Перед последним рывком

      В тёмных глубинах адских пещер вдруг забрезжил какой-то неземной неоновый свет, когда двое мужчин шумно поднимались на дряхлом подобии лифта в пугающую неизвестность. Наконец лебедка с противным и пугающим скрипом остановилась. Джейсон выглянул первым, в привычном, отточенном до автоматизма жесте возводя оружие, озираясь по сторонам. Салим светил фонариком, выхватывая лучом света самые темные места, показывая напарнику, куда стоит направить дуло. Спустя пару минут такого обследования они всё же облегченно выдохнули и вышли на плато. Остановились в метре от края обрыва, посмотрели на открывающийся вид. Ужасающий до скрученного желудка и при этом восхищающий, он притягивал их взгляды. Громады гор с налипшим светящимся мхом (или какой-то другой инопланетной хернёй), невиданные даже для прогрессивной Америки сооружения. Они были уверены: там дальше логово тварей. Огромные коконы или бесконечно рожающая матка, как у насекомых, но точно нечто ужасное. Сейчас же они не думали об этом, открывшийся вид заставил ошарашенно опустить руки, вытаращить глаза и с открытым ртом рассматривать бесконечные скалы, расплывающиеся в тумане, незнакомые земной науке растения и причудливые высеченные на камнях не то обычные орнаменты, не то странные нажимные механизмы—проверять не стали.       —О, Аллах…       —Да уж, ну и пиздец.       Салим скривил лицо. Его всё ещё подергивало от грязных речей американца, но возражать не было ни желания, ни смысла. Колчек больше не угрожал его пристрелить, это уже отлично.

***

      —Джейсон, давай отдохнём немного, потом пойдём дальше.       Старший лейтенант согласился. Они отошли подальше от края, сняли тяжеленные рюкзаки и уселись на твёрдую каменную породу, приложившись спинами к стене пещеры.       —Сколько мы уже здесь?-спросил Джейсон.       —Я не знаю. У тебя же есть часы.       —Они пали смертью храбрых,—он поднял руку, демонстрируя разбитый циферблат. На нём не осталось даже стрелок. Ещё бы, Колчека неплохо приложило о камни, странно, что он ещё и руку в добавок не сломал.       Осман предположил:       —Я думаю, часов 15.       Джейсон качнул головой, принимая такой ответ, затем полез в свой рюкзак, достал флягу и прислонил к сухим губам.       —Да блядь!—он устало швырнул руку с пустой бутылкой об пол,—У тебя есть вода?       Осман потянулся в большой карман на брюках и выудил оттуда флягу, протянул товарищу. Джейсон осмотрел её: на привычном цвете хаки рисовалась сделанная будто замазкой надпись на арабском. Из этих каракуль он понял только одно слово-Аллах, оно часто встречалось на стенах улиц Багдада и в предсмертных записках шахидов. Он ткнул в неё пальцем:       —Что здесь написано?       —Да приведёт Аллах мою душу к свету.       —Глубоко,—то ли с ноткой сарказма, то ли серьезно проговорил мужчина прежде чем с животной жаждой прижаться к горлышку фляги и сделать два глубоких глотка, потом отдал жидкость хозяину и снова порылся в глубине рюкзака, выудил оттуда бумажный свёрток и полиэтиленовый пакет.       —Что это?       —Наш ужин.       В бумагу был завёрнут оставшийся от прошлой трапезы зерновой хлеб, в пакете лежали пакетики с арахисовой пастой, а в самом низу осталась горсточка изюма и пострадавшая от иракского зноя шоколадная конфета. Это всё, что осталось от сытного сухпайка морпеха по прошествии долгих часов. В прочем, в таком положении это был отличный за счёт своей калорийности обед.       Салим улыбнулся, предчувствуя, как его желудок наконец перестанет быть пустующим. Ему-то не повезло остаться без своих припасов и снаряжения после боя с кровососами.       Джейсон разломил хлеб на две равные части, протянул одну из них Салиму.       —Спасибо,—он принял пищу из его руки, напоследок коротко сжав кисть в благодарном жесте.       Следующие несколько минут были посвящены тому, что мужчины выгрызались в хлеб, поливали его арахисовым маслом, присыпали изюмом и снова вгрызались, чувствуя, наконец, на языке приятную и такую знакомую сладость вместо песчаной пыли и крови.       Джейсон заметно расслабился. Он лёг, предварительно положив под голову рюкзак, а под бок-ставший родным автомат М4. Салим последовал его примеру, но голову за неимением чего-то мягкого и отделяющего его от холодного камня,положил на свою руку. Колчек это заметил, привстал и двинул импровизированную подушку посередине.       —Клади бошку. Прикинь, как тупо будет умереть в логове вампиров от простуды.       Оба тихо засмеялись. Салим улёгся. Размер рюкзака величиной не балует, так что между их головами всего сантиметров 30 расстояния, а плечами военные и вовсе упирались друг в друга. Смотрели вверх и не могли найти свод пещеры, как будто они на самом деле на земле и любуются ночным небом. Даже звёзды были, в виде зеленоватых светящихся точек неизвестного происхождения. Стало вдруг спокойно. Словно и не было никакого кошмара. Будто Колчек не видел проткнутого насквозь сталагмитом полковника Кинга и не зажимал рот Рейчел, уже мисс, а не миссис Кинг, чтобы она своей истерикой не привлекла тварей. Будто Салим не поднимал портмоне своего командира из лужи ещё теплой крови и не всматривался в подернутые красными разводами фотографии семьи покойного начальника, думая о том, как он будет объяснить им, почему не защитил его. Будто они не могли быть заживо съедены или превращены в зомби в этом проклятом шумерском храме.       