Амбивалентность

      Аль-Хайтам и Кавех практически никогда не находили общего языка, когда оставались наедине в комнате первого. Всё, на чём начинались и заканчивались все разговоры — недопонимания, рождавшие очередные споры, от которых одному было, на первый взгляд, весело, а второму — невыносимо.       По правде говоря, Кавех был рад, что у них всё-таки выдаётся какая-никакая возможность поговорить, но только его счастье пропадало в миг, когда аль-Хайтам снова начинал грубить или говорить не совсем осторожные фразы. Становилось обидно, может даже больно, но юный архитектор понимал, что без этих словесных перепалок было бы в разы скучнее и несносней, чем с ними. Всё-таки аль-Хайтам, хоть и откровенно раздражал, но являлся… близким человеком? Да, определённо. Сожитие двух парней точно в какой-то мере сроднило их, так что, не будь аль-Хайтама в комнате, нагнетала тоска, но и чувствовалась некая свобода: можно было заняться своими делами без лишних придирок с его стороны.        Но со временем самым неугомонным и раздражающим фактором становился не сам аль-Хайтам, а чувства, которых Кавех понять не мог: то ему хорошо, когда его рядом нет, то плохо по тому же поводу, и наоборот. Не мог принять того, что способен на любовь.        Что же помогало отвлечься? Написание стихов, в которых он старался отразить всё то, что испытывает. Аль-Хайтам знал об этом маленьком увлечении соседа, но тот никогда не интересовался написанным.        Что же насчёт него самого? Он, если честно, испытывал практически всё то же самое, поистине ценил Кавеха, а его агрессия, насмешки были чем-то вроде выражения этих самых чувств, так как прямо о них заявлять не смел, что-то не позволяло этого сделать. Характер то или спрятанные на подкорке сознания страхи — аль-Хайтам сам не понимал, единственное, что точно — просто нельзя.       И как же жаль, что Кавех не мог залезть в его голову, узнать об этом, чтобы унять все свои переживания раз и навсегда.

***

      В один из таких вечеров, как комната вновь пустует, не учитывая сидящего за столом Кавеха, вдохновение настигает, потому он, глубоко выдохнув, берёт небольшой лист пергамента с полки и чернильницу с пером. Почти сразу на нём вырисовываются первые строки:

"Любовь… а что это такое?

Что она значит для меня?

Она прекрасна, я не скрою,

Но в то же время так грустна…"

      Перо легко скользит по тонкой поверхности, отражая все мысли Кавеха. Не обходится и без зачёркнутых слов, целых предложений, чернильных клякс, вызванных долгим держанием кончика в одном месте.        Спустя несколько минут на листе красуется складный текст. Кавех как и обычно отложил бы его к остальным двум, но что-то удерживает: грызущее изнутри желание показать аль-Хайтаму. Он знает, что получит снова едкий комментарий в свой и своего творчества адрес, но что-то подсказывает всё-таки дождаться парня и позволить тому взглянуть. Может, в этот раз аль-Хайтам решит не издеваться?        Кавех прочищает горло и садится на свою кровать, всё ещё держа лист в руках и перечитывая стих, ему нравится тот факт, что написал его он сам, ведь выглядит таким красивым, является много значащим для него. Он не замечает, как проваливается в сон: вот и последствия ранних подъёмов и насыщенно проведённых дней вне дома, в пустыне, в поисках вдохновения на чертежи.

