае может закончиться только разбитым сердцем и отпечатком ладони на его щеке. — А, — уклончиво отвечает он, не желая ее ободрять. С другой стороны, ей самой не помешало бы узнать, что именно она покупает. Будь это стул или плетеная корзина, ему было бы все равно, но старые часы и все, что так или иначе связано с курением, — две его страсти, и он не может удержаться: — Выпущено в 1915-ом году, знаете ли. Конечно, она знает: это написано на обложке. Но она кивает, будто ей интересно, и Томас продолжает: — Отправили из Лондона. Здесь двадцать четыре страницы, а на обороте календарь. Есть целая серия таких, и в каждый была засунута пачка сигарет «Черная кошка». Чтобы помочь нашим ребятам на фронте. — Вы очень хорошо осведомлены, — говорит девушка, снова одаривая его улыбкой. — Думаю, вы должны разбираться в таких вещах, раз работаете здесь. — Наверное, должен, — ровно отвечает Томас. Он все еще не может понять, флиртует она с ним или нет, и не хочет ее поощрять. В молодости, когда работал официантом, он бы непременно ее поощрил, но теперь ему это совсем не нужно. Он вежливо улыбается и говорит: — Двадцать фунтов. Она выуживает деньги из сумки, а он аккуратно заворачивает словарь. Их руки соприкасаются, когда она платит ему, и еще раз, когда она берет завернутый пакет. Она бросает на него тоскливый взгляд, но в конце концов только благодарит и уходит со своей покупкой. Томас вздыхает с облегчением, но тут появляется следующий посетитель с четырьмя старинными стеклянными бутылками и — о господи! — плетеной корзиной, и вздох превращается в стон. Один клиент, потом другой, и никто не покупает ничего интересного. Томас проверяет цены и бездумно выстукивает их на кассе, а в перерывах между покупками достает из-под прилавка низкопробный любовный роман и листает страницы, выискивая хорошие места, то есть эротические сцены, которых, как он знает, просто не может не быть. В конце концов, он ловит взгляд Сары и строит гримасу полного отчаяния, готовности к убийству из-за ссылки на кассу на все утро. Эта пантомима, должно быть, растопила даже ее холодное сердце, потому что через несколько минут к нему подбегает встревоженная и немного испуганная Дейзи. — Мисс О'Брайен сказала, что я должна встать на кассу, — говорит Дейзи, и довольный Томас от души ей улыбается. — Ну, удачи.— Томас хлопает ее по плечу и быстро прячется за полками. Лишь в секции старинных бюро он чувствует себя достаточно спокойно, чтобы достать мобильник. Тот гудел несколько раз, но Карсон все утро слишком внимательно наблюдал за кассиром, а потому Томас решил не рисковать. На дисплее — пропущенный звонок от сестры. Она уже давно ноет, что им следует при случае «выпить чашечку кофе», но Томас постоянно от нее отделывается. Только еще одной порции ворчания родственников ему сейчас и не хватает! Еще в телефоне есть сообщение от Эдварда. Томас открывает его — и немедленно почти жалеет, что сделал это. Ужин с мамой сегодня в семь. Не волнуйся, Джека не будет. — О, класс, — бормочет Томас. Конечно, он именно так и хотел провести сегодняшний вечер. Но тут он видит Карсона, который заворачивает за угол с грозным видом, и потому не остается ничего другого, как спрятать телефон и немедленно скрыться.

