Паж Кубков, Королева Мечей

Я всё же поцелую тебя в уста, Иоканаан.

Я тебя поцелую. «Саломея», Оскар Уайльд*

— Ну? — рыкнув, открывает она. — Что надо? На пороге стоит мальчишка-посыльный с коробкой в руках. Смотрит испуганно, весь как-то сразу съёжившись при виде неё. Оно и понятно, потому что вид у неё теперь ещё тот: тени под глазами, недозажившие гематомы после последней принятой схватки, уродливо грубый остов временного аугмента — пока старый не восстановят или не изготовят новый. Вот только Смичу сейчас не до того. И долго ещё не будет. — Э-э… здесь… это для господина Силко было, но... — Я за него, — отрезает Севика. — Давай сюда и проваливай. — Она забирает коробку и закрывает дверь. Выдыхает, привалившись к ней всё ещё саднящей спиной. Перехватывает ношу поудобнее непослушным протезом, правой вынимая тлеющую папиросу изо рта. Слушает торопливо удаляющиеся шаги. Она сторожит этот пустой кабинет, как преданная сука, чей хозяин уже не вернётся. По привычке. Просто потому, что так надо. Потому что, пока не стало по-другому, её задача — сохранять всё, как было. Хотя бы пытаться. Сдвинув бумаги, Севика ставит коробку на стол, среди распечатанных и нераспечатанных писем, пакетов, газет, оставшихся без адресата. Всё это время она продолжает получать почту Силко — потому что так надо. По привычке. Потому что должен же кто-то её получать. На коричневой бумаге сургучная печать: «Лавка Менкара» и больше ничего, ни отправителя, ни открытки. Кажется, она видела этот то ли магазин, то ли мастерскую, не доезжая до Променада — уставленную чучелами, побрякушками из перьев и костей и сомнительными ингредиентами для зелий. И что могло понадобиться Силко в этой дыре?.. Она затягивается, задумчиво держит и выпускает дым. Надрывает бечёвку, открывает коробку и разгребает упаковочную стружку, обнажая под ней характерно округлую, молочно-белую твердь. Хм. Севика повидала в своей жизни достаточно раскроенных человеческих черепов, чтобы с уверенностью заявить — это раскроенный человеческий череп. Только раскроенный очень аккуратно, любовно, вовсе не так, как это бывает в бою: свод ровно отпилен по кругу, через затылок, лоб и виски — еле заметная щель, подчёркнутая тонким металлом на защёлках. Интересно. И что это должно означать? Это... подарок? Предостережение? Угроза? Курьера уже не расспросишь. Силко, впрочем, тоже. Нахмурившись, Севика решительно вынимает весь череп из стружки — и вдруг меняется в лице, увидев всего одну деталь. Челюсть-накладку из литого металла. Чёртову нижнюю челюсть в ряд из шести зубов. Да нет же. Нет. Не может этого быть… Она машинально переворачивает череп: из отверстия в основании, там, где полагалось быть спинному мозгу, скромно торчит невысокая латунная ножка. Это — кубок. Теперь. — Срань господня, — неверяще заключает Севика, чуть приподняв губу. Крепко прикладывается к папироске, не отрывая глаз от артефакта. И вдруг ухмыляется, словно наконец оценив шутку. — Больной ублюдок. Нет, Силко, конечно, привык пить изо всякой херни вроде той, что лепила его ручная обезьянка, но… это какой-то новый уровень. Сделать заказ и так распорядиться телом заговорщика мог только он сам. Жаль, не успел оценить результат. Севика тушит окурок, слишком увлечённая экспонатом. С тайным волнением сдвигает искусственную челюсть с полосой заполированного сварного шва, приопустив её на вкрученных в суставы шарнирах и открывая под ней настоящую, свою. Два хорошо заметных рубца от давно сращённых переломов со следами удалённых пластин. И свежий, рубленый идеально ровно, умело скреплённый мастером на клей. Да, это он. Сомнений быть не может. Чёрт возьми. Чёрт. Севика открывает крышку — та полностью снимается, когда защёлки её больше