Внезапно американец нарушил доселе гробовую тишину:       —Салим, что ты будешь делать, когда мы выберемся?       —Я…приду домой, к сыну.       —Семейный человек, да?       —Да, но вся моя семья-это только я да мой сын.       —Жены нет?—не самый тактичный вопрос, но, возможно, это последний человек, с которым он говорит, так что Салим всё же отвечает спустя десяток секунд.       —Ушла. Не смогла стерпеть, что я постоянно в командировках, сказала, что война стала мне дороже её самой и нашего сына. Сбежала.       —Сочувствую,—только и смог вымолвить Джейсон.       —Всё в порядке, мы живем хорошо,— в порыве откровенности он полез в нагрудный подсумок и выудил оттуда фотографию, на которой был изображён молодой юноша, в его чертах лица Колчек увидел сходства со своим собратом по несчастью,—Это мой сын, Зейн, ему 18. Он поступил в университет в Лондоне. Хочет быть врачом,—немного помолчав, прибавил,—Я не могу умереть тут, у Зейна есть только я, не могу его оставить,— слова прозвучали с толикой отчаяния. Старшему лейтенанту знаком был такой тон. Он часто слышал его по долгу службы.       Случалось, что под прицелом солдат вёл ничего не понимающую покрытую женщину в подсобку их наблюдательного пункта и заставлял раздеваться, доказывать, что она не обвешана тротилом. Он не знал, что она там лепетала по-арабски, но по голосу бессознательно понимал: она в ужасе.       Отчаяние звучало из уст маленького ребёнка в день инцидента на КП. Он пытался забыть тот самый случай, ругал сержанта Кея за сопли на рабочем месте, но во снах его догонял вопль пацана, что крутился вокруг лужи крови и хватался за края одежды убитой женщины. Потом он спросил у Рейчел, что означали те крики, она, видя замученное состояние лейтенанта, сначала пыталась сделать вид, что не понимает, но соврать под цепким взглядом подчиненного у неё не получилось, так что она всё же нехотя, с опаской, перевела:«Вставай, мама».       Джейсон слегка тряхнул головой в попытке отогнать воспоминание, стал искать, за что зацепиться взглядом. И нашёл: когда Салим доставал фото сына, вместе с ним случайно вытащил ещё какую-то бумажку, и она бесшумно упала на между рук солдат.       Американец взял её двумя пальцами: тоже фотография. Какой-то молодой мужчина, одетый в парадную форму иракской армии, на обороте выведена надпись и проставлена дата «06.03.1991». Видимо, очень дорогая, раз хранится в одном месте с фотографией сына.       —Кто это?       —Мой лучший друг, бывший сослуживец. Оставил мне, когда переводился в другой гарнизон.       —Что тут написано?—американец указал на строки на обратной стороне. Салим почему-то смутился, когда ему предоставили эту вещь, но потом усмехнулся на просьбу напарника и заговорил на арабском.       —Мда. Нихуя я не понимаю ваш язык.       Впрочем, Колчек приврал. Он расслышал, как иракец произнёс «Аллах» и невнятное «хабиби».       —А ты, Джейсон?       —Что?       —Что ты будешь делать, когда мы спасёмся?       Он пытался сформулировать ответ, пытался придумать, чем заняться по возвращении из этого ада. Но правда в том, что он и сам не знал. А когда лейтенант Колчек теряется в собственных мыслях, то начинает кидаться ядовитыми усмешками:       —Ну как тебе сказать, буду сидеть в офисе ЦРУ, подписывать бумажки о неразглашении всей этой хуйни, которую мы тут увидели. Потом буду сидеть на допросе и рассказывать, с какой стати я закорешился с солдатом Саддама. Может даже посадят за гос измену.       Вдруг ему самому стало тошно от своего сарказма. Впервые за долгое время ему захотелось открыться, пусть даже человеку, которого он знает меньше суток. Пусть если это один из иракских военных, которых он, Колчек, приехал убивать.       —Я понятия не имею, Салим. Мне не к кому вернуться и некуда идти. У меня-то в карманах не фотографии родных и близких, а разрывные патроны, и эта блядская война-всё что у меня есть в мои 30 лет.       —Расторгни контракт, начни новую жизнь, как это сделал я.       —Так хули ты тогда оказался тут в форме и с оружием?       Салим тяжело вздохнул:       —Я уже уволился. Но по контракту я обязан дослужить срок. Мне оставалась пара месяцев до ухода из армии.       —Блядь, не повезло…       —Так вот, про начать заново: тебе всего 30, не 40, как мне. Всё ещё впереди.       Тот лишь зло хмыкнул.       —Знаешь, проблема в том, что армия-это то, чему я жизнью обязан. В прямом смысле. Если бы я туда не пошёл, то уже сдох бы на хате своего дилера с иглой в вене.       