* * *

— О, — говорит миссис Кортни, когда горничная Эстель проводит их в гостиную. — Ты опять привел своего друга. — Моего парня, — поправляет ее Эдвард сквозь стиснутые зубы и нарочито часто моргает. — Да, его, — небрежно соглашается миссис Кортни, окидывая Томаса равнодушным взглядом. — Ну что ж, Бэрроу, не стойте столбом, помогите Эдварду сесть. — Я и сам могу сесть, мама, — скрипит зубами Эдвард. — Не груби, милый, — упрекает его миссис Кортни. — Еще есть время, — Томас говорит, едва раздвигая губы. Достаточно тихо, чтобы только Эдвард мог услышать. — Мы все еще можем сбежать. Эдвард криво улыбается и протягивает ему свободную руку. Томас сжимает его ладонь и смотрит на миссис Кортни, которая, как всегда, похожа на старую летучую мышь с осуждающим взглядом. Следующие десять мучительных минут они втроем ведут светскую беседу. То есть миссис Кортни посвящает Эдварда во все сплетни своего книжного клуба. Эдвард, а заодно и Томас, узнают, что дочь миссис Терпин сбежала в Манчестер с испанцем, что муж миссис Дарби завел роман со своей секретаршей, а сын миссис Коллинз покинул Кембридж, чтобы стать странствующим менестрелем или кем-то в этом роде. Томас, который за эти годы натренировался отключаться, рассеянно смотрит на греческую вазу на каминной полке, одну из наименее ярких. Эдвард, более вежливый, но менее искушенный в искусстве игнорирования миссис Кортни, смотрит пустым взглядом на свою мать, но в то же время лениво рисует фигуры на тыльной стороне затянутой в перчатку руки Томаса. Миссис Кортни приступает к рассказу о тех своих друзьях, у кого есть незамужние дочери, в очередной раз пытаясь вернуть Эдварда на путь гетеросексуальности. Но тут дверь открывается, и Эстель пропускает в гостиную Джека. — О, Джек, — говорит миссис Кортни, вставая, чтобы обнять его. Эдвард стонет. — Я думал, его здесь не будет, — шепчет Томас. — Она, должно быть, сказала это только для того, чтобы мы пришли, — Эдвард даже не пытается понизить голос. Джек слышит это и поворачивается в их сторону. У него острый, язвительный взгляд. Томасу уже не в первый раз хочется, чтобы он не был так похож на своего брата — неприятно видеть знакомые губы, скривившийся в жестокой усмешке, и прекрасный нос, вздернутый вверх. — А, Бэрроу, — говорит Джек, и Томас понимает: он дорого заплатит за то, что повесил трубку сегодня утром. — Все еще здесь, как я погляжу. Значит, тебя пока не упекли в тюрьму? Полагаю, тебе нравилось за решеткой. Томас хмурится, но ничего не говорит. Между самозащитой и оскорблением родных Эдварда — слишком тонкая грань, и сейчас еще не время ее переступать. Хочется велеть Джеку заткнуться. Хочется сказать, что он уже восемь лет как не был «за решеткой», да и в юности было всего два инцидента: пьяная драка и мелкая кража после отвратительного разрыва в двадцать лет. Хочется сказать, что он, вообще-то, и не был «в тюрьме» — просто провел пару ночей в камере. Но это бессмысленный спор, поэтому Томас выдавливает из себя усмешку: — Что ж, я не отказываюсь от бесплатной еды. — Не сомневаюсь, — любезно соглашается Джек. — На зарплату продавца и государственную пенсию не разгуляешься. — Джек, — предупреждает его мать. Но уже слишком поздно. Эдварда словно ударили, сильный румянец — нехороший, оскорбленный — появляется на его щеках. В последнее время он старается (и в основном ему это удается) не показывать, как его до сих пор беспокоит то, что он не может управлять бизнесом своего покойного отца. Но даже сейчас, спустя годы после потери зрения, бывают моменты, когда на него накатывает опустошение. В такие дни Эдвард утром не встает с постели, и Томас приносит ему чай, конфеты и грелку, а потом звонит по шесть раз в день, чтобы проверить, как он. Было бы лучше, думает Томас, если бы работа внештатным спортивным журналистом оставляла Эдварду меньше времени на размышления и сожаления. А еще лучше было бы, если бы Джек заткнулся, и Томас буквально в миллиметре от того, что прокричать ему это в лицо. Открывающаяся дверь не снимает напряжение в комнате, но, по крайней мере, отвлекает общее внимание. Эстель осторожно входит в комнату — она хорошо знакома с такого рода драмами — и откашливается: — Ужин. — Наконец-то, — говорит миссис Кортни. — Что ж, пойдемте. Бэрроу, проводите Эдварда в столовую. — Я сам справлюсь, — бормочет Эдвард. Румянец все еще горит на его щеках. — Я умею ходить. — Конечно, — соглашается Томас. В последний раз сжимает руку Эдварда, а затем отпускает ее. Он встает и позволяет Эдварду сделать то же самое абсолютно самостоятельно. Разумеется, тот сможет дойти до столовой с помощью одной лишь своей трости — и головы. Миссис Кортни тревожно заламывает руки, но ничего не говорит, и Джек тоже. Всего несколько часов, напоминает себе Томас. Всего несколько часов.