не держат, — и, наклонив, заглядывает внутрь, чтобы обнаружить там первозданную пустоту вместо мозгов. — Мм... Ну это многое объясняет. Криво усмехнувшись, она с безжалостным интересом проводит кончиком пальца по углублениям черепных ямок, едва ли ещё вполне сознавая, что вещь в её руке недавно была человеком, и не последним в Зауне. Гладкая, тщательно вываренная, выбеленная до меловой белизны кость. Все лишние отверстия старательно залиты и запаяны изнутри. Сверху по краю спила — узорчатый металлический обруч под цвет золотой челюсти и ножки. Словно… венец, о котором дурак так давно мечтал. Финну бы даже понравилось, пожалуй. Ох уж, блядь, этот Финн. …— Опаздывает, как на свиданку… Тц. Баба — она и в Зауне баба… Севика входит, решительно распахнув дверь и стягивая на ходу изрядно запылённую накидку. Тяжело следует вдоль стола, заставляя немногочисленную свору Силко притихнуть. Всех, кроме одного. — Во-о-хо-хоу, воу… А она точно женщина? — Тот же пацан из новобранцев окидывает её взглядом с головы до ног и провожает вслед, аж свесившись вбок со стула. — Бля, да у неё ботинки больше, чем у меня!.. — Что, Финн, обидно, когда даже у женщины больше, чем у тебя? — Рэн красноречиво прихватывает себя за пах, пару раз подёргав. Финн уничижительно скалится в ответ. — Хватит. — Севика измученно трёт переносицу после бессонной ночи. Хочется принять ещё дозу, но откат будет ещё тяжелей, и она терпит боль в голове и плече уже четверть суток. Не хватало ещё этой собачьей грызни. — Говорю один раз, второй не буду. — Она расстилает карту. — Восточный порт, четвёртый причал, это здесь. Заходим не раньше полудня — в полдень сменяются инспектора на таможне… Она переходит к инструктажу, собранно и строго — быстрее начнут, быстрее закончат. Всё это время мальчишка — Финн — с шёлково-тихим лязгом крутит нож-«бабочку» между проворных и быстрых пальцев — так ловко, что в цирке уже заждались. И двадцати на вид нет, а смотрит на неё не по возрасту долгим, блудливым взглядом. Волосы — гладкий лоск по спине вороного, стянуты в короткий и вздорный хвост на затылке, по уху пять золотых колец в ряд. Северный островной акцент. Узкие зрачки торчком. Ионийская кровь. — Теперь понятно, почему Силко её своей правой рукой назначил, — минуту спустя нашёптывает он на ухо соседу, едва прикрывшись ладонью и даже не трудясь толком понизить голос. — Левой только Ургота обслуживать можно… Севика, замолкнув, вдыхает. Выдыхает. Упирается обеими руками в стол и поднимает на Финна глаза. В них — ничего, кроме вселенской усталости и того особого, исключительно женского терпения где-то у последней черты: — Ты у нас, значит, борзый, новичок, да? Все остальные тоже оборачиваются к нему. Финн самодовольно кивает — всеобщее внимание ему явно льстит. — Далеко пойдёшь, — честно обещает Севика. Тот ухмыляется, не прекращая паясничать: — Хах… да? Круто. И насколько далеко? Севика от плеча вытягивает руку в сторону двери и, не меняя тона, проникновенно поясняет: — Нахуй. Ты прямо сейчас пойдёшь отсюда нахуй, щенок. Светлые глаза вмиг вспыхивают гневом. Финн встаёт в одно движение, молниеносно фиксирует рукоять «бабочки» и сильным броском от уха чисто швыряет нож — туц! — тот глубоко вонзается в дерево опоры в считанных дюймах от её груди. Финн презрительно фыркает, обнажив зубы. Разворачивается и демонстративно уходит, напоследок пнув перевёрнутый стул. Севика даже не вздрагивает. Нашёл чем её впечатлить — умением мазать. У неё таких талантов целый отряд. В тот же день Силко вернёт его назад в команду — в воспитательных целях, ей в науку: пусть тренируется держать себя в руках с его людьми. Силко вообще питает слабость к неуправляемым тварям. Всё думает, что может их