Джейсону странно было признавать, но ему всё это нравилось: ежедневные тренировки до потери сознания, строжайшая дисциплина, куча людей выше его по статусу, которые могли помыкать им, как хотели. Всё это-ничто по сравнению с тем, что он знал, что приносит пользу, что он настоящий патриот и часть чего-то большого, того, откуда его никогда не прогонят и где похвалят за старания. И когда его повышали, он думал: «Они всё-таки считают меня хорошим человеком». Только вот он не учёл, что, когда ты военный, всем срать, какой ты, лишь бы выполнял приказы и достигал поставленных задач. А выгонять одного из немногих достаточно отбитых для самых опасных миссий никто не хотел, даже если это был наркоман в завязке. Но Джейсон не позволял себе об этом думать.       —Я разрисовывал эту кепку,—он ткнул в надпись «remember 9/11» на головном уборе,—с чувством, что я готов на всё ради своей страны, да я даже в эту гребаную пустыню летел с предвкушением, как порву ваши иракские жопы и найду склад с химоружием, отомщу за близнецов. Только правда в том, что о теракте я узнал только спустя пару дней, когда меня нашли в притоне, чтобы вызвать на учения; я там проводил свой, мать его, отпуск,—опять горькая усмешка,—Так что из армии мне только одна дорога-в могилу.       Осман, признаться, был поражён откровениями Колчека. Он не знал, что сказать. С одной стороны, он восхищался им как эффективным солдатом и патриотом своей страны, готовым на всё, но с другой, не мог избавиться от наваждения, что перед ним не крутой бесстрашный морпех, а героинщик, трезвость которого держится лишь на пиздюлях от начальства, а самооценка-на словах «хорошая работа, лейтенант Колчек».        Впрочем, он был прав, и Джейсон это тоже знал. Знал, но очень не хотел признавать, потому что тогда ему снова было бы очень больно и рука сама тянулась бы к телефону выискивать, кто может доставить ему новую дозу. Поэтому он заглушал эти мысли полетами на вертушке, светошумовыми гранатами, автоматными очередями и, если повезёт на задании, одобрительными криками и похлопываниями по плечам от товарищей.       —То ты говоришь, что война спасла тебя, то говоришь, что она тебя уже достала. Неужели засомневался в своих идеалах?       Внезапное напряжение Джейсона выдали желваки, проступившим от сильно сжатой челюсти.       —Знаешь, Салим, сейчас самое время тебе заткнуться нахуй,—голос стал грубым и холодным, с ноткой нарастающего бешенства на последнем слове.       —Я не…       —Я, блять, серьёзно, скажешь хоть слово–я тебя пристрелю,—рявкнул он эту фразу, кажется, в сотый раз. Салим так часто слышал эти слова, что уже перестал их воспринимать как реальную угрозу; он понял: это был показатель того, что Джейсону надавили на больное место, и он даже знал, на какое именно.       Он тихо спросил:       —Это из-за того, о чем говорил твой друг?       Но Джейсон молчал. Он повернул голову в противоположную от Салима сторону и хрустел пальцами.       —Я же вижу, что тебя это мучает.       Снова нет ответа. Несколько принужденных минут они лежали, пытаясь унять собственное напряжение. Колчек всё-таки сдался и шумно выдохнул, посылая эхо:       —Блядь…Короче. Мы дежурили на КП, его ранее уже атаковали смертники. В толпе я увидел женщину в хиджабе, у неё были огромные пакеты. Я действовал согласно протоколу: приказал ей остановиться. Но она продолжала идти. Тогда я опять крикнул, ещё громче. Всё равно шла, даже как будто ускорила шаг. Я заорал, чтобы люди вокруг услышали и сказали ей остановиться. Ноль результата. И я отдал сержанту Кею приказ-стрелять на поражение. Он начал пререкаться, типа вдруг она просто не слышит. Он слишком мягкий, не стал бы этого делать, а я не мог позволить взорвать там бомбу ещё раз. Тогда я отобрал у Ника винтовку и выстрелил сам.       Тут он тяжело сглотнут и прикусил нижнюю губу. Салим посмотрел на него: из-под козырька кепки вдаль смотрели карие глаза, зрачки сужены, какой-то неестественный блеск постепенно наплывал на них. «Слёзы?»–подумал Осман и отвёл взгляд, чтобы не смущать Джейсона и дать ему договорить. Голос Колчека приобрёл хрипотцу и стал тише.       —Я пальнул ещё несколько раз в воздух, чтобы все улеглись. Надели саперное снаряжение, оцепили периметр, пошли осматривать. И знаешь, что у неё было в сумках?—он посмотрел на Салима, обращаясь к нему, и из застеленных пелёной глаз от наклона головы выкатилась слеза,—Там были продукты. А потом мы её раздели и увидели, что она была в наушниках. Поэтому не останавливалась.       У Салима сжалось сердце. Он сам не понял, из-за чего: то ли от рассказанной Джейсоном истории и стоящей перед глазами картины убитой женщины, то ли от сочувствия к американцу, в глазах которого он углядел смертельную тоску и невероятную ненависть к самому себе.       —Джейсон, ты не ви…       Его снова перебили:       —У неё был сын. Когда мы к ней подошли, рядом сидел пацан лет 8, пытался ее растормошить, прижимал руки пониже груди: я почти попал ей в сердце, вот сюда,—он показал рукой на нижнюю часть рёбер, слева под рукой.       