* * *

Это очень тихая первая перемена. Сначала миссис Кортни пытается вести неестественную светскую беседу, которую не поддерживает ни один из ее сыновей, и в конце концов она просто сдается. Томас тычет ножом в палтус и молодой салат и старается не обращать внимания на напряжение. Это не первый неловкий роскошный ужин в его жизни. С юности у него вошло в привычку встречаться с богатыми мужчинами, и Филипп особенно любил отпускать двусмысленные замечания в присутствии одновременно родителей и Томаса. В общем, не то чтобы Томасу нравится у Кортни, — но бывало и хуже. По крайней мере, они с Эдвардом сидят вместе — у Томаса когда-то был бойфренд турок (эти были интересные три месяца), который на каждой вечеринке усаживался между несколькими своими симпатичными подругами и оставлял Томаса на произвол судьбы; оглядываясь назад, неудивительно, что те отношения не сложились. За салатом — весенняя зелень в соусе из лука-шалота — Джек утомляет их рассказами о своем последнем деловом предприятии. Ну или, точнее, он утомляет Томаса. Не важно, как много бизнес значит для Эдварда, Томас просто не может заставить себя заинтересоваться страховыми взносами и налоговыми франшизами. Эдварду явно интересно, но Томас видит, как сжимается его рука, когда он полагает, что Джек вот-вот просрет компанию, а он не может ничего с этим сделать. Самому Томасу очень хочется что-нибудь с этим сделать, но в его силах только протянуть руку и сжать колено Эдварда. По сути это ничего не меняет, но Эдвард делает глубокий вдох и заставляет себя расслабиться — достаточно, чтобы завершить очередную перемену. Истинная причина приглашения остается неясной до тех пор, пока Эстель не приносит говядину по-веллингтонски. И это все настолько типично, что Томас поначалу даже не понимает, что вообще происходит. — Дорогой, — говорит миссис Кортни Эдварду, едва Эстель скрывается за дверью. — Как ты? Я имею в виду, на самом деле. Эдвард очень взвинчен, но он всегда удивительно сдержан, когда дело доходит до придирок его матери. Он только моргает и говорит: — Я в порядке, мама. — Правда? — она продолжает настаивать. — Мне ненавистна сама мысль о том, что ты живешь совсем один в этой… — Я живу не один, — перебивает ее Эдвард. — И это отличная квартира во вполне приличном районе. Джек фыркает, и миссис Кортни бросает на него оскорбленный взгляд. — Не смейся, Джек! — причитает она. — Это не смешно! Он не должен оставаться там совсем один. Особенно учитывая, что он не может сам позаботиться о себе. — Я не один, — тихо повторяет Эдвард, но Томас замечает, что второе заявление остается без ответа. Этот разговор выматывает Эдварда, любой дурак бы заметил. — О, не волнуйся, мама, — небрежно говорит Джек, возвращаясь к своей тарелке. — Эдвард неплохо устроился. — При этих словах Эдвард сжимает руку под столом в кулак, и Томас гладит его сжатые пальцы — их эквивалент обмена взглядами. Томас размышляет над тем, что же все это означает: Джек ведь не будет их защищать, это было бы слишком. Разумеется, не будет — это становится очевидным, как только Джек продолжает: — У Бэрроу, по крайней мере, есть опыт работы в больнице. Даже если Эдвард, скажем, расшибет себе голову о дверь, он сразу окажется в надежных руках. «Опыт работы в больнице» — это сильное преувеличение, думает Томас. После той самой мелкой кражи его отправили на общественные работы — на станцию скорой помощи (где они с Эдвардом и познакомились), но в основном его обязанности сводились к приготовлению