Осенняя тень

      Первый раз я увидела Натаниэля Харта на фото в интернете. Изображение с одного из его концертов: лучезарная улыбка для фанаток, подведенные глаза и мрачноватый образ рок-музыканта. Кадров из жизни почти не было, зато нашлась подробнейшая информация обо всех его татуировках, размере ноги и пристрастиях в еде.       Я послушала последний альбом и отправилась на концерт.       — Короткий репортаж, — наставляла меня главред Стейси по телефону. — Главное, мы выбили пятнадцатиминутное интервью за кулисами.       Я представляла уставшего после выступления музыканта, которого засыпаю вопросами.       — Ничего о личном! — заявила Стейси так, будто я не работала на портале несколько лет. — Только музыка.       Это было нашим девизом: «только музыка». Стейси с гордостью заявляла, что мы не портал «желтой прессы». При этом она воинственно потрясала руками в шипастых браслетах, так что кто бы мог ей возразить.       Я не стала говорить Стейси, что у меня другие планы. Возможно, после этого придется искать новую работу.       Концерт проходил в полуподвальном клубе, выкрашенном в черный цвет с ярко-неоновыми сполохами. Зал был забит под завязку, когда грянули первые аккорды начальной песни.       Я пристроилась позади оголтелых фанаток. Мне почти не был виден Натаниэль Харт, но его бархатистый вкрадчивый голос отлично звучал.       Мое внимание приковал к себе флаг, повешенный на задник. Большая и немного нелепая эмблема группы не вызывала никаких эмоций в отличие от фона: изображение осенней горы, покрытой лесом, и маленького домика с темными окнами.       Голос Натаниэля рассказывал о монстрах и чудовищах, о любви и смерти, о бесконечной дороге в осеннем лесу. Он почти гипнотизировал, завораживал… чем дольше я смотрела на изображение на ткани, тем больше казалось, что оно оживает. В полумраке клуба деревья будто шевелились на ветру, облака медленно проплывали над горой.       В домике зажегся свет.       Я моргнула, понимая, что громыхнул завершающий аккорд песни на бис. Посмотрела на ткань, но изображение оставалось неподвижным, а окна дома темными.       Передернув плечами, я заторопилась за кулисы. Показала охране пропуск, и бойкий менеджер тут же подскочил, чтобы проводить в гримерку.       — Обычно вся группа вместе, но специально для интервью у нас есть отдельное помещение. Мистер Харт ждет вас.       Он не то чтобы ждал. Сидел перед зеркалом и смывал грим. Темные волосы растрепались, некоторые пряди висели сосульками. Пот блестел на коже.       — Добрый вечер. Я Дарси Вебер, интервью для портала «Мы верим в рок».       Натаниэль Харт быстро глянул на меня и кивнул, возвращаясь к гриму.       — Задавайте вопросы, мисс Вебер.       — На самом деле, всего один. Вы знаете эту книгу?       Достав из рюкзака небольшой томик, я показала его Натаниэлю. Он обернулся с заметным удивлением, похоже, такими вопросами его озадачивали редко.       — Эээ… нет?       Я подошла к столику с гримерным зеркалом и положила в его яркий свет простую тетрадь в кожаной обложке с тисненым изображением листа. Она казалась старой, некогда наверняка красной, но сейчас казавшейся цвета запекшейся крови.       — Всё еще нет, — Натаниэль покачал головой. В жизни его голос тоже звучал мелодично и приятно. — Простите, я не совсем понимаю…       — А так?       Открыв тетрадь, я пролистнула несколько страниц, испещренных аккуратным убористым почерком, и остановилась на картинке. Нарисованная вручную то ли тушью, то ли карандашом, она представляла собой набросок горы, покрытой лесом, и маленького дома.       Такая же картина, как на первом альбоме Натаниэля, на его сайте и на заднике сцены. Его талисман, знаковая вещь, как я поняла.       — Это заметки нашего фаната? — Натаниэль приподнял бровь. — Или ваши? Очень талантливый рисунок.       — Как ваш.       — Ну да. Он и есть.       — Это тетрадь моего отца, — сказала я. — Он умер пятнадцать лет назад, когда я была маленькой.       Натаниэль растерянно кивнул. Он был всего на пару лет старше меня, я погуглила. Как раз после того, как с удивлением заметила картину на его сайте.       — Он был художником? — спросил Натаниэль. — Ваш отец. Возможно, я видел его картину в детстве, вот и отпечаталась в памяти…       — Нет. Этот рисунок нигде не публиковался.       Пальцы Натаниэля коснулись листа бумаги, провели по изображению дома, который был так ему знаком.       — Этот дом мне приснился, — пробормотал Натаниэль. — Я нарисовал его, а остальным из группы он понравился. Сказали, хорошо отражает наш стиль. Я могу?..       Его рука замерла, не переворачивая страницы, и я кивнула. Натаниэль перелистнул и пробежал глазами по ровным строчкам с быстрыми заметками на полях.       Я наизусть их знала. Как и ту историю, которую рассказал Натаниэль. Он несколько раз в интервью повторял ее, так что я не сомневалась, что он автор рисунка. Вот только как?..       Вряд ли моему отцу и Натаниэлю просто приснилось одно и то же место с разницей в пятнадцать лет.       Натаниэль пробегал глазами по строчкам. Кто-то стукнул несколько раз в дверь гримерной, крикнув, что скоро пора, но Натаниэль даже внимания не обратил. Его брови сошлись на переносице, он перевел взгляд на меня:       — Кем был ваш отец?       — Осенней тенью.       По крайней мере, так его поэтично назвали в газетах. Потому что тела находили именно осенью, рядом с каждым — горстка пепла. Как выяснили эксперты в полиции, сожженные листья.       Натаниэль несильно изменился в лице. Похоже, он слышал о таком маньяке.       — А этот… дневник видела полиция?       — Да. Отдали нам с другими вещами, это не улика. Я прочитала его вдоль и поперек, но это всё размышления об осени, описания природы, иногда стихи, но ничего об убийствах. Ничего!       Я велела себе успокоиться. Вроде бы давно уже отпустила эту историю… как мне казалось. Пока не увидела то же самое изображение на сайте Натаниэля Харта.       — К тому же, — спокойнее добавила я, — эта тетрадь нашлась в вещах отца уже после его смерти.       Когда всем стало плевать, что там его сподвигло на убийства. Когда полиция уже вышла на след Осенней тени, задержала его… и он повесился в камере предварительного заключения. Отец и мать давно не жили вместе, но после похорон ей передали вещи как единственной родственнице. Среди них была и тетрадь.       Которую я зачитывала до дыр, пыталась понять, что всё это значит. Как тот человек с мягкой улыбкой, которая пряталась в рыжеватой бороде, мог убивать людей. Детей! Проводить со мной положенный выходной, а потом хладнокровно резать им горло.       В какой-то момент мы с мамой ужасно поругались. Она сказала, что это сводит меня с ума, но ни к чему не ведет. Я вспылила… а потом поняла, что она права. Убрала тетрадь и не вспоминала об отце, всем говоря правду: он давно умер, я его почти не знала.       Но Натаниэль Харт видел тот же дом.       В гримерку снова застучали. Натаниэль поморщился и нехотя закрыл тетрадь:       — Давайте встретимся завтра. К тому же я знаю, что это за место.              Вне сцены Натаниэль Харт выглядел как обычный молодой мужчина: никакого грима, чуть растрепанные темные волосы, джинсы и кожаная куртка. Без мотоцикла или что там еще можно представить у музыканта, обычная неброская машина.       Внутри было тепло и пахло кофе. Натаниэль хлебнул из термостакана и поморщился.       — Не люблю крепкий, — проворчал он. — Зато помогает проснуться.       — Уже далеко за полдень.       — Плохо спал.       Сразу захотелось пошутить про фанаток, которые не давали уснуть, но я вовремя прикусила язык.       — Далеко ехать? — спросила я.       — Пару часов.       — Тогда я задам несколько вопросов? О музыке.       Он пожал плечами, молчаливо предлагая начинать. Я же решила воспользоваться моментом и включила диктофон на телефоне. Накануне вместо интервью я узнавала о рисунке своего давно мертвого отца, но почему бы не воспользоваться шансом и не выполнить редакционное задание.       Натаниэль сначала отвечал односложно, но потом втянулся. Ему нравилось говорить о музыке, рассказывать о последнем альбоме, смыслах в некоторых песнях и планах. На самом деле, вместо короткого интервью я получила вполне себе полноценное.       