Он почти положил ладонь обратно себе на живот, но её внезапно перехватил Салим, скользнул под локоть, касаясь пальцами внутренней стороны плеча.       —Ты не виноват, Джейсон.       Тот попытался состроить свою фирменную ироничную улыбку, говорящую «Ну да, конечно», но от движения мышц лица из глаз пролегли по щекам две мокрые дорожки.       —Я отнял у неё жизнь. Вот у кого всё действительно было впереди,—голос дрожал, как и сам лейтенант,—Ты сказал, что боишься умереть, что Зейн тогда останется без отца. А я вот взял и оставил того мелкого без матери. И с тобой бы, сука, так же поступил.       Ему стало до жути мерзко от самого себя, от того, что он расплакался, рассказывая о том, как убил невиновного человека и оставил сиротой её сына, как будто он жертва во всей этой ситуации. «Гребаный протокол, гребаная война, гребаный Колчек»,—крутилось в его голове и он ощущал сильную потребность, чтобы ему хорошенько съездили по лицу. Или сбросили с этого чёртового обрыва, чтобы больше никто не увидел старшего лейтенанта морской пехоты таким жалким. Он протянул руки, чтобы закрыть лицо, но Салим его остановил:       —Не надо закрываться. Иди сюда,—и обнял Джейсона, подтянув его так, чтобы тот оказался на боку.       —Да иди ты нахуй,—упёрся руками в грудь напротив.       —Джейсон, тебе станет легче, правда.       Морпех предпринял жалкие попытки выбраться из захвата, но так давно невиданная поддержка и скопившееся от случившегося в пещерах отчаяние выкрутили тумблер его эмоций на максимум, и он сам схватился за бронежилет Салима, как за спасательный круг, прижавшись головой к его груди, издавая дерганое дыхание и шмыганье носом. Салим лишь тихим голосом повторял: «ты не виноват, это случайность», крепко держа американца за спину, иногда водил по ней рукой, пытаясь расслабить напряженное тело, и Джейсон стал всхлипывал, а потом и вовсе беззвучно рыдал, жался ближе и сам же задыхался от тесноты, шумно вбирал воздух лёгкими и потом в несколько коротких сокращений диафрагмы выплёвывал его. Перебирал трясущимися пальцами подсумки, петли и крепления на Салиме, пытаясь найти, за что ухватиться, чтобы не потеряться в этой безудержной истерике, не прорезать относительную тишину своим голосом. Для него молчаливо поплакать было непозволительной роскошью, которую иракец всё же смог ему подарить.       Минут через 5 он затих совсем, отлип от мужчины и сел, пряча лицо в грязных ладонях. Было стыдно. Очень стыдно. Это был первый раз, когда он рассказал кому-то эту историю от начала и до конца, без саркастичных комментариев и постоянных прерываний на поговорить на отвлеченные темы. И первый раз за несколько лет, когда он плакал. Даже когда его нещадно глодала вина, он не был способен на что-то менее гадкое по отношению к себе, кроме как кинуть в зеркало гневное «урод, блядь» и уйти в тренажёрный зал. Дошло до того, что на первое после того злополучного дня задание он взял оружие с самой сильной отдачей, что смог найти, сказал, что хочет поэкспериментировать и проверить свою форму. Сослуживцы удивлялись, как он умудрялся ровно высаживать длинные очереди, если при каждом выстреле в плечо бьёт с такой силой, что дай бог не вывихнуть. Вернувшись потом на базу, он долго рассматривал здоровую тёмную бордово-фиолетовую гематому размером на пол плеча, ключицу и верхнюю часть грудной мышцы, давил на неё, отжимался, мыча в стиснутые от боли зубы. От начальства на следующий день получил пиздюлей за бессмысленную растрату патронов и неразумный риск для физической формы. Заставили поменять оружие обратно на комфортное, самого приставили к многодневной бумажной работе. Колчек считал часы до дня, когда военный врач даст добро на возобновление нагрузок. Всё-таки никто не хотел, чтобы тот у того в разгар боя дернулась рука.       Раньше память о том страшном дне витала обрывками вокруг Джейсона: обрывок крика, обрывок растекающейся крови, обрывок лица с гримасой боли; сейчас же это всё составилось в, пусть страшную, но цельную картину, пазл сложился. Теперь он мог хотя бы что-то с этим сделать. Но это потом, когда выберется отсюда и избежит тюрьмы. Сейчас же он сидел, отвернувшими от Салима и перебирал в голове, что можно сказать после такого проявления слабости, чтобы не потерять свой образ «лучшего из лучших».       —Дай воду.       Осман снова протянул флягу. Джейсон сделал глоток, смочив обсохшую гортань, вылил немного воды на руку, растер её по лицу, размывая солёные дорожки и налипшую грязь, вытерся шемагом. Он неприлично долго забалтывал крышку, решаясь на разговор с компаньоном. Наконец повернулся, возвращая воду.       —Ну что, лейтенант Осман, считаешь меня мелким американским ссыклом?       —Нет, Джейсон. Тебе не должно быть стыдно за свои эмоции,—он явно чувствовал, что за шутливой манерой морпех скрывает крайнюю степень неловкости.       