приручить. Севика открывает крышку сундука за софой. Пробежавшись пальцами по пробкам, берёт из прохладного сумрака бутылку дорогущего ноксианского. Бархатно-вишнёвого, полного, в тёмном стекле. «Алый хранитель», отлично. Закрывает сундук. Силко, поди, уже не обидится. …Раздав плечистым молодцам честно заработанные шестерёнки, она напоследок пересчитывает ящики — ровно. Пока они собираются, Севика выходит в ночную хмарь позади ангара, под бледно-зелёную луну химфонаря над дверью. Открывает портсигар, вынимает одну. Поведя мундштуком по губам, прихватывает его, хлопает себя пару раз по бёдрам, но не находит зажигалки. — Твою мать, — комментирует она хмуро. Слышится звяканье откидывающейся крышки, щелчок, и к её груди сбоку услужливо подплывает трепещущий огонёк. Ждёт. — Ты же не куришь, Финн, — опуская в него папироску, неразборчиво цедит Севика сквозь поджатые губы. — На кой ляд тебе зажигалка? — А ты куришь. — Он пожимает плечом. — Но у тебя зажигалки нет. И не поспоришь. Всласть затянувшись, она отнимает папироску в указательный и большой, выдыхает дым в тёмное небо, даже глаза прикрыв от кайфа. Финн длительно смотрит на неё, клацая металлической крышкой. Клинк. Клинк. Клинк. Если думает смутить её этой игрой в гляделки — зря старается, ей уже давно не шестнадцать. — Мне кажется, — замечает он наконец, — мы бы отлично… дополнили друг друга… ещё кое в чём. Держа дистанцию, он лишь чуть протягивает руку вперёд и легко касается её обнажённого предплечья, тыльной стороной указательного пальца — к коже. Снизу вверх — вниз. И только. Но мурашки взбегают россыпью вдоль до плеча, к загривку, и это не отвращение и не ярость, нет. Ей вдруг приятно так, что глотка еле пропускает вдох и пробирает электричеством по всей ширине спины, как не было уже много лет. Как будто она — идеально неприступная крепость, способная выдержать осаду многотысячной армией, но — у него просто есть ключ от главных ворот. Финн опускает веки, видя с удивлением, что она не отстраняет руки. Поднимает глаза в упор, не мигая — зрачки расширены полутьмой в остроконечный чёрный миндаль, — и улыбка касается его губ в уголке. Только в одном. — Чувствуешь? И если бы она не знала уже, что он сейчас делает, где спрятан капкан на медведя, видит Дева, она бы поддалась: не дремлющему разуму — телу. Если бы это был вопрос, заданный ночью в случайном баре, она сказала бы «да» уже одним только этим блядским пальцам… Но Финн — идиот и не умеет даже заключать чересчур самонадеянных для идиота пари, не выпустив лишних сплетен из круга. Значит, это всё-таки правда. Тысяча золотых на поцелуй самки огра до конца недели? Мудила. Когда он делает опрометчивое движение ближе, пересекая черту, она бьёт его, замахнувшись, без жалости — от плеча, всей тяжестью кулака врезаясь в челюсть и с наслаждением ломая её в двух местах — хруст крепкой, но пересохшей ветки. Щитки на кисти больше не стесать о кость, металл больше не уязвить ударом, но — на этот раз ей даже жаль, что она не чувствует, как обожгло бы костяшки в ответ. Чтобы запомнить. Взвыв и мотнувшись всем корпусом влево, Финн падает на колени в грязь. Когда он пытается открыть рот, изумлённо трогая себя дрожащими пальцами за лицо, становится виден в крови вставший дыбом гребень нижних зубов вдоль осколка — и его снова резко, страшно сгибает от боли, со стоном, от которого у Севики всё сладко поджимается внутри. Пиздец его смазливой мордашке. Ничего, у неё теперь есть отличный знакомый протезист. Пока Финн корчится на земле, не находя себе места ни на секунду, скуля взахлёб, как ошпаренный пёс, она садится возле него на корточки, хватает за прядь волос и задирает его голову вверх: — В следующий раз, — рычит она глухо, — прежде чем спорить на меня, выблядок, думай дважды. — Ты... вс-цё равно ещ-шё... поц-щелуешь м-мф...