Никто из нас не заговаривал о цели поездки, пока не проезжали мимо небольшого городка, я даже не знала его названия.       — Уже недалеко, — неожиданно сказал Натаниэль. — Скоро будем на месте.       — Я думала, оно тебе приснилось.       — Да. Но до этого я видел его.       — То есть ты здесь бывал?       — Я тут жил.       С недоумением я посмотрела на Натаниэля, не очень понимая, он имеет в виду ту гору с домом? Он усмехнулся и махнул рукой за окно:       — В этом городке. Мы с родителями часто переезжали и тут жили какое-то время. Потом перебрались в мегаполис.       То есть та гора и дом, которые нарисовал мой отец, существовали в реальности. И совсем рядом с нашим городом. Мы с семьей редко выезжали, так что я понятия не имела, и мне не пришло в голову искать это место. Да и вряд ли я бы смогла.       — Мы не будем заезжать? — я покосилась на дома, которые проплывали за деревьями. — Не ностальгируешь?       Натаниэль молчал с нечитаемым выражением лица, потом неожиданно спросил:       — Ты хорошо помнишь свое детство?       — Ну… довольно-таки.       — А я не очень. Мне исполнилось девять, когда мы переехали сюда, а в мегаполис отправились в мои одиннадцать. Но я почти не помню те пару лет. Только смутные воспоминания о школе. Так что не о чем ностальгировать.       Что-то в его голосе прозвучало такое, что мне не захотелось расспрашивать. Если о музыке Натаниэль рассказывал с удовольствием, то эта тема была неприятна. Словно ему самому не нравилось, что у него такая плохая память.       Или он волновался, потому что мы подъезжали к нужному месту.       Удалившись от города, съехали с шоссе на дорогу, стиснутую лесом. Листья уже начали желтеть, несколько ветвей царапнули крышу автомобиля. Натаниэль молчал, сосредоточенно глядя вперед. То ли боялся незнакомого пути, то ли, как и я, не знал, чего ожидать от места, когда мы приедем.       Оно показалось внезапно.       Дорога нырнула, лес расступился, и перед нами вниз ушел асфальт, который вел к небольшому домику и горе за ним. Я достала тетрадь отца, раскрыла ее, внимательно смотря на рисунок. Подняла голову и уставилась на пейзаж.       То самое место. Никаких сомнений.       — Что это за дом? — спросила я.       — Понятия не имею. Он сохранился в воспоминаниях, хотя не представляю, что я здесь делал. Довольно далеко от города.       Натаниэль двинулся по дороге, и чем ближе мы подбирались к загадочному дому, тем очевиднее становилось, что в нем давно никто не живет. Хотя внешне строение выглядело прилично, но уже покосилось. Окон не осталось, вместо двери темный провал.       Едва машина остановилась, я подхватила рюкзак и выскочила наружу. В ноздри ударили ароматы влажного леса и старого дерева. Мне не терпелось нырнуть внутрь, но мой спутник почему-то медлил. Наконец, Натаниэль вылез из машины хмурясь.       — Не по себе от этого места.       Я пожала плечами. Ничего особенного в старом доме не видела. Возможно, отец когда-то заметил его, проезжая мимо… но я верила, что это место что-то значило для него. Вряд ли внутри сохранились вещи спустя пятнадцать лет, но я не могла сдержать любопытства.       — Ты был здесь? — спросила я у Натаниэля.       Он пожал плечами:       — Вроде нет. Не помню ничего такого. Скорее всего, когда я жил в том городе, то видел дом, но он еще был обитаем. Заброшку подростки не пропустили бы.       Дом выглядел так, будто давно стоит без хозяина, но я подозревала, что вряд ли дольше тех же пятнадцати лет.       Не дожидаясь Натаниэля, я первой вошла внутрь. Мебель вынесли, так что дом казался пустым и покинутым. В углах скопились кучи мусора, по истертому полу перекатывались листья. В первой же комнате нашлись оплывшие свечи: похоже, теперь-то местные детишки сюда залезали.       Я обернулась на Натаниэля. Он не торопился исследовать дом, топтался в дверях и хмурился. Запоздало я поняла, что вообще-то приехала в глушь с малознакомым мужчиной, преследуя картинку из дневника давно мертвого отца.       