Колчек поднял ладонь в предупредительном жесте:       —Слушай. Спасибо, правда, мне знатно полегчало после того, как я обслюнявил тебе броник. Но меня тошнит от твоих приторных речей. Уж извиняй.       —Хорошо, я тебя понял.       —Славно.       Салим тоже сел, поравнявшись с Джейсоном.       —Ты не хочешь ещё сильнее убить меня после того, что я рассказал?       —Нет.       —Почему?       —Ну, твои действия были весьма разумны. Не всё в этом мире зависит от тебя, не за всё стоит брать ответственность.       —И не считаешь, что все американцы- уроды, которые вторглись на твою землю и заслуживают гореть в аду?       —Нет.       —Если бы ты убил американку, которая не останавливалась, потому что не слышала, я бы точно размозжил твою голову,—он бы однозначно ни за что не тронул Салима после всего, что они вместе пережили. «Semper fi» распространялось не только на коллег-американцев и долг родине, но и на тех немногих людей, которые заслужили доверие Джейсона. Он говорил, что размозжил бы Салиму голову, он на самом деле, так на его замысловатом языке звучала бьющаяся в мозгу мысль: «Мне нужно размозжить голову за то, что я сделал».       —Это несравнимые ситуации.       —Ты не патриот?       Осман нахмурил брови, взгляд и голос стали твёрже.       —Джейсон, я уволился как раз чтобы меня не доставали этими вопросами про патриотизм, выбор между своими и чужими, верность государству и так далее. Что ты хочешь услышать? Что я главный фанат Хусейна? Или что, как только ты отвернёшься, я перережу тебе горло? Да, я убивал, как и ты. И убивал много, много американских солдат. И я бы тоже убил тебя и твоих друзей, если бы вы стали выпендриваться и угрожать моей жизни. Но я уже устал от войны. Мне надоело то, что мне говорят, что есть белое и чёрное, диктуют, кто мои враги и что я должен с ними сделать, поэтому я расторг контракт. Слишком много людей погибло от того, что кто-то пытался кому-то что-то доказать. Я пас.       Джейсон удивился такой внезапной перемене настроения.       —Да, херовый из тебя солдат. Тебе бы лучше в психологи податься.       —Думаешь?       —Ага, будешь помогать другим воякам с ПТСР, тревожностью и прочей хернёй.       —Ты, я смотрю, и сам в этом разбираешься?       —Да не, просто трахал нашего штатного психолога, она рассказывала мне про всякие такие штуки, даже по секрету говорила, что из этого у моих подопечных, чтобы я мог решить, кого лучше брать на задание, а кто сорвётся и будет истерить.       —Как-то не очень соответствует медицинской этике, не находишь?       —Ты про то, что она спала со своим пациентом или что выдавала ему чужие тайны?       —Пожалуй, и то, и другое.       —Ты, кстати, мог бы быть детским или семейным психологом. Воспитать одному подростка-подохнуть можно, помню какой я припизднутый был в 18.       —На самом деле, я не лучший пример семьянина.       —Да ну?       Салим осёкся и повесил голову, притих, раздумывая: «Говорить или не говорить? Он был честен, значит, и я тоже могу».       —Слышь, я не такой психолог, как ты, но тоже вижу когда человек что-то недоговаривает. Колись, а то ведь у меня есть опыт ведения допросов,—он пихнул его локтем.       —Да в общем-то, я наврал тебе насчёт того, почему жена ушла.       —Ну-ка, удиви меня. Надеюсь, ты её не избивал или типа того.       —Упаси Аллах, нет конечно. Ты за кого меня принимаешь?       —В тихом омуте…—Джейсон глянул на товарищу и увидел, что Салиму нелегко даются слова, поэтому не стал договаривать,—Ладно, извини. Продолжай.       —Я ей изменил.       —Воу. Ну, такое часто случается. В Америке в каждой третьей паре, если не чаще, кто-то ходит налево. Та же Райчел: господи, да с кем она только не перетрахалась, пока у них с Эриком был «перерыв», даже…       —С мужчиной, Джейсон. Я изменил ей с мужчиной.       Старший лейтенант замолк, подняв от удивления брови, бросил долгий прямой взгляд в лицо собеседника.       —О, вот как? Так дело не в измене, а в том, что ты по мужикам?       —Я не знаю, как это назвать, да мне и не нужно это. Просто суть в том, что это было,—Джейсон впервые видел, чтобы Салим мялся.       —Это тот парень на фотографии?—он вспомнил случайно выпавшее фото.       —Да. Раиф.       —Ясно. Служили вместе, да?       —Да. Дружили аж со школы. Вместе пошли в армию, так случилось, что нас даже направили в один гарнизон.       —А когда ты понял… ну, что он не просто друг?       —Когда отец меня женил.       —Женил? А типа твоё мнение никого не волнует?       —Пойми, в нашей культуре уважение к старшим выше собственных желаний. Он старше, значит мудрее. А мне было почти 20. В таком возрасте мужчина уже должен иметь семью. Он нашёл мне жену, это была какая-то племянница его близкого друга, которой тоже пора было вступать в брак. Ну, в общем, посватали. Я, как узнал, в шоке был. Сам не понял, почему расстроился. Потом, вечером когда в части были, как обычно сбежали на ночь погулять. Я ему и рассказал.