***

      Дверь со скрипом открывается, свет тонкой полоской проникает в помещение, пара ботинок переступает порог. Аль-Хайтам, увидев заснувшего Кавеха, вскидывает брови, после проходит внутрь, снимает рюкзак на пол и садится на стул. Тяжело вздохнув, он разминает шею, а после достаёт записную книжку, где принимается писать отчёт о проделанной сегодня работе, зажёгши свечи перед этим.       Продолжительный скрип пера о бумагу, а так же давящее ощущение, что кто-то находится рядом, через какое-то время заставляет Кавеха поморщиться и приоткрыть глаза: в полуметре от него восседает крепкая фигура аль-Хайтама, на лице его полная сосредоточенность.        — Ты давно зашёл? — только спрашивает он, приподнимаясь на одном локте.        Не отрываясь от отчёта, аль-Хайтам холодно отвечает:       — Несколько минут назад.       Кавех вскидывает брови: видимо, он сам спал около часа, не выпуская листок из рук. Поняв это, тот прикусывает нижнюю губу, переводит взгляд на аль-Хайтама и думает, отдать ли ему всё-таки стих на прочтение. Внутренний голос твердит: «Надо», и Кавех садится на кровати удобнее, свешивая ноги.       — А ты очень занят?        Краем глаза аль-Хайтам на долю секунды смотрит на Кавеха, после сразу возвращается в свои записи.       — Смотря что тебе нужно.        Кавех чуть краснеет и протягивает стих аль-Хайтаму, который тот тут же берёт в свободную руку.       — Я написал и… и хотел бы, чтобы ты оценил… — он уходит в полушёпот, ожидая реакции аль-Хайтама.        — Написал что? — тот дописывает очередное предложение.       Губы складываются в тонкую полоску.        — Так, может, посмотришь? — Кавех щурится, поворачивает голову в сторону, всё ещё наблюдая за аль-Хайтамом.        Тот выдыхает, откладывает перо и, отодвинувшись от стола, заглядывает в исписанный лист пергамента. Крайнее действие приятно отдаётся в сердце теплотой.        Глаза внимательно следят за каждой написанной вручную строчкой, лицо аль-Хайтама абсолютно безэмоционально, только брови сдвинуты к переносице, а нижняя губа закусана, будто бы это помогает сосредоточиться.       Сбоку как на иголочках сидит Кавех, чуть покачиваясь из стороны в сторону, ожидающий, когда аль-Хайтам хоть что-либо скажет по поводу стиха, который дал ему на оценку; руки сжаты в кулаки. Тишина чуть ли не с ума сводит, но аль-Хайтам продолжает молчать: либо издевается, либо ищет, к чему придраться, либо правда слог Кавеха сложен для прочтения.        Как только до ушей доносится смешок, Кавех вытягивает голову и хмурится. Совершенно ему не нравится то, что его чувственная работа способна вызвать такую реакцию.       — Что смешного ты там увидел? — спрашивает тот и тянется к листу пергамента, дабы забрать.       Аль-Хайтам дёргает рукой в сторону, не позволяя этого сделать, а после оборачивается, развалившись на стуле.       — Напомни, будь добр, какой это по счёту твой стих? — он не спешит вернуть лист, потому держит в дальней от Кавеха руке.       Недоумение появляется на лице Кавеха, и тот, заведя прядь за ухо, отвечает:       — Третий… А что? — он не понимает, взгляд бегает по профилю аль-Хайтама, который снова возвращает взор в текст.       Аль-Хайтам неслышно цокает языком и снова усмехается, но молчит, что Кавеха начинает уже порядком раздражать. Всё-таки, этот вечер не исключение и, кажется, придётся снова слушать грубые слова...        — Чего ты опять будто воды в рот набрал? — в вопросе слышится чёрствость, которая так не подходит к мягкой фигуре Кавеха, и это в какой-то степени забавляет.        Аль-Хайтам смачивает губы и, приложив руку к подбородку, кивает сам себе.       — Я просто думаю: это правда называется искусством? — с насмешкой спрашивает он и коротким движением головы смахивает упавшие прядки. — Как же медоточиво, мне аж пить захотелось.        Фраза аль-Хайтама весьма неприятно отдаёт в сердце, что заставляет терпение потихоньку подходить к концу: он будто специально так говорит, дразнит, чтобы позлить. Так хочется высказать ему абсолютно всё, что накопилось за всё то время, что этот несчастный стих находится в его руках. Кавех уже, вероятно, тысячу раз успел пожалеть, что таки позволил глазам аль-Хайтама увидеть этот рифмованный текст, оттого начинает, нервничая, растирать колени, думать о том, как забрать листок обратно, если по собственному желанию его не отдают.        — В смысле? — только спрашивает он, видно, что раздражён: лицо его хмурое, губы поджаты; всё то негодование, сгрызающее изнутри, так и подначивает закричать.        Ухмылка, краем глаза аль-Хайтам смотрит на Кавеха, а после и вовсе прикрывает веки: и снова вопрос, оставленный без ответа — терпение достигает предела. Кавех молнией вскакивает, что аль-Хайтам чувствует и, когда первый пытается выхватить листок, сначала удерживает того рукой, а после встаёт сам, мёртвой хваткой вцепившись в пергамент.        — Отдай! — даже не стараясь скрыть грубость, прикрикивает Кавех, грудь вздымается и опускается от учащённого дыхания, зубы стиснуты чуть ли не до скрипа, а ногти больно упираются в ладонь. — Я лучше пойду покажу его кому-то другому, кто ценит и понимает искусство, в отличие от некоторых!       