Неприятный холодок скользнул по спине, но я отогнала его, тряхнув головой, и начала изучать дом.       В нем был всего один этаж, несколько комнат и ровным счетом ничего примечательного. В угловом помещении уцелел встроенный шкаф, и я подсвечивала телефоном мусор на его полках, когда за спиной раздался голос Натаниэля:       — Ты говорила, твой отец был… убийцей?       — Я его почти не знала! — резко ответила я. — Он бросил нас с мамой, когда мне было два года. Я не видела его, пока не пошла в школу. Потом он появлялся раз в месяц или два, встречался со мной в выходные.       — Сколько тебе было, когда его… ну, поймали.       И когда он умер. А мы с матерью узнали, чем на самом деле занимался «торговец подержанной мебелью», как он обычно представлялся.       — Четырнадцать, — ответила я. — А тебе…       — Семнадцать. Про Осеннюю тень я прочитал позже, в семнадцать меня интересовали только музыка и колледж. Я тогда и не слышал ничего ни о каких маньяках.       Натаниэль покосился на меня, так что стало даже неуютно. Но потом я поняла, что он смущен.       — Если тебе неприятно об этом говорить…       — Всё в порядке. Я плохо знала отца. Он и Осенняя тень для меня как будто разные личности.       Я всегда мучительно хотела, чтобы они наконец-то совместились в моей голове — и также мучительно этого боялась, ведь это означало, что отец убивал детей.       — Мы с матерью сменили имена, — сказала я. — Переехали в другую часть города. В мегаполисе легко затеряться. Полиция знала, где нас искать, а остальные не имели представления, что у нас за… родственник.       Натаниэль кивнул, и мы вместе прошли в последнюю комнату, которая наверняка была кухней. Остались даже какие-то обломки и старая, треснувшая раковина, валявшаяся на полу. Похоже, за домом совсем никто не следил, и он пришел в упадок.       Я с разочарованием вздохнула, сама не зная толком, что хотела отыскать. Следы отца? Следы того, кем он на самом деле был? Полиция проверяла дом, если он имел какое-то отношение к Осенней тени. Да и что могло остаться пятнадцать лет спустя?       Уже хотела уйти, когда Натаниэль внезапно прошел вглубь. Я подумала, его заинтересовала треснутая раковина, около которой он присел на пол, но потом провел рукой по полу, и я наконец-то заметила. Он потянул за неприметную ручку, и поднял то, что могло быть только дверью в подвал.       Мы замерли, смотря в темноту, куда уходила ветхая лестница. Стоило быть аккуратными, но до нас туда наверняка лазили местные подростки, так что вряд ли там сохранилось что-то опасное.       Включив фонарик на телефоне, я кивнула в сторону лаза:       — Ты первый.       Оставлять за спиной мужчину, которого знаешь меньше суток, мне не хотелось. Натаниэль усмехнулся нервно, но достал собственный телефон и полез вниз, заметив:       — Если в снах я порой видел этот дом, то с подвалов обычно начинаются кошмары.       Впрочем, внизу тоже не нашлось никаких страшных тайн. Сырой подвал, оплывшие свечи, наверняка служившие подросткам на их посиделках в заброшенном доме. У стены снова мусор.       Меня увиденное не впечатляло, а вот Натаниэль остановился озираясь. Мне показалось, его дыхание стало тяжелее, прерывистее. Осторожно я коснулась его локтя, и он отшатнулся.       — Я… я подожду тебя у машины.       Натаниэль буквально взбежал по ступенькам, а я не понимала такой реакции. Не сомневалась только в том, что он дрожал, когда я коснулась его. Подумав тоже подняться, всё-таки помедлила, решив осмотреть подвал. Вряд ли я еще раз вернусь в этот дом.       Больше всего внимания я уделила дальнему темному углу. Сама не хотела признавать себе, но из-за отчетов полиции.       Осенняя тень убивал жертв не сразу. Он не похищал детей, звал за собой, а потом держал взаперти, чтобы позже увезти и убить. Полиция считала, так он ощущал свою власть.       Отец говорил, что он — непризнанный поэт. Художник. Это его призвание, а не быть торговцем. Это мать виновата в том, что его жизнь не сложилась. Ранняя встреча и свадьба. Вынужденная работа ради денег, а не призвание.       