меня, с-с-сука!.. — шипит он через чудовищную травму, акцент и шок, едва поджимая зубы. Его слезящиеся глаза горят, из-под прижатой к лицу красивой, татуированной руки всё капает и капает кровь — тёмная, как хорошее ноксианское. — Поц-щелуешь!.. ннх... С-цама... Она отпускает его, поднимается на ноги и носком ботинка толкает его в рёбра: — Мечтай. Севика тяжело опускается в кресло, убирает со стола разорванную упаковку и ставит череп перед собой. …Финн с вызовом садится напротив, развязно упав на стул, и бесцеремонно сгребает колоду. Силко месяц как сделал его бароном, и одуревший от привилегий, недоносок окончательно растерял берега. — А ты что, ещё не в кроватке? — смерив его взглядом, роняет Севика. Ей сегодня фартит, в ней четыре шота виски, и она настроена слишком благодушно, чтобы злиться всерьёз. — Шестерёнок-то хватит со взрослыми играть? — Не на деньги. — Развалившись, Финн закидывает щиколотку на колено. — Если я выиграю, — твёрдо заявляет он, — ты меня поцелуешь. Вот же заноза в жопе. Обступившая его сторону стола банда плотоядно скалится сквозь металл — головорезы, поднятые им со дна Сточных Ям. Он называет их Челюстями, заставив каждого нацепить по такому же протезу-обманке и сделав из своей дефективности фетиш. Это так неописуемо тупо, что даже смешно. Хочешь спрятать дерево — прячь его в лесу, а?.. — И куда же тебя целовать-то, касатик? — преувеличенно ласково спрашивает Севика, и это открытая насмешка. Невозмутимо прикуривает, поправив штанину и устраиваясь поудобней. — В намордник? Кто-то из посетителей «Капли» подтягивается к столу, привлечённый намечающейся заварушкой. — Не в намордник. — Карты глянцево и быстро мелькают рубашками между танцующих пальцев. — В язык. Финн, не отводя глаз, по-змеиному медленно вытягивает его поверх края латунных зубов и так же медленно прячет обратно. Слышится горячо одобрительный присвист и улюлюканье парней. Шад алчно свешивает свой, длинный и мокрый — точно так же, как чернильная гиена на шее Финна. — Хах… Высоко ставишь. — Севика выдыхает дым вверх, и прямой, серый взгляд её прозрачно просвечивает азартом. — А если выиграю я? — Ты мне скажи. — Поднявшись, опускается сбритая под рисунок бровь. Пока едва тронутые зеленью глаза держат с ней зрительный контакт, пальцы ловко, быстро тасуют колоду — перелив кончиков и костяшек, строгая архитектура кружева на предплечьях, цепочки митенок по запястьям. Так же сноровист в этом, как и в обращении с ножом, зараза. Стоящая сзади Рэн, наклонившись над плечом, что-то шепчет ей на ухо, и Севика широко ухмыляется в знак согласия. Сбрасывает пепел в приземистый бокал: — Тогда ты возвращаешься домой голышом. Финн усмехается — нервно, но заднюю не даёт. Полный решимости, отбрасывает чёлку, оголяя недавно подчистую выбритые полголовы: — Идёт. …Пятнадцать минут спустя Севика уже сидит, небрежно накинув поверх спины его пиздецки крутую куртку — с видом тотального превосходства. Куртка чуть узковата ей в плечах из-за аугмента, но пахнет хорошей кожей и молодым мальчишкой, и где-то глубоко внутри Севике это нравится. Разумеется, вся эта показушная ловкость рук Финна от позорного разгрома ничуть не спасла: Севика с картами на «ты» не первый десяток лет и шулеров насквозь видит. Это была дурная попытка. Смелая. Очень. Но — абсолютно непродуманная. Как и вся его игра. Финн корчит гримасу смертной досады и злобы, швыряя оставшиеся карты, но — карточный долг свят, и его не прощают. Под поощрительный свист он стягивает через голову свою драную майку, открывая взгляду надпись на груди и два увенчанных кольцами прокола в собранных, твёрдых сосках. А потом встаёт и