Ещё един.

      Когда я был дома, ее не было там.       Легкий запах невыверенных за день духов кружил мне голову. Я повесил мокрую куртку на серый железный крючок и прошел по коридору на кухню. Бедная обстановка комнаты была выбрана мною, чтобы мало концентрироваться на еде. Скупой маленький холодильник открылся и показал свое пустое брюхо. Ничего нет, но я готовить не хочу, единственное, на что меня хватает в такой поздний час, это два жаренных яйца. Я съел их без хлеба. Я еще немного сижу на кухне, ожидая закипания чайника. Черная гуща наполнила стакан. Чай я любил, и чаепитие было моим любимым занятием, поэтому в доме всегда водились печенья и вафли.       Мне было немного тоскливо. Я не чувствовал рядом человека, с которым можно было бы поговорить, но я полностью ощущал и переваривал все свои мысли, что приносило мне удовольствие. Одиночество мне нравилось.       Когда со стороны прихожей раздались мерные шаги я уже был в общей. Скромная комнатушка, наполненная двумя-тремя гигантскими растениями, расползшимися по полу, двумя креслами – одно стояло у телевизора, другое у окна, и круглым столом для гостей. На нем стояла ваза с белыми цветами, я дарил сначала один цветок во вторник, затем два в четверг, я не хотел смотреть на приметы и обычаи. Привычки я заводил, но вскоре бросал, стремясь сменить привычный уклад в жизни. И теперь по обыкновению я должен был сидеть за книгой, но вместо этого лишь тупо смотрел в черный прямоугольник окна.       Она заглянула в комнату и увидев меня, перевела взгляд на открытую книгу, хмыкнула, ушла на кухню. Из-за постоянной занятости на работе и волонтерской деятельности у меня, а у нее семейных неразберих, мы, приходя домой не переодевались, оставаясь до поздней ночи в деловом виде. Я был в голубой рубашке с по-щегольски расстёгнутой верхней пуговицей и черном пиджаке, она в брюках и желтой кофте на белую блузу. Я зачесывал волосы назад и к вечеру был всегда лохмат, неприятно чувствуя тяжесть геля для волос, она стриглась под-каре.       Теперь, когда она пришла я не так сильно чувствовал себя одиноким. Мне нравился шелест ее брюк на кухне, ощущение того, что я могу ее видеть сквозь стены. Я не мог представить другого человека, что мог бы быть на ее месте, точнее только она и могла бы быть. Пусть даже нас бы не было в этой комнате, и мы бы сидели где-то в деревянном домишке, сапали каждый день огород, превращая наш труд в живые зеленные грядки. Пусть. Ведь суть не в интерьере и не в комнатах, суть не в мыслях и не в телах, суть в том, что я знаю, что где-то есть она, и я каким-то образом вплел себя в ее жизнь. Суть в том, что я есть часть ее.       Поужинав, я слышал, как звенит ее ложка в стакане, она не любила пить чай, но любила сладкое, она пришла в общую комнату и села в кресло у телевизора. Немного посмотрев на черный матовый экран, она отвела взгляд на полку с книгами, а затем потянулась к планшету, что был ею куплен для чтения. Пока она не успела погрузиться в чтение я мог коротко обмолвиться с нею о прошедшем дне, я начинал со странного:       – Доброе утро, – я стал говорить так всегда, ведь утро намного мягче и приятнее даже для меня самого, чем день в общем или вечер в частности.       – Утро доброе, – она поддержала, но без охоты. Видя, что скоро я потеряю ее внимание и, желая захватить его часть, я задал издевательски наивный вопрос:       – Как прошел день?       – Я была на почте, получила письмо из налоговой, одна вторая жадно требует денег, несмотря на свою раздробленность. Также успела повстречать NN, у нее все отлично, но тебе бы стоило ее навестить.       – Ей также приятно одиночество, как и мне. А ее стоический характер не даст мне ей помочь. Впрочем, я могу обязать ее своими проблемами и ждать ответной реакции.       – Мне все равно, – и она погрузилась в свои мысли, а может быть в буквы. Я улыбнулся – мне стало приятно от того, что я был одарен этой секундой разговора. То меньшее, что я от нее получал, для меня хватало. Я был пресыщен собственной грустью в тишине. Может быть даже по моей щеке скатились два зернышка-слезинки.       Когда я видел, как у нее начинали слипаться глаза, я первый вставал и уходил в свою спальню. Мы спали раздельно, по моей инициативе, мне нравилось тепло во время сна, а она любила открывать окна и спать на свежем воздухе. Есть еще больше причин, которые я бы мог описать, но большая разница в нас дает мне право сказать лишь об одной и тем закрыть вопрос.       Когда я засыпал я смотрел на полоску света из-под двери, ждал, пока она погаснет, а затем глядел на стену. Мне представлялась ее комната и тот покой, что в ней воцариться, лишь только она закроет глаза. Я чувствовал ее дыхание и от этого засыпал, растягивая сладкое ощущение усталости льющиеся от отекших ног.