И аль-Хайтама вновь забавит поведение Кавеха: как же легко его вывести из себя!        — Просишь вернуть своё безобразие? — он вытягивает руку над головой и трясёт лист, зажимая его в пальцах, — Попробуй, забери.        В глазах Кавеха на долю секунды застывает страх, но после сменяется лёгкой искрой гнева: хочется послать аль-Хайтама куда подальше и не поддаваться на его провокации, но в то же время оставлять стих ему он совершенно не желает.        — Какой ты идиот! — Кавех скалится, отчего выглядит как маленький котёнок, у которого забрали любимую игрушку: совершенно ему не идёт злиться!        Он резко хватает аль-Хайтама за запястье, оба одновременно встают на носочки, первый подаётся вперёд, другой рукой безуспешно пытаясь выхватить лист. Когда же Кавех понимает, что равновесие он не удерживает, зрачки его сужаются, а сам он валится на грудь аль-Хайтама, случайно задев губами его нос, а после и его губы.        По спине бегут мурашки, тело пронзает ток, Кавех спешит отстраниться, прикрывая рот тыльной стороной ладони, аль-Хайтам же опускает руку с зажатым в ней листком и медленно поднимает брови. На лицах обоих парней только недоумение, а в груди… ощущение разлитой теплоты, приятно растекающейся по всему телу, и виной тому, казалось бы, совершенно обычное действие, хоть и случившиеся неожиданно для обоих.        Их глаза бегают по зарумянившимся лицам друг друга, а рты приоткрыты, губы подрагивают, будто парни хотят, но не знают или не могут что-то сказать. И, кажется, теряют счёт времени. Лишь продолжают стоять посреди комнаты и молчать, пока за окошком щебечут птицы.        Мысли путаются одна за другой, сердца бешено бьются в унисон, оглушающе отдаваясь в ушах.        В глазах Кавеха аль-Хайтам видит огонь, точно не гнева, и, переведя взгляд на его губы, сглатывает.        Кто же первым позволит себе выплеснуть все таящиеся внутри чувства, которые оба так стараются скрыть?       — Аль-Хайтам… — тихо давит из себя Кавех, но предложение не заканчивает: названный сокращает расстояние между ними, утаскивая в поцелуй.       Кавех приятно удивлён, потому сразу же отвечает: будто спрашивая разрешения, неуверенно кладёт руки на торс партнёра и прижимает к себе. Шелест пергамента слышится прямо над ухом — ладони аль-Хайтама, в одной из которых всё ещё зажат листок, держат затылок, он заводит пальцы в волосы, заставляя впустить в ход язык. Тела напряжены, большим пальцем аль-Хайтам убирает мешающиеся светлые пряди Кавеха, несильно прикусывает нижнюю его губу, что понуждает второго тихо простонать и ухватиться руками крепче.        Оттянув Кавеха за волосы, аль-Хайтам обрушивается на его шею, покрывая ту поцелуями до еле заметных красных отметин: наконец-то он может изучить его по-своему, чего он так хотел всё то время, что они живут вместе, но вечно скрывал за едкими комментариями и даже грубыми фразами. Кавех стал для аль-Хайтама той самой книгой, которую хочется читать строчку за строчкой, не отрываясь ни на секунду, в чём никогда не признавался и не признался бы.       Можно поклясться, Кавех — единственное искусство, которое аль-Хайтам желает понять в своей жизни, что делает здесь и сейчас, пока они стоят в комнате и наслаждаются друг другом, не думая ни о чём ином.        Тихие стоны, протяжные вздохи, шелест пергамента и влажные звуки — всё, что слышат стены.        Когда их губы вновь соприкасаются, Кавех случайно задевает нос партнёра своим, отчего щёки вмиг загораются сильнее прежнего. Он хочет чувствовать руки аль-Хайтама абсолютно везде, на любой части своего тела, хочет, чтобы эти мгновения их первого, но столь страстного поцелуя не заканчивались никогда, ведь именно они показывают, что прячется за холодной фигурой "постоянно грубого соседа". Голова кружится, тело дрожит, а сердце бьётся так часто, что буквально готово вылететь из грудной клетки.        Ладони аль-Хайтама сползают на плечи, дальше — по торсу к ягодицам, крепко сжимают, а после одной он через ткань штанов касается члена, отчего дыхание у Кавеха спирает, и тот коротко кашляет прямо в поцелуй, вызывая смешок. Кажется, он знает каждую эрогенную его зону, знает, что делать, чтобы его тело покрывалось мурашками и ему было приятно. Несильного толчка вперёд хватает, чтобы Кавех неспешно осел на кровать и ухватился за шею аль-Хайтама, аккуратно поглаживая пальчиками и притягивая к себе. Но…       Словно опомнившись, аль-Хайтам нехотя отстраняется и испуганно смотрит на Кавеха из-под полуприкрытых век сверху вниз, видит пленный взгляд красных глаз, в которых непонимание. Короткий кашель, и первый заливается краской, отворачивает голову в пол и, почесав затылок, быстро втискивает стих в руки Кавеха.        — Кавех… Извини, — наспех бросает аль-Хайтам и без промедлений устремляется к выходу.       Хлопок двери. Кавех сидит один в комнате, в которой буквально считанные секунды назад кипела… любовь? Она ли?  Слишком быстрый и резкий уход аль-Хайтама неприятно колет сердце, отчего Кавех поджимает исцелованные губы и, глянув в текст на пергаменте, прижимает к себе, заливаясь слезами.        Да, он понимает, как же сильно всё-таки любит его.