Давай здесь

Это у него происходило бурно. Он ржал как лошадь, трахался как комета, ел как павиан. Это выплескивалось всегда, к месту и ни к месту, ему вечно до всего было дело и вел он себя обычно как в попу раненый. Жизнедеятельность данного субъекта смущала мой ум вот уже девять месяцев, и будь я другого пола, успел бы родить нам маленького. И даже не от того раза, когда мы сошлись и прониклись, — он сзади, я, соответственно, спереди. Чуть не залетел, когда он посмотрел на меня в бабушатнике. Ну, бабушатник — это санаторий-профилакторий, в который любили приезжать работницы областной библиотеки и иногда помятые опохмелом и возрастом труженики завода резьбовых тягачей. Санаторий, по странному стечению обстоятельств, приходился подшефным для обоих учреждений. Я же в нём летом выдавал катамараны, зимой лыжи. Он приходил в 19:00 после ужина и диджеил на местной дискотеке. А днём захаживал в библиотеку и тырил книги. Что меня поразило в нём — это золотые коронки на зубах. Ну кто сейчас их ставит? Он сверкал ими везде: когда жрал, когда ржал, когда напился и засунул язык в мой рот — я ощутил их гладкость своим. В тот день случился новый заезд, и изголодавшиеся по флирту отдыхающие ломанулись на танцы. В такие дни по нему заметна была хандра, и нерастраченный талант диджея томился особо жестоко. Он пил и всё пытался мне втолковать мысль, что, мол, давно пора встряхнуть эту унылую тусовку. Я охотно кивал, вперив взгляд в вырез его рубахи и тушил бычок за бычком о сцену. Меня обуревали крайне противоречивые чувства. С одной стороны он мне нравился. С другой — ну как может мне нравиться человек, фанатеющий от группы «Ядерные мутанты». С третьей — он навещал заведующую санаторием в рабочее время и явно поэтому получал премию больше меня. Я же был убеждён, что ответного интереса от этого бэдбоя не увижу, ведь я совершенно не походил на нашу заведующую. Так он сидел, болтая ногами, плыл от выпитого и всё больше возвращался к идее что-то совершить, и чаще мелькали в его речи слова «чтоб охренели» и «встряхнуть так, чтобы пыль посыпалась», которые постепенно перешли в «хрен» и «трахнуться». Потом позвал меня за колонку зачем-то, запнулся о провод и лёг на меня, повалив на пол. Темнота скрыла мою радость, но я не подал виду. — Ты чего? — сказал я. — Ничего, — сказал он. — Ты тоже ничего, — сказал я. — Спасибо, — ответил он, подумав. Я не решался пошевелиться, и тогда он спросил: — Любишь «Ядерных мутантов»? — Да, — соврал я. — Я тоже. — Ты голубой? — Иногда, — пожал он плечами. — Заведующая не обидится? — Мы ей не скажем. Я совсем растерялся от такого неожиданного поворота. Но тут заиграл медляк. Отдыхающие разбились по парам и закачались в такт, светомузыка на миг ослепила меня, я закрыл глаза, а он хищно впился в меня поцелуем, сделав такое движение бёдрами, от которого меня вжало в пол. — Подожди, — бормотал я, отворачиваясь от его губ. — Я так не могу. — Как? — Я тебе хоть нравлюсь? — Да, я такой! Капризная дева постоянно подаёт голос, минуя голос разума и обламывая начинающиеся отношения. — Уж больше заведы. У тебя попа лучше. И лицо. Я тебя давно приметил, думаешь нет? — Брехня, — сказал я удовлетворенно и зажмурился. — Я… — задышал он в ухо. — Хочу… — потянул штаны с бёдер, — Тебя. Я совсем было расслабился, но — черт! — тут же опомнившись стал натягивать их обратно. На мне были ненавистные трусы с корабликами. Того самого кроя и расцветки, что носят писающиеся мальчики в детском саду. — Ты очень горячий, детка, но это — жопа! — он вдруг поднялся над пультом и переключил медляк на «Мутантов». В зале наступила тишина, а потом там зароптали. Он скорчил смешную рожу в темноту и совершенно неожиданно подтянул меня спиной к паху, выпростал рубаху из своих штанов и одним движением оголил мне круп. Отдыхающие неуверенно начали двигаться под новую музыку. Впрочем, он тоже начал. От первоначальной рези я не находил себе места. Но, то ли темнота и прилюдное соитие снесли мне крышу, то ли его музыка имела магические свойства, мы скоро втянулись, и я мог даже кричать, заглушаемый истошными воплями вокалиста. Неудержимый темп менялся с затухающими толчками. Я не стерпел и выплеснулся на шнур, прямо на перебитое место. Вспыхнула искра — как я не убился не знаю — в зале заглохла музыка и вырубились фонарики. Он захохотал и утянул меня за кулисы. Вот как это началось и тянулось ещё до зимы. Мы находили самые неожиданные места и время суток то на лодочной станции, то в столовой, то в бассейне и даже в кабинете начальства. Сначала я терзался ревностью, подозревая что их связь не прекратилась, и пытался уловить от него тяжелый запах «Пани Валевской». Но успокоился, когда он стал оставаться без ежемесячной премии. И вот соперница не вынесла необъяснимого охлаждения своего моего диджея и остановила его, когда мы шли из столовой, шлепая друг друга по задницам и всячески играясь. — Тэхёни, зайди в мой кабинет, — сказала она ему, метая в меня молнии. Я здорово напрягся и из вредности взял его за руку. — Простите, но нам туда не по пути, — ответил он. — Мы с Чонгуком заняты. — Я вижу, — скривилась она. — Довожу до твоего сведения, что гости жалуются на своеобразный репертуар на танцплощадке. — Зато ритмичный, — вклинился я. — Под это же невозможно танцевать, — продолжала она, игнорируя меня. — Зато трахаться здорово, — повысил я голос. Тэхён кивнул и задвинул меня за спину. — Ты уволен, — отрезала заведующая и попыталась обойти Тэхёна. — Я? — переспросил он. — Нет, выскочка Чонгук. — Тогда я тоже уволюсь. Мы увольняемся, грымза ты мстительная. — Скатертью дорога, пидорасы.