***

      Салим снова прокручивал в голове события той ночи. Как они тихонько крались мимо казарм через оливковые сады, расположенные на барханах, и наконец вышли к чистой равнине. Облегчённо впали в ещё не остывший после знойного дня песок и выискивали глазами созвездия, играли, кто больше их найдёт. Раиф вдруг спросил:       «Что ты там хотел рассказать?»       Три секунды молчания и тихий голос.       «Отец нашёл мне жену».       «Ты хочешь жениться на ней?»       «Нет, не хочу».       «Почему?»       «Меня не пускает, кажется, будто я уже влюблён в кого-то»,—он посмотрел в глаза лежащего рядом юноши, неожиданно почувствовав, как сердце совершает кульбит при виде сверкающих в глубокой иракской ночи глаз.       «И в кого же ты влюблён?»       Салим не мог поверить в то, что чувствует и что хочет сделать.       «Салим?»       Вместо ответа он легко провёл тыльной стороной ладони до залитому светом луны бархатному лицу, приподнялся на локте и оставил лёгкий поцелуй на губах. Раиф опешил, бегая глазами туда-сюда, пытался понять, что произошло, но решил не нагружать себя размышлениями, просто отдался эмоциям. Он притянул Салима за кудри поближе, прижимаясь к его губам своими. Неуклюже, как-то смазано, но Салим от этого уже дрожал, переполненный чувствами. Они положили головы обратно на песок, лицами друг к другу, перебирали руками чужие волосы, кончиками пальцев невесомо водили по лицам, по рукам, ощущая, как дыхание напротив согревает ладони в этой холодной звёздной ночи.       Обратно шли, взявшись за руки, молчали, растворяясь в свежем предрассветном воздухе, старательно тянули время до возвращения, будто надеялись, что минуты будут идти подольше. Изредка поглядывали на идущего рядом, пытаясь в деталях запомнить родной образ, несмотря на то, что в сумерках под сенью деревьев, закрывающих луну, это удавалось не очень хорошо.       Вот скоро закончится оливковый сад. Впереди маячил их лагерь, там уже придётся красться, а не идти вот так, свободно. Они остановились, Осман заглянул в глаза напротив, провёл вверх от загорелой мягкой шеи до скул, чувствуя, как парень затаил дыхание, придержал того за лицо и поцеловал, млея от того, как Раиф обхватил его плечи, притянул за затылок и нервно выдохнул в приоткрытый рот. В попытках прижаться как можно ближе, Салима в итоге подтолкнули к дереву, и упругие молодые ветки упёрлись в кожу головы, нежно массируя, посылая сверху вниз волну мурашек.       Поцелуи куда-то между подбородком и шеей, дрожащие пальцы, неподдающиеся пуговицы, стыдливые взгляды, не решающиеся спуститься вниз, неумелые, но очень старательные и трепетные ласки, доводящие до частых спазмов внизу живота и тихих стонов в губы напротив. Всё это Салим вспоминал в своей армейской кровати после того, как они разбежались по комнатам на разных сторонах армейского поселения, когда случайно нащупал у себя в волосах маленький, как пёрышко пустынного воробья, листочек оливы.

***

      —И что он ответил?—Джейсон выдернул Салима из потока мыслей, тот немного встряхнулся, вспоминая, на чём закончил.       —Спросил что-то про то, что за женщина, хочу ли я этого. Тогда я и признался ему в том, что чувствую.       —Он ответил взаимностью? Осман чуть поднял уголки губ:       —Да, ответил. Это была самая долгая наша прогулка. Мы едва успели до утренней смены караула,—немного погодя, выпалил,—Всю ночь с ним целовались, гладили друг друга.       Колчек неожиданно для самого себя смутился. Это салимовское «гладили» звучало раз в сто более интимно и откровенно, чем сдавленные стоны и ритмичные шлепки, доносившиеся из комнаты Рейчел или Ника после отбоя. Сейчас, видя расфокусированный взгляд Салима, явно говоривший о том, что тот копается в воспоминаниях, Джейсон чувствовал себя третьим лишним, хотелось выйти из комнаты и плотно закрыть дверь, оставить любовников наедине.       —Извини.       «Бля, похоже, заметил»,—ещё бы, лейтенант, покрасневшие уши и бегающий взгляд выдают вас с потрохами.       —Всё нормально. Продолжай.       —Кхм. На следующий день отец позвонил и сказал, что свадьба будет через два дня, выпросил, чтобы меня отпустили из части на один день. Я не говорил об этом Раифу, тогда вообще всё было очень странно, мы не разговаривали. Я не мог к нему подойти, боялся, что наше последнее воспоминаете будет грустным. А потом была свадьба,—дальше он говорил быстро, более отрешенно и словно заученным текстом. Это было явно не то, о чем он хотел думать,— Рано утром уехал из казармы в парадной форме, в родительском доме уже была невеста; посидели, поговорили, добрая девушка, старалась произвести впечатление, с родителями её тоже познакомился. Ближе к вечеру поженили, приехал мулла, провёл никах. Я не очень хорошо помню тот день,—признался он,—Я пытался не думать о том, что происходит. А вот ночью уже пришлось придумывать что-то.       