Ghràidh

      Языковой барьер существовал для них только в первые недели знакомства. — Скажи «рыба».       Эш непонятливо щурится на непривычное русское слово, но начинает выговаривать по буквам, медленно, акцентируя внимание на первом слоге. Гром хмыкает: — Очень похоже, очень. Твой акцент просто поразителен, — и выхватывает из коробки ещё один кусочек пиццы.       Это перестало быть чем-то необычным с самого первого раза, когда Гром попросил сказать что-то на своëм. Скучает, видимо, по родине, по своим прошлым друзьям, но сказать об этом вслух не может. Немудрено: оказался на чужбине, где не только своего языка — и звуков привычных шипяще-рычащих не встретить. Коллеги относятся с пониманием, переспрашивая, если что-то не ясно из громовского произношения, Эш же спрашивать совсем перестал. — Ры-ба, — повторяет задумчиво, сбиваясь с собственных мыслей. — Гром, научишь своим словечкам? Хочу уметь говорить на твоëм языке.       Гром будто дёргается, и в его глазах проступает какая-то приятельски-добрая немая благодарность, которую, Эш чувствует, никоим образом не заслужил одной своей просьбой.

***

— Что ты будешь на завтрак? — Панкей… — уборщик оговаривается, заходя на кухню, но тут же с ехидством вспоминает что-то, чему Гром его учил. — Бл’ины.       Ожидаемо слышать смех со стороны газовой плиты — там охранник давно замешивает тесто под блинчики, которые уже как месяц с небольшими перерывами служат им завтраком (в том, что это так только из-за огромной любви Эша к блинам, он себе никогда не признается). По комнате разливается тягучим кленовым сиропом ленивый утренний свет восходящего солнца и бело-желтыми отблесками оседает прямо в коротких светлых волосах и бородке. Гром красивый, но он об этом ни разу не слышал, а если бы и узнал, то наверняка был бы очень смущён непрошенным комплиментом. Эш на его фоне кажется самому себе неотëсанным и несуразным, но не слишком-то волнуется по этому поводу.       Готовят они по очереди, однако в этот раз уборщик задержался на работе и свой черёд проспал, потому мистер-люблю-трудиться-эш-почему-ты-так-долго-спишь-сегодня делает всё за него. Эш уверен, что совесть не позволит ему оставлять должок, поэтому морально готовился к работе частным поваром в следующий раз, когда уже Гром будет чем-то занят. А можно просто заказать пиццу, чтобы подкупить этого большого двухметрового ребёнка.

***

— Последний раз повторяю, тебе сначала направо, потом прямо до упора, а затем снова направо — там выход и будет.       Маленький мальчик удивлённо хлопал глазами. Эш уже третий раз старался доходчиво объяснить ему, как выйти из зоны замка, параллельно до блеска вычищая шваброй ближайший участок пола. В ответ он получал только гнусавое: — Дяденька, вы на каком языке говорите? Я вас совсем-совсем не понимаю…       Что ж, придётся переходить к крайним мерам. — Гром? Объясни, пожалуйста, мелкому, как тут на выход пройти, — Эш огляделся, но ещё недавно стоящего рядом приятеля нигде не нашёл. — Гром?       На плечи опустились тяжёлые ладони, и из-за спины судорожно просипели: — Прости, Эш, здесь я тебе не помощник…       В таком виде их и застала мать мальчика; она подбежала к сыну, спешно и с некоторым подозрением оглядывая двух взрослых мужчин, один из которых вцепился во второго, а затем с облегчением сказала: — Вы работники парка? Спасибо большое, что последили за моим сыном, он такой сорванец! Извините, он плохо понимает акценты, поэтому даже не знал, что вы ему говорите.       Наспех распрощавшись, семья уходит, оставляя приятелей в молчании. — Мы для детей как инопланетяне какие-то, нужно срочно исправлять свой английский. — Да ладно тебе! — Гром отходит, крепко хлопая ладонью по спине Эша. — Видел зато, какие мы необычные? Фиг найдётся на весь Старр Парк ещё один человек с такой же крутой «р», да, др-р-ружище? — последнее слово произносит на своëм родном языке, специально рыча. — Это же значит «друг» на твоём языке, да? — Всë верно! Молодчина, учишь на ходу.