кофе и перепечатыванию отчетов. Его отлично научили оказывать первую помощь — так требовали правила. Он мог зажать и перевязать рану, перебинтовать растяжение, поставить укол, даже сделать искусственное дыхание или применить дефибриллятор. И хотя это все полезные навыки, в его нынешней жизни и в его нынешних отношениях они не нужны. Да, Эдвард как-то и правда врезался в дверь — но всего один раз и четыре года назад. А ситуация, между тем, подходит к тому рубежу, за которым — Томас знает — ему придется вмешаться и защитить Эдварда, и не имеет значения, что подумают окружающие. Правда, пока Эдвард держится. Их сцепленные руки дают ему силы для еще одного рывка. — Мне не нужна нянька, мама, — говорит он. В голосе звучит безысходность, и она же просматривается в наклоне головы. — Я вполне способен сам о себе позаботиться, если ты не заметила. Томас готов поспорить: старая леди именно что не заметила. И это не имеет никакого отношения к Эдварду — все дело в чудесной способности миссис Кортни к самообману. Она никогда особо не задумывалась о слепоте Эдварда, она бесчисленное количество раз почти что говорила им об этом напрямую — а потом шмыгала носом в своей неподражаемой манере. Она, кажется, так и не поняла, что хотя Эдвард не в восторге от ситуации, он собрал свою жизнь из осколков (или, может, построил новую на руинах старой), и с ним не нужно обращаться как с ребенком. — Ну, — Джек презрительно фыркает. — Твой послужной список говорит об обратном, не так ли? И вот тогда Томас понимает, что на самом деле происходит. Вся эта история — звонки, ужин, все остальное. Они не боятся, что Эдвард может случайно навредить себе. Нет, они боятся, что он может сделать это нарочно. Снова. С прошлой попытки прошло уже много лет, и все сильно изменилось к лучшему, особенно с тех пор, как Эдвард начал писать, но это беспокойство никогда по-настоящему не проходит, — и Томас отлично это знает. Тот случай несколько недель назад, когда Эдвард сильно обжегся о чайник, был честным несчастным случаем, — но, возможно, неудивительно, что они тут развели такую суматоху. Эдвард, должно быть, тоже понимает, в чем дело, потому что тяжело сглатывает и резко бросает: — А вам-то что, даже если… со мной что-нибудь случится? Вас это не коснется. И папиного бизнеса — тоже. — Эдвард! — резко восклицает миссис Кортни. — Что ты такое говоришь? Конечно, нас это коснется! Джек желает тебе добра. Томас сносит многое от семьи Эдварда — насмешки над его рабочим происхождением, намеки на его прошлые неприятности с полицией, полный отказ признать, что они с Эдвардом любовники, чертовы звонки в три часа ночи, в конце концов, — но это уже слишком. Возможно, в глубине души Джек Кортни и желает брату добра — но как-то уж чересчур «в глубине». Джек заботится о себе, о компании, о своей матери — именно в таком порядке, — а если его брат перережет себе вены (опять, думает Томас с содроганием), Джек, вероятно, скажет: «Флаг в руки», и отойдет в сторону. Его телефонные звонки тому доказательство — если бы он действительно хотел помочь, то позвонил бы в приличное время, как нормальный человек. И Томас больше не собирается все это терпеть. — А вы, я полагаю, знаете, что ему нужно, лучше, чем он сам, не так ли? — слова слетают с губ прежде, чем Томас успевает все как следует обдумать, но позиция обозначена, и он останется ей верен. — Прошу прощения? — переспрашивает миссис Кортни. За прошедшие шесть лет она не часто видела Томаса таким. По большей части он ведет