Алекситимия

      Яркие фееричные вспышки перед глазами — своеобразный фейерверк невозможного коктейля из возведённых в предельную степень чувств и оглушительных ощущений — и последующее ранее охватившей, как все еще дрожащее и чувствительное тело, так и неспешно проясняющееся сознание эйфории опустошение — отвратительное и крайне унизительное, но уже такое досконально изученное, даже привычное, что мерзкое и липкое, до омерзительной горечи в глотке рациональное состояние стыда и отвращение к себе же самому, издевательски преследующие Нираги ещё с несколько суток после первого десятка подобных инцидентов, осуждающе не напоминают о своём существовании и некогда приоритетном значении, насильно похороненные где-то на задворках существующей оболочки, временами неуверенно пытающейся величать себя человеком. Спутанные, возможно, немного длинные для мужчины двадцати пяти лет — или около того, к чему вообще этот бессмысленный подсчёт муторных и однообразных лет, приближающий к неминуемой смерти? — волосы небрежно разбросаны по сбившейся подушке с едва заметно посеревшей от множества стирок старой наволочкой; натурально чёрные пряди обмотаны вокруг аристократично стройного, сильного кулака и болезненно натянуты. Так, что аж до звёзд перед глазами и ощутимо закушенной губы. Вымотанный и взмокший мужчина устало упирается острым подбородком в мерзко скрипучую постель, еле удерживая заметно подводящее тело на дрожащих коленях в весьма однозначной позе, пока его циничный и сволочной названный бывший враг хоть и остервенело, но так механически долбит его — кончившего уже как пару до невозможности долгих минут назад — банально справляя нужду в, кажется, к сожалению, необходимой разрядке. Обыденный пятничный вечер, от часто сменяющихся и доступных партнёров Сугуру успел отвыкнуть в смертоносно свободном Пограничье, предпочитая им смазливого, чрезмерно умного парня с привлекательной задницей и личиком. Чтобы лишний раз не париться.       Нираги искренне презирает себя за то, что по одному только красноречивому взгляду, самодовольно бросаемому откуда-то из толпы — холодному, безликому, скучному — беспрекословно исполняет любую прихоть, наслаждаясь давней грязной фантазией, от которой отказались бы и самые отважные девочки по вызову даже за дополнительную плату.       Чишия дышит чересчур ровно и просто — скучающе и флегматично, в собственной удобной и привычной манере. Уязвимым острым слухом не улавливаются выбивающиеся из обусловленной нормы шероховатости голоса и хрипы, когда всё ещё не зажившая рана, поперёк пересекающая выпирающие рёбра, простреливает резкой, с трудом терпимой болью, пару раз особенно безжалостно толкаясь внутрь идеально узкого и покладистого, со свистящим, звучным выдохом спуская в презерватив, не обращая никакого внимания на слабо дёргающегося от малоприятных ощущений партнёра. Лишь бы не создавать ненужного физического контакта — лишний раз не прикасаться к влажному телу, ледяной парень скоро скатывается с Нираги и садится на постели, опуская ноги вниз, бережно придерживая травмированную грудину. Конечно же, спиной к Сугуру. Только бы не смотреть на того за ненадобностью. Пустая трата зрения, по мнению Шунтаро. По мнению, за которое любой хоть немного здравомыслящий человек, как минимум, косо взглянет и осудит про себя, как максимум, не постесняется разбить ему лицо. Любой, но только не Нираги Сугуру — хотя, подобное желание возникает излишне часто. Мужчина долго восстанавливает дыхание, лёжа на животе и брезгливо морщась от неизбежно остывшей под ним лужицы собственной спермы, невольно зависая на какой-то мифической точке пустыми гиацинтовыми кристаллами.       Фантастически красочный и насыщенный не испытываемым ранее удовольствием секс каждый раз оставляет после себя премерзкий привкус безнадёжности и опустошения, ядовитыми ртутными шариками перекатывающийся по языку — жгущий и медленно убивающий.       — Долго ещё тупить будешь? Проваливай, — мужчина небрежно расталкивает хирурга — если верить словам неожиданно постоянного партнёра; что, к слову, стоит делать очень аккуратно и избирательно — глядя на того выжидающе, с немного вскинутыми бровями. — Шлюхи сообразительней тебя будут, уходят сразу.       — Я на элитную проститутку не тяну, Нираги, — голос противно певучий и отсутствующий, сорванные связки дерут горло Сугуру, нуждающегося хоть в капле какой угодно жидкости.       — Почему же? — истинное мастерство если не пропускать мимо ушей оскорбительные насмешки блондина, то, как минимум, раздражаться не до состояния необузданной ярости Нираги освоил уже давно, так что едкие комментарии не задевают, ему всё равно, ему почти всё равно, — Ты точно будешь симпатичней тех девочек, что приезжали ко мне, к примеру, на позапрошлой неделе. С таким-то умелым ротиком, мне иногда кажется, что вы из одного профсоюза.       Отчаянный блеф и ничего более. Никаких проституток, девушек, по крайне детской наивности пожалевших обожжённого мудака и оказавшихся удачно снятыми в любом наименее отвратном баре на окраине города — никого, кроме симпатичного хирурга в одинокой постели — той, что используется исключительно ради секса, так как поспать и на диване в гостиной можно, до туалета не так далеко, да и до кухни, если приспичит выхлебать в одно рыло пару бутылок ледяного пива из старого холодильника — давненько уже не было никого. Чёртов пацан со своей смазливой мордашкой, что так восхитительно смотрится измазанным в сперме. Похабщина и высшее из извращений для большинства, но истинное искусство для мужчины — сексуальность своеобразного абстракционизма. Сугуру часто кончает ему на лицо, с особым обожанием наблюдает за подолгу распутывающим свои слипшиеся длинные волосы Чишией.       Столь явное помешательство Нираги нервирует. Неизвестные, но настойчивые чувства ощущаются неправильно, инородно. Уткнувшись лицом в отдающую сыростью подушку, раздражённо прикрывает глаза и вновь отвергает навязчивое помутнение, а вместе с ним и сам объект иррациональных ощущений.       — Странно, — Шунтаро показательно наигранно задумывается, медленно и осторожно поднимаясь с постели, ничуть не стесняясь своей наготы — стыдиться красивого тела глупо, тем более перед человеком, что уже успел изучить его вдоль и поперёк. — Я то думал, убогому клиенту поставляют таких же убогих девочек. Какое бессмысленное расточительство приемлемого «товара».       — Сходи на хуй, уёбок, — мужчина нервно ведёт плечами, бросая на юношу взгляд без какой-либо понятной эмоциональной окраски, и резко встаёт, невольно забывая о травме, что существует с ним уже с десяток-другой дней — как выписался из больницы, буквально, сбежав от непривычного ухода, хоть и механического, искалеченное под обломками зданий бедро периодически подводит своего разваливающегося по частям хозяина — разнеженный недавним удовольствием.       Твёрдая и прохладная поверхность, застеленная гладким светлым линолеумом, — как не хватает старенького ковра с жёстким ворсом, на днях близко познакомившегося с китайской кухней из новенького ресторана в конце улицы и неизбежно отданного в химчистку, — предсказывает Нираги парочку лишних синяков и ссадин. Падение хоть и смачное, к слову, стоило бы хоть немного повозмущаться, чисто ради приличия, основная причина дискомфорта, если не сказать адской, практически нестерпимой боли, заключается не в нём. Искалеченную ногу словно пронзает тысяча игл, мужчина корчится, упорно смаргивая рефлекторно выступившие слёзы, безуспешно пытаясь подняться, вернуться обратно на постель, и шипит сквозь зубы, устало возводя к потолку глаза.       Невозможно больно. Как вчера, как неделю назад. Кажется, как и всю его жалкую жизнь. Вспомнить хоть один день без едва терпимой боли не представляется возможным. Отвратительный шрам на половину бедра, скрывающий за собой явную недостачу мышц, предусмотренных базовой комплектацией, мерзким клеймом собственной слабости отпечатывается на бледной коже.       — Живой?       Блондин озадаченно смотрит на своего партнёра, незамедлительно обходя постель, опускаясь на колени рядом с корчившемся от боли мужчиной. Чишия знает про ногу, помнит о постоянной боли, которая бывает настолько сильной, что несчастный обладатель подобного дефекта и вовсе не может сдерживаться. Ящики прикроватной тумбочки оказываются вывернуты уже через пару секунд промедления, а оранжевый пузырёк с викодином в руках, спешно и ловко открытый достающим сразу три таблетки хирургом. Пока Нираги на сухую глотает обезболивающее, молодой врач не без усилий усаживает его обратно на противно скрипучую кровать, бережно проходясь кончиками пальцев по уродливой неровности, что так ненавидит её обладатель.       