Джейсон чувствовал, что Салиму больно было это вспоминать. Он знал, что в день свадьбы в семьях, почитающих традиции, было принято устраивать первую брачную ночь, и неважно, христиане то были, мусульмане или иудеи. В любом случае, это всё выглядело как принуждение.       —Не знаю, поймёшь ли ты меня, но ложиться в кровать с нелюбимым человеком-ужасно, особенно когда тебе только 20 и ты влюблён в другого. Я не хочу сказать, что американцы живут в разврате и обесценивают занятие любовь, просто для меня это было серьезно и значило больше, чем просто разгрузить тело.       —Я понимаю,—на самом деле, нихера. Для Джейсона секс был средством снятия напряжения, а оно у него было очень уж часто. Возможно, Салим был прав, когда думал, что постель стала чем-то обыденным в современном мире. У Колчека всё было очень спутано. Прыгнуть в койку с той, чьё лицо он даже не запомнит, потому что будет сзади а по окончании процесса сразу уйдёт к себе-пожалуйста. А вот чувства он проявлять не умел и, что самое главное, боялся. Бежал ото всех, кто проявлял к нему нежности, ужасался перед перспективой привязаться к человеку, позволить ему проникнуть в своё сознание, потерять контроль, потому что никогда не знаешь, что у того на уме. Это Салиму стало очевидно, ещё когда он пытался вытянуть из старшего по званию что-то кроме шуток на болезненную тему. Что поделать, такова судьба детей, живущие с жестокими родителями. Если бы отец не катал его на эмоциональных качелях—нет, на ебаных эмоциональных американских горках— он бы, может, не дрожал мысленно от каждого, кто проявлял к нему каплю внимания, в страхе снова ни с того ни с сего получить в живот тяжелым ботинком. К тому же, мало кому захочется, узнав его поближе, иметь дело с бывшим наркошей, одержимым контролем и сводящим любые непонятные чувства в агрессию. «Да и похер»,—думал он—и сам справится, никто ему не нужен, главное, что не на игле.       Не зная, как лучше поддержать Салима, он решил зеркалить его поведение. Взял за руку, как можно мягче и участливее посмотрел в глаза.       —В общем, я всё-таки смог сделать это. Но согрешил перед Аллахом. Выпил перед этим хорошенько, покурил. Не мог на трезвую голову. Помылся потом, почистил зубы, чтоб не воняло. Только мне кажется, она всё равно всё чувствовала. Я в ту же ночь уехал обратно в армию, сказал, что приказали вернуться не позже чем через сутки. Повезло, что поселение недалеко было, часах в 5 езды на машине. Приехал в казарму, пошёл к Раифу. Сделал вид, что живу в их корпусе и просто вышел в туалет. Он спал уже давно, я ж в 3 утра приехал. Разбудил его, благо он не начал со страха шуметь. А там как обычно- тихонько через дыру в заборе, мимо сторожевых -и в сад. Он злился сильно, что я ему про свадьбу не рассказал. А потом перестал, потому что я разревелся у него в ногах,—перед глазами вся встала картина, как он, ещё немного пьяный, сидел на песке перед Раифом, обнимал его ноги и не мог успокоиться. В общем, так и бегали по ночам в лес, потом весь день ходили сонные, не спавшие, но счастливые до ужаса. А через несколько месяцев меня дважды обухом по голове ударило. Сначала узнал, что жена беременна, потом Раиф сказал, что его переводят в другой гарнизон. У него звание выше моего было, его приметили как хорошего бойца, решили, что хватит ему в нашей части маршировать каждый день, чистить оружие да оливки охранять, такой уж он шустрый был, прямо как ты, Джейсон.

***

      Они договорились, что Салим не пойдёт к нему провожать на вокзал, там нельзя было нормально попрощаться. Последняя встреча перед отъездом Раифа состоялась всё там же, на стыке песка и листьев. Они плакали, сцеловывали чужие слёзы, давали клятвы, крепко обнимались, вжимая друг друга себе в сердце.

***

      —Он первым делом как приехал, сфотографировался в новой парадной форме и мне прислал,—Салим похлопал по карману с реликвиями,—там написано: «Храни тебя Аллах, милый Салим, а я храню тебя, любимого, в своём сердце», каждый месяц присылал письма.       Даже сердце Колчека дрогнуло в умилении, слыша эти слова. Но он тут же погрустнел, предчувствуют жестокую развязку сюжета.       —Я скучал по нему сильно, но радовался, что у него всё хорошо складывается. А потом и Зейн родился, весь отпуск я посвящал ему. С женой тоже всё более-менее стало, не к кому было от неё бегать. А потом она случайно нашла письма. Я прихожу домой, смотрю, они разбросанные валяется по дому, и жена начинает кричать, что я грешник, что я навлёк проклятье на нашего сына, что она сейчас же расскажет обо всём моему отцу. И ведь рассказала. Он тогда уже больной и лежачий был, а как узнал, спустя неделю умер. Когда перед смертью позвал родственников попрощаться и я пришёл, сказал мне убираться и дать ему хотя бы дух испустить спокойно,—эти слова и то, как горько Салим их произносил, напомнили Джейсону о его отце, так что он покрепче сжал свою ладонь на чужой руке,— Жена в тот же вечер смылась, знала, что я её не прощу за отца. Хорошо хоть Зейна оставила, хотя грозилась его забрать с собой, яко бы я, шайтан этакий, захочу ему навредить. Видимо, кто её там взял к себе, не захотел с ребёнком мучиться. А ещё через год я увидел в новостях, что разведкорпус, где был Раиф, попал в засаду в Бангладеше и никто из них не выжил. Я молился, чтобы это была не его смена. Но он не любил отдыхать. Мечтал посетить другие страны, в итоге там и погиб. Вот и вся история.       