*

— Конь e2 e4, — сказал он и борзо выдвинул пешку вперед. — Во-первых, это не конь. А во-вторых, конь так не ходит. — Погоди, — он углубился в книгу под названием «Стратегия для чайников» и полистал несколько страниц. — Странно, выглядит как конь. Мы сидели на палубе круизного лайнера «Гонолулу — Амстердам» и пили ледяной коктейль из одного бокала. Солнце светило ему в спину, делая кудрявую голову похожей на сияющую крону. Был он подвижен и болтлив, что мне всегда до жути нравилось. Я же чувствовал себя стесненным и пытался загородить надпись на майке «Без ума от своего парня» стаканом. Он был одет более нейтрально, что добивало меня ещё больше. Я нервно двинул черную пешку навстречу, предвкушая «детский мат». — Ну, — буркнул я, когда мне надоело ждать. — Хочу, — плаксиво отозвался он. — Ну и ходи, раз хочешь. — Здесь хочу, — он стрельнул глазами куда-то в бок. — Здесь и ходи, — повторил я, подозревая, что мы всё-таки говорим о разных вещах. — Чонгука, а ты у меня недалекий, да? — он улыбнулся так ласково, что партия улетела в тартарары, а в мозгу замельтишили захватывающие картинки. — Ты ка́к хочешь? — внезапно осипнув шепнул я. — Буквой зю и до звёздочек в глазах, — ответил он и лизнул фигуру лошади. Я оценил массивную груду ва́нтов под лестницей: — Годится, чур я конь.

*

«А ты вот ка́к себе это представлял, герой? Думал всё будет просто?» — ругал я себя. Мы сидели в ресторане в кругу его семьи, а я орудовал одной неудобной рукой, пряча удобную, ту, на которой было кольцо, под столом. Тэхён тоже прятал руку, и это очень бросалось в глаза, и сублимировал смущение в излишнюю говорливость, невесть какой раз обращаясь ко мне «друг», «дружище», «друже», «брат». Старшие заказали колбасу из конины, а я даже смотреть боялся в её сторону, опасаясь косвенно выдать свою ориентацию. Вот какой я был перестраховщик. Мама Тэхёна уплетала жареные гребешки, а его младший брат делал вид, что читает книгу в телефоне, а на самом деле давился смехом и стрелял в нас глазами. «Звездануть бы тебе, ехидна» — скрипел я зубами, но терпел. Тэхён складывал из салфеток кораблики и комкал. Когда напряжение достигло пика, мама спросила: — Чонгуки, а ты женат? Малой взвизгнул и сунул в рот колбаску. — Нет, — от страха я решил всё отрицать. — А-а, так это у тебя для красоты кольцо? — Это… память, — обезумев, я не знал что соврать. — О моей умершей жене. У Тэ аж вилка из рук вывалилась. — Ох, бедный мальчик. Как же так? Добрая женщина даже прослезилась. — Не волнуйтесь, тетя, я ее не любил, — постарался я её успокоить. Тэхён от отчаяния опустил голову и спрятал лицо в ладонь. — Тэ, — вдруг раздался бас отца. Признаться, я чуть не обделался от этого тона. — У тебя кольцо. Тэхён дернулся, запоздало пряча руку. — На пальце… — пояснил отец, указывая под стол. Произошла самая страшная немая сцена во всей моей никчемной жизни. Мы смотрели на родителей, а те на нас. И даже малой стал незаметным. — Я поняла, — всхлипнула мать. — Вы были женаты. — Мам, я все тебе расскажу, — кротко сказал бедный Тэ. — На одной женщине, так? — Хуже, мам, — пролепетал мой муженёк. «Хуже» значит? — Друг на дру… Внезапно раздался страшный грохот, поднялся ветер и ресторан затрясло. Слова Тэхёна потонули в этом шуме, да и всем стало не до того. Люди забегали, спрашивая вокруг что случилось. Включили телевизор. Там как раз шли экстренные новости. — Метеорит упал! — передавали из уст в уста. Все побежали на улицу, а мы с Тэхёном в уборную. — Бля я пересрал, — задыхаясь сказал я, имея в виду совсем не метеорит. — А я как! — поддакнул он, защелкивая дверь. — Я пиздец как хочу, брат, — пробормотал я, цепляясь ему в ремень. — Я помогу тебе, дружище, — ответил он.