себя с ней наилучшим образом, не в последнюю очередь потому, что он чертовски счастлив быть с Эдвардом. До такой степени, что готов терпеть оскорбление за оскорблением. — Вы такие умные, — продолжает Томас, игнорируя убийственный взгляд Джека, — вы оба. Решаете, что ему следует делать, где и как жить. Эдвард взрослый человек и может сам о себе позаботиться, а если вы не в состоянии с этим смириться, то это ваша проблема. Так почему бы вам просто не оставить нас в покое? Отъебитесь! После короткого потрясенного молчания Эдвард прочищает горло: — Отлично. И этим все сказано, я полагаю. — Он берет трость и встает из-за стола. — Думаю, нам пора. Не провожайте нас, я знаю дорогу. Спокойной ночи, мама. Джек. Эдвард выходит из комнаты, и Томас следует за ним, не обращая внимания на двух людей, все еще сидящих за столом. Однако он чувствует, как Джек сверлит его взглядом, слышит неровное дыхание миссис Кортни и думает, что, видимо, пройдет еще какое-то время, прежде чем их снова пригласят в этот дом. На самом деле, он поставил бы на это свою копию «Мультфильмов Рамакерса» в отличном состоянии. В холле Эдвард останавливается и поворачивается к нему. — Ну, это было довольно неожиданно. — Он больше не кажется раздраженным и расстроенным, и это уже кое-что. — Обычно ты не такой вспыльчивый. Томасу это кажется сомнительным. На самом деле, он весьма вспыльчив, просто предпочитает прямой конфронтации сарказм и иронию. Он чувствует себя неловко из-за этой неожиданной вспышки. — Да, — бормочет Томас, потирая шею. — Извини за все... Я не собирался орать матом на твою мать. Эдвард улыбается: — Она переживет. — Вызвать такси? — До их квартиры не близко, и Томас нынче не в настроении для долгих прогулок. — Конечно, — соглашается Эдвард. Томас вызывает такси, и они выходят на улицу. Они ждут в прохладной темноте. Эдвард запрокидывает голову, так, будто может видеть звезды, — а Томас смотрит на Эдварда и думает о том, что очень устал за этот долгий день. Все, чего он сейчас хочет, — прийти домой, забраться в постель, обнять Эдварда и проспать часов двадцать. — Я не пытался покончить с собой, — внезапно говорит Эдвард. Застигнутый врасплох Томас моргает. — Что? — спрашивает он осторожно. — Когда? — Тогда, с чайником. И с дверью. — Разумеется, — смеется Томас. — Прежде всего, это были бы чертовски странные способы. — Я серьезно, — говорит Эдвард. — Я просто хочу, чтобы ты это знал. Я не собираюсь делать это снова. Не стану — ведь ты со мной. Томас вздыхает и серьезно задумывается над словами Эдварда. И понимает: это довольно опасный образ жизни — так сильно любить кого-то. Если бы Эдвард ушел от него, Томасу бы и в голову не пришло кончать с собой: он для этого слишком эгоцентричен. Хотя это определенно сломало бы его. Он бы не восстановился или на восстановление потребовалось бы очень много времени — еще одна жизнь, не меньше. Но теперь слишком поздно сомневаться: он уже ввязался — влип по уши — в то, что не может контролировать. Он ничем не примечателен, всего лишь продавец с сомнительным прошлым и страстью к странному антиквариату, но он отдал этому человеку шесть лет своей жизни и хочет отдать и все остальные. Это ни для кого не новость, и меньше всего для Эдварда, но большего Томас сейчас не может. — Я люблю тебя, — тихо говорит он, надеясь, что этого достаточно. — Я тоже тебя люблю, — отвечает Эдвард, и Томас улыбается, потому что — да, все будет в порядке. Подъезжает такси, и Томас тянется к дверце. — Пойдем домой.

Конец