К концу своего рассказа Салим выглядел по-настоящему замученным, смотрел отяжелевшим взглядом вниз. Колчек спросил:       —Ты хочешь тоже типа…поплакать?       —Нет, Джейсон, я своё уже отплакал. Но спасибо за предложение.       —Ну хоть иди обниму, что-ли, мне аж самому погано стало,—он заключил Салима в объятия, тот легко поддался, как тряпичная кукла уронил свою голову старшему лейтенанту на грудь.       Джейсон чувствовал себя странно. Осман не издавал ни звука и не шевелился. Он был готов, если бы тот начал плакать, сделал бы так же, как с ним поступили до этого. Но вот на такой случай у него не было плана действий. Пришлось думать на ходу. Он искренне сочувствовал иракцу. Первый раз в жизни он услышал о таком. Таком—не в плане отношений между мужчинами, а таком, что вызывало светлые, но от того не менее тоскливые эмоции. Его отношения в 20 лет-быстрый перепихон в туалете ночного клуба, а то, что происходило между Салимом и Раифом он даже не знал, как назвать. Ему показалось, что от них веяло словом «влюбленность». Чистая, свежая, трепетная и наивная, не успевшая запятнаться мерзостями этого мира. Не долгая любовь, пережившая многое, а именно влюблённость, похожая на из ниоткуда взявшийся ветерок, который ты однажды ощущаешь в адскую жару всего на долю секунды и идёшь дальше по пустыне, всё так же страдая от зноя, но с благоговениям вспоминая о минувшем блаженстве.       Впрочем, к черту слова, он не мог выдать ничего стоящего. Джейсон лишь крепче стиснул его в своих руках и лёг. Он не верил ни в какие высшие силы, но в мыслях обращался ко всем, кого знал (богам, судьбе, космосу и многим другим) с одним и тем же грузным вопросом: «Какого чёрта такой хороший человек, как Салим, не был удостоен хэппи энда? За что вы оставили его таким одиноким?» Да, жизнь та ещё несправедливая сука.       Осман полежал ещё недолго, потом лёг рядом, смотря Джейсону в глаза преданным благодарным взглядом, наконец заговорил:       —Давай поспим хотя бы час-два. Нам нужно подкопить силы,—он многозначительности кивнул в даль, открывающуюся перед ними. —Да, давай,—ответил Джейсон и наконец убрал свой автомат, всё это время лежащий между ними, по другую сторону тела.       Они закрыли глаза, Колчек вдруг только сейчас решился:       —Слышь, лейтенант?       —М?       —Не смей думать, что ты старый или типа того. У тебя самого ещё всё впереди. За сына тебе больше не нужно волноваться, самое время свою жизнь устраивать. Я вообще слышал от своих знакомых, что 40—вторая молодость. Я знаю, как тяжело жить с херовым прошлым, но ты сильный человек, ты справишься. Ты заслуживаешь быть счастливым. Раиф бы этого точно хотел,—он не знал, как отреагирует на это упоминание призрака минувших дней Салим, боялся, что тот сильнее расстроится, но облегченно выдохнул, когда Осман сплёл их ладони в рукопожатии. И он бы не был Джейсоном, мать его, Колчеком, если бы не сказал:       —Если че, переходи к нам в морпехи. Знал бы ты, сколько там мужиков на мою задницу заглядываются,—опять этот лисий взгляд,—На любой вкус и цвет, как говорится.       Салим посмеялся, хлопая того по плечу: —Обязательно, Джейсон. Первым делом, как только выберемся! А сейчас спать.       Им наконец-то спокойно. Они лежат, закрыв глаза, ощутив вдруг всю накопленную во время боёв за жизнь усталость и тяжесть своих бронежилетов, крепко фиксирующих их на земле. Хватает трёх минут, чтобы они заснули.

***

      Первым просыпается Джейсон. Внутренние часы не дают ему отключаться больше чем на 2 часа в полевых условиях. Он пристально смотрит на Салима и не знает, стоит ли его будить. «Похуй, пусть спит ещё»,—решает Колчек. Подходит к краю и затем садится, свесив ноги над пропастью, пытаясь прочувствовать этот волнительный момент. Переломный момент, может, даже последний. С внутренней радостью замечает, что ещё способен так романтично мыслить, видать, и правда ещё что-то человеческое осталось. Потом слышит шуршание позади.       —Давно проснулся?       —Минут 15,—встаёт и подходит к Салиму, пока тот растирает затёкшие на холодном камне ноги.       —На, возьми,—достаёт из кобуры Глок, не может удержаться от того, чтобы выпендрёжно крутануть его в руке и передаёт Салиму, держа за дуло.       —Чёрт, ты всё же соизволил дать мне оружие? Спустя столько времени?       —Ага, а то хули ты с этой палкой-копалкой бегаешь всё. Как ты, блядь, до сих пор жив остался с этой железкой?       —В умелых руках, лейтенант Колчек, что угодно может стать оружием.       —Старший лейтенант Колчек, не забывай, с кем разговариваешь. Ну что,—они подходят к спуску, готовясь рвануть вперёд в неизвестность,—Ура!       —Ура,—они стукаются кулаками и делают свой последний рывок.