Став постарше, я поняла то, что отец не озвучивал вслух: не только мать виновата, но и я. Считать я умела и прекрасно знала, что родилась спустя четыре месяца после свадьбы. Из-за меня они и поженились.       Я не могла отделаться от мысли, что Осенняя тень убивал детей, потому что был не в силах убить собственного ребенка. Того, кто испортил ему жизнь. И выражал поэзию в чужих смертях, в лиственном пепле рядом с трупами.       В темном углу не было ничего, кроме мусора и тряпок, явно принесенных сюда недавно. Поворошив их, я поняла, что это старое одеяло. Уже хотела подниматься, когда заметила что-то на стене, почти у земли.       Борозды. Как будто кто-то сидел здесь в углу и скребся в бессмысленной попытке выбраться. Вздрогнув, я коснулась пальцами маленьких — детских — следов от ногтей. Или настолько разыгралось мое воображение?       Рядом виднелась выцарапанная на стене кривоватая «Н». Отдернув руку, я торопливо поднялась по лестнице, ощущая себя так, будто из темного нутра подвала на меня смотрят призраки. Я не оборачивалась.       На самом деле, была готова к тому, что машины уже нет, Натаниэль уехал, и мне придется идти до города пешком. Но автомобиль стоял на том же месте, на лобовое стекло налипло несколько желтых листьев.       Натаниэль сидел внутри, вцепившись в руль и уткнувшись в него лбом. Он пошевелился, только когда я устроилась рядом. Поднял голову, и его взгляд на бледном лице казался болезненным.       — Я не помню этого места, но я помню… ужас. Но я же никогда здесь не был!       В голосе Натаниэля мне почудились вопросительные интонации, и я отвела глаза:       — Полиция предполагала, могли быть дети, которых Осенняя тень держал взаперти, но они смогли сбежать. Но никто не обращался.       — Родители рассказывали, что когда я был маленьким, однажды то ли потерялся на пару дней, то ли сбежал из дома и вернулся. Они не любили говорить об этом, а я вообще такого не помнил.       — Может быть, ты не хотел помнить. Может быть, это произошло здесь.       Кривоватая буква «Н» в подвале. Может, это совпадение, но я не исключала, что маленькие пальцы десятилетнего Натаниэля бессмысленно царапали стену.       Сейчас его ладони вцепились в руль. Натаниэль хмурился, как будто силился вызвать в памяти те дни, но наконец-то сдался и вздохнул:       — Я не помню.       — Наверное, это к лучшему, — сказала я.       Мы сидели молча еще некоторое время, я смотрела на дом и вдыхала аромат кофе. Возможно, Натаниэль не выспался, потому что мой визит и тетрадь напомнили о давних кошмарах.       — Забавно, — внезапно усмехнулся Натаниэль. — Мне приснился этот дом, и я подумал, что он будет отличным символом для группы.       — Это храбро.       — Что?       — То, что пугало тебя, стало чем-то светлым. У тебя ведь и песни про это. Про выход из тьмы. Про то, как оставить позади что-то темное.       Мы говорили об этом по дороге сюда, и Натаниэль пожал плечами. Теперь всё представало в ином свете. А я, повинуясь внезапному порыву откровения, произнесла вслух то, что никогда и никому не говорила:       — Это из-за меня. Всё из-за меня. Отец ненавидел меня, а страдали невинные дети!       — Не вздумай! — с неожиданной горячностью заявил Натаниэль. — Не вздумай себя винить. Не ты в ответе за то, что было в голове твоего отца.       — Ты говоришь прямо как мой психолог.       — Все истины похожи друг на друга. Пусть мы рассказываем о них разными способами.       Я подумала о его песнях и о том, как он сам через них может бороться с демонами, запертыми в подсознании. Натаниэль завел машину и начал аккуратно выезжать обратно на дорогу.       — Погугли, нет тут какой закусочной? — попросил Натаниэль. — Я бы не отказался от сочного чизбургера! Я угощаю. Если еще немного послушаешь мою болтовню о музыке.       Невольно я улыбнулась. За два часа дороги поняла, что Натаниэль отличный собеседник и на разные темы.       — А тетрадь сожги, — неожиданно сказал он. — Некоторую память лучше оставлять в прошлом.       Возможно, он и прав, подумала я. И не оборачивалась на дом, когда мы поехали прочь.