***

      Иногда Грома хотелось защищать. Огромный, действительно огромный по габаритам приятель казался Эшу до скрипа зубов светлым, добрым и маленьким (о, как же ему не нравились эти слова), хоть таким на самом деле не был. Каждая улыбка выжигалась на хрусталике глаз раскалённым солнцем, а низкий хохот заставлял смеяться в ответ. Эш не привык бежать от проблемы, поэтому однажды просто сказал себе: «Да, приятель, ты чëртова катастрофа, тебе нужно разобраться с этим», но Гром, зовущий вместе посмотреть шипящий какими-то фразами телевизор или выпить по рюмке, никоим образом не способствовал улучшению ситуации. — О чëм задумался? — Гром зашëл в будку с камерами, где они оба сидели в свободное время, и лениво почесал затылок.       Эш обернулся, глядя на друга. Всё такой же добряк, будто пëс дворовый, когда ему кость кинешь. Поморщился тут же от сравнения и поспешно упёрся взглядом в камеры, чтобы ненароком не улыбаться слишком мягко. — Да так, ничего важного, не беспокойся.       Каждый свободный вечер по привычке занимало совместное времяпрепровождение. Иногда Эш чинил что-то, Гром сидел рядом и наблюдал, а иногда Гром затевал вечер масштабной готовки и друзья варили, коптили рыбу для пива или солили грибы по его рецептам. Стоит признать, в таких вещах охранник оказался мастером.       Сегодня они выбрали самый ленивый из вариантов: оба пристроились на узком диване и развалились как придётся, чтобы подремать перед телевизором. Эш не понимал любви приятеля к телевизионным программам, но полежать вечерок был не против. Постоянно клонило в сон и хотелось прилечь прямо там, и со временем он перестал отказывать себе в этом.       На экране женщина тревожным тоном говорила о политике, затем какой-то комментатор уверенно заявлял о будущей победе футбольной команды и разочарованно кричал, когда всë оказалось наоборот; Эш дремал, закинув голову на протянутую по спинке дивана руку Грома. Руку. Грома? — Черт возьми! — уборщик резко сел прямо, уставившись на друга. Тот смотрел на него в ответ. — Почему ты меня не разбудил? Сколько я так на твоей руке провалялся?       Гром сощурился, улыбаясь: — Будет тебе. Мне удобно, — он лениво потянулся, раскидываясь ещё сильнее, и шершавой ладонью случайно провёл по чужому плечу. — Ну и жарища в квартире. В майках сидим, а всë равно потею как свинья.       Телевизор продолжал шуметь на фоне, но шестерни в голове Эша точно крутились громче. Он сжал переносицу пальцами, поднимаясь с дивана: — Я открою окно, — «И мозги себе открой проветриться, идиот». — Могу до магазина сходить, тебе принести чего? — Не стоит, у нас сегодня долгожданный выходной, — Гром похлопал рукой по освободившемуся рядом с собой месту. — Отдыхай, мы это заслужили.       Эш точно не заслужил погибнуть от стыда за самого себя. — Уже иду.       Когда засыпаешь, невольно начинаешь нести чушь, если тебя вдруг начнут будить. Когда будишь засыпающего Эша, он начинает говорить на гэльском.       Рука, на которую около двадцати минут назад вновь опустил голову друг, изрядно затекла, и Гром изо всех сил пытался найти способ убрать её, не разбудив уборщика. Ничего придумать не смог, поэтому просто притянул спящего ближе к боку, не слишком аккуратно, чтобы тот не заметил, зато весьма действенно — рука наконец освобождена. Эш завозился, забормотал что-то под нос, во сне почесывая живот. — Я тебя не разбудил? — спросил как можно тише, мысленно благодаря себя за то, что умудрился выключить свет заранее. — Сhan eil. Oidhche mhath, a ghràidh.       Гром хмыкнул, закрывая глаза. Об этих шотландских обращениях к друзьям он обязательно спросит утром.