Расслабленно сидеть на коленях перед Нираги Сугуру — неплохим и весьма востребованным разработчиком игр и просто отвратительным человеком — самое комфортное и непозволительное для Чишии положение. Гладкая щека прижимается к здоровому бедру мужчины, что нервно перебирает светлые пряди, смотря куда угодно, только не на парня.       Такое единение кажется чересчур интимным для обычных сексуальных партнёров. И Нираги выводит из колеи то, как легко и приятно ему сидеть именно так, не вспоминая о боли, заглушённой викодином, в чём он себя упорно убеждает; не думая о работе и сложном и отвратном прошлом.       — Мне больно и блядски стыдно, — Нираги разрывает напряжённую тишину хриплым, уязвлённым шёпотом, странно удивляя замершего на месте Чишию, упрямо отводящего взгляд от впервые откровенного мужчины. Говорит с придыханием, неловко запинается и надрывно замолкает, яростно погружаясь в некий транс, — Я в вечной агонии, и моя ежесекундная боль — самое ебаное и бессмысленное состояние, которое я тупо не могу объяснить. Я понятия, блять, не имею, что за хуйня творится со мной с момента, как я проснулся в той грёбаной больнице.       Нираги сконфуженно смотрит в окно, нарочно отвернувшись от своего близкого врага, и восстанавливает дыхание. Осознание сказанного обрушивается на голову непосильным грузом, втаптывая и без того смущённого собственным откровением в грязь — метафорически; буквально же — он неожиданно обнаруживает у себя катастрофически несвоевременную неспособность даже пошевелить пальцами, не то, что постыдно сбежать от невозможно понимающего, но ледяного и пустого взора раскосых карих глаз — безумно прекрасных и жестоких. Подальше от столь неловкого и совершенно необязательного разговора.       — Отдохни. Ты устал и плохо понимаешь, что делать дальше. Это нормально. Особенно, после такого травмирующего происшествия.       Чишия вновь игнорирует проблему, упорно избегает обсуждения общего мерзкого прошлого, состоящего из постоянного жёсткого противостояния, невообразимых бывалых эпизодов, едких и жалящих насмешек и отвратительной гнили, сочащейся из грязных рубцовых ран, ловко скрытых за наплевательской бравадой. Они никогда не обсуждают Пограничье — негласное табу — и ссылаются на общие иррациональные страхи и ущербность собственного бытия. Невозможное «долго и счастливо», как у нормальных людей, ехидно глядит из-за угла, разгораясь громким оскорбительным смехом, скрываясь за серой бетонной стеной каждый раз, стоит лишь подумать о том, чтобы просто посмотреть в его сторону. Нираги и не собирался как-то воздействовать на своё бренное существование, а «буду жить иначе» Чишии хватило от силы на пару жалких дней, вновь уступая место бывалой бессмысленности и скуке, затягивающей на тонкой, бледной шее уродливый галстук на манер крепкой петли из пеньковой верёвки.       Всё дело в том, что они ненормальные. Никогда ими и не были, а начинать, увы, поздно. Многочисленные травмы намертво въедаются в искалеченную парочку, переплетаются друг с другом уродливыми щупальцами и вызывают около наркотическую зависимость — удушающую и нездоровую, но, кажется, имеющую смысл.       Дверь в навечно холостяцкую квартиру закрывается безлико и жалко, где-то на периферии покалеченного сознания колеблется мерзкое предположение о собственной абсолютной ущербности. Чишия уходит элегантно, на иное он просто не способен. Уходит, оставляя за собой шлейф из дурманящего аромата едва уловимого адеколона — лаконичного и строгого — и ворох невысказанных слов, которые никогда не будут озвучены.       Чишия уходит, но обязательно вернётся. Трахнет Нираги до мелко дрожащих ног, одарит раненого и брошенного всеми пса необходимой больной лаской, залезет в самую душу, нацарапав своё имя на внутренней стороне век, и снова уйдёт.       Так было всегда, и так будет.       Между ними нет места высоким чувствам. Это не наивно детская симпатия, не любовь в самом яростном и привычном из своих проявлений. Сжигающей изнутри ненавистью назвать те эмоции и чувства, что оба испытывают, язык не повернётся. Зависимые от общей страсти, постоянного соперничества и своеобразной нежности, которую смеют проявлять лишь наедине. Зависимые от эмоций. Зависимые друг от друга.       Между ними только болезненное удовольствие, кричащая тишина и привкус горькой радости на губах.