multi sunt vocati, pauci vero electi

феликс смотрит на хенджина с неземным обожанием, святым желанием, беззаветной верой и чистейшим горделивым доверием. прекрасное, но созданное чьим-то умом лицо и тело, с их вечной, неизбывной и бесконечной красотой, кажутся некоей отдаленной иконой, призрачным изображением только что законченного изображения, ставшего уже чем-то внешним, осевшим на коже, дереве, ржавеющим на полках. слепящее и чуть горьковатое солнце озаряет затылок хенджина, зеленые поля его панамки; проступают нежные, медово-золотистые волосы, чуть затуманенные, непостижимые глаза, влажные губы, аккуратные руки, сжимающие бусы – и феликс заворожено смотрит, впитывает в себя несказанную красоту, как впитывал бы капли летнего дождя. потом он на цыпочках подходит к хенджину, кладет на плечи прохладные и надежные ладони, проводит губами по еще пряному дыханию, нежно целует, заглядывает ему в глаза и через минуту уже счастливо смеется в объятиях; и шепчет – но не словами, а своими верноподданническими мыслями, своей нежностью, своим невероятным счастьем, выраженным в бессчетных жестах, – а хенджин в его доверчивое, доверившееся ему, хенджину, сердце входит и растворяется в нем, становится неотделимой его частью, и вот уже двое, слившись воедино, замирают в молчаливой нежности и тихой радости – хохочущий небосклон смешливой волной накатывает на закушенные губы двух влюбленных, облако утирает их слезы, музыка прибойной волны мягко шепчет во рты, осыпает золотыми лепестками медового смеха, легкий ветерок ложится на тела, пробегает по траве – только ради этого стоит жить на свете – а солнце лениво стекает к горизонту, оставляя засыхать на ладонях царапины и сиреневые цветы лета. на феликсе пыльная голубая футболка, заправленная в выцветшие джинсовые шорты, густые волосы хенджина лезут ему в рот, он хочет показать, что не чувствует во рту ничего особенного, но потом все-таки морщится, когда длинная прядь падает ему на глаз; а лицо хенджина становится на секунду детским и растерянным, и он прикрывает рот ладонью – видимо, пытается сдержать рвущуюся из груди на волю обжигающую лаву чувств, готовых выплеснуться наружу и взорвать барабанные перепонки, раскрошить усталый мозг в пыль и вместе с ней осыпаться к ногам феликса. а еще хенджин хочет разорвать этот отвратительный город в рваные клочья, в мелкие клочки его изрытого асфальта и железа, вырвать с корнем зелень деревьев, выжечь в городской зелени проплешины и посыпать раскаленные дороги серым сухим прахом его жителей. потому что феликс похож на живой скелет (а все из-за хенджина) человека, столько в нем запустения и опустошенности, но этот полумертвец еще обладает неким высшим смыслом для хенджина, поэтому он ему все еще интересен – он стирает с него пыль и бинтует трещины души сухими стеблями травы, восстанавливая порядок, красоту и величие, толкая его к свету, хотя сам загнал его в самый глухой угол преисподней, где света уже не видно. но феликс черпает свет из своей души, и пока что все хорошо (но этот город хенджин все-таки уничтожит). он видит, как у феликса еле заметно дергаются мышцы век, видит узор из бледных полос света на щеках, еле заметное мерцание ресниц, кончик носа, неправдоподобно тонкий, словно заточенный из тонкого стекла, дрожание пальцев и белый шрам возле уха и слышит тихий смех, похожий на звук флейты или лютни, не столько слышный, сколько угадываемый по какой-то смутной неземной вибрации. хенджин как бы со стороны видит бабочку, парящую в густом свежем воздухе, слышит ее нежный мелодичный шелест крыльев над травой и вдыхая аромат листьев, ощущает легкое дуновение ветра. он судорожно выдыхает едва слышное «дыхание твоего сердца слишком густое, твой ум подобен огню и тьме, тщета – твое единственное имя, твоя нравственность – твое безумие. вот кем ты станешь». феликс обнимает его за плечо и тихо говорит, что все должно закончиться хорошо, а хенджину хочется плакать. «любить бога – значит любить его самого, а любить хоть одно его проявление означает пренебрежение тем, что является источником этих проявлений. это шаг за порог, где нет будущего, потому что прошлое определяет настоящее, где нет времени, нет пространства, где все слилось в одну монотонную, но единую бесконечность. это шаг за порог, где кончается история и начинается беспредельность свободы и беспредельного смысла».