выпрямляется в полный рост, демонстрируя скрытую до того игорным столом тату внизу живота: две рукояти пистолетов, заправленных за пояс дулами к центру, вровень по безупречным косым. И, всё так же продолжая смотреть Севике прямо в глаза, уверенно расстёгивает брюки, роняет и подчёркнуто вызывающе вышагивает из них — одной и другой ногой. Кто-то из девок тут же охает в полустон, одна верещит, как лисица в течку, слышатся вразнобой гомон, возгласы и даже аплодисменты. Зрелище стоило свеч: мерзавец поджар на зависть племенному шуримскому жеребцу. Гладкость воронова крыла на виске, вязь литер и линий на гладкой груди, бёдрах, плечах, чёртова гладкость эта — проклятье — везде, он гладкий так блядски, как распоследняя девка в Театре, и так элитно, как самая дорогая статуя в его фойе. Зверий рельеф, гибкая стать — отзвуки вастайской породы, сколько бы той ни осталось. Всё одно: рисунок из-под иглы художника тушью, идол юных и злых под заунским резцом, часы, и часы, и часы добровольно впущенной в гладкое тело боли. Знает, как хорош, и не скрывает, что знает. Держится дерзко даже сейчас, хоть кровь и прилила к точёным скулам. Как будто чувствует себя всё ещё одетым, прямо вот так — в золото и чернила. На долю секунды Севика думает, каково было бы проиграть этому наглому подонку. Как удобно было бы схватиться ещё раз за эту шёлковую чёрную прядь волос и снова сжать её в кулаке. Только на долю секунды. Ещё всего раз. Дав своре вокруг возбуждённо набрехаться на такое знатное шоу, Севика одним звуком голоса заставляет их всех притихнуть: — Ла-адно, фитюльку-то свою прикрой!.. — Она беззастенчиво оценивает скромных размеров член и снисходительно кидает в Финна его майкой. — А то ведь засмеют по дороге… — Я всё равно своё получу, — резким движением поймав тряпку на лету и ткнув в Севику пальцем, цедит он вполоборота. Зрачки сузились от гнева в два лезвийных штриха, поднимаются и опадают ключицы, но ярость его всё ещё надменна. И ей нравится видеть, как он сдерживает себя — зная, что ничего ей сделать не может. Ведь раз проиграл — значит проиграл. Кто-то из Челюстей незаметно подбирает брошенную одежду и тянется уже к куртке на плечах Севики, но та, отмахнувшись не глядя, бьёт его по руке. Хер там. Это её трофей. Слишком приятно пахнет. — Не по зубам я тебе, щенок! — насмешливо окликает она Финну вслед, откинувшись на спинку, вновь собирая и перемешивая колоду. — Даже теперь! Шад визгливо смеётся, когда понимает шутку. Силко разнесёт её за это. Но оно, чёрт возьми, того стоило. Севика откупоривает запылённую бутылку, ломая на горлышке багровый воск печати. …Заслышав шаги в коридоре, она привычно поднимается с софы, чтобы встретить босса стоя, но — вопреки ожиданиям вместо Силко на порог заваливается очевидно пьяный Финн, тут же подперев лопаткой косяк. Выпендрёжный кислотно-жёлтый пиджак съехал на одно плечо, вся каллиграфия по торсу выставлена на всеобщее обозрение — похоже, жилет он где-то проебал, но едва ли это заметил. На голове — криво сидящая золотая корона. Севика узнаёт её сразу: дешёвка, реквизит из театра Бабетты. — А-а… — Он торжествующе ловит Севику в фокус. — Вот ты где! — и нетвёрдым шагом входит внутрь, закрывая за собой дверь. — Твою мать, иониец. — Она брезгует касаться его даже для того, чтобы вытолкать вон. — Где же то дно, которое ты пробить не сможешь?.. — Мне нужно сказать тебе… сейчас, чтобы ты знала… Я был… у Слепой Бетти. — Финн еле ворочает языком и тщательно подбирает слова, отчего акцент его слышен сильней, чем обычно. — Спрашивал, что она видит. И она сказала… что видит смерть. Его смерть… хах… от женской руки… а? Там Дама в картах и… я, меня на этом кресле. Совсем скоро. Поняла? — Радостно хохотнув, он подступает ближе. — На этом самом… И-и ты знаешь, с кем? — Сделав к ней последний шаг и обдав её тонким флёром шиммера — палёная горечь, — сообщает вкрадчиво-интимно, как нечто, что должно их вдруг невероятно сблизить: — С тобой. Кошачьи зрачки вблизи парализованы чернотой вдвое шире нормы. Бездна, он ещё и обдолбан. — Ты просто несусветный придурок, Финн, — констатирует Севика презрительно и устало, даже не собираясь воспринимать его ахинею. Надо же было так нализаться накануне судьбоносного для них обоих дн… — Я — будущий — Король — Зауна, — с расстановкой поправляет Финн и щурится, глядя на неё снизу вверх, но при этом будто бы сверху вниз — так вызывающе, так высокомерно, словно он, блядь, бессмертный. Так же, как умеет смотреть ей в глаза Джинкс. И придушить его сейчас хочется точно так же. — Слепая Бет не-н… не врёт никогда, все же знают… Всё будет, поняла? Ты поможешь мне подняться на трон… А я щедро награждаю своих людей. — Он соскальзывает взглядом в вырез на её груди и тяжело, красноречиво медленно поднимает его обратно. — И своих женщин. Едва двинув бровью, Севика в ответ молчит, и её молчание унизительней плевка под ноги. Финн очень длинно выдыхает носом, будто сдерживая ярость, подавляя досаду. Будто пленник, которому его Челюсти уже битый час вгоняют иглы под ногти, отказывается говорить на допросе. — Непробиваемая, значит, да? Он делает паузу, окидывает её глазами всю, снизу доверху, словно лизнув. И вдруг выдыхает откровенно, с хищной, голодной истомой, увязая в словах и продираясь сквозь них, точно вот-вот перейдёт на ионийский, на вастайский, на звериный: — Я бы трахнул тебя, стерва. Трахнул так, как этот… старый… импотент никогда не сможет. — Он рассеянно указывает вытянутой рукой ей за спину, в пустующее кресло. — И ты… — Он почти тычет её под подбородок, приобнажив собственные зубы поверх металла, спустив тяжело раскосые веки, но не моргая, не отводя взгляда, глаза в глаза. — Ты бы… ненавидела себя за то… что тебе бы это понравилось. Он близок, он почти вплотную, он там, куда Севика допускает только любовников и врагов в смертельном бою, но — коснуться её всё же не смеет. Дрессированный теперь. Учёный. Севика не отстраняется ни на дюйм — стена, — так что даже через разделяющее их расстояние ощущает, насколько горячо его тело. Весь этот соблазн — лишь пустая бравада, ведь ясно. Она уже имела счастье видеть размер его члена, а шанса работать ртом по сути лишила собственноручно, так что… если только… И память о том единственном касании к предплечью, о мурашках по коже вдруг отзывается в предательский жар между ног, даже спустя столько лет. Чему ещё он научился за эти годы, кроме как играть с зажигалкой, а? Высекать огонь по щелчку пальцев — просто раскрой и тронь… И невыносимо признавать, что чёртов подонок напротив прав — она и впрямь ненавидит себя за это. Что не добила. Не вычеркнула. Сразу. Финн возбуждённо втягивает воздух ноздрями — шиммер обостряет нюх, — словно чует по запаху её слабину, как чует добычу лис под плотным слоем снега. Жажды в нём вне всяких сомнений хватит на боль от ногтей, на износ, на месть, только спусти ошейник… Но не на ту напал, сосунок, не по масти. Она не даст ему даже пощёчины, которой он сейчас так отчаянно просит. Не заслужил от неё такой чести. Тщеславный, избалованный, неблагодарный болван, привыкший всегда получать то, что хочет, и забывший, что рос в одной со всеми грязи. Способный заправлять лишь стаей шакалов и коронованный разве что блядями в борделе. Ещё один эгоист, чья страсть уже давно взяла верх над целью. А значит — слабое звено в их цепи. Угроза стойкости. Помеха в деле. Это всё было безнадёжно — с самого начала. Знала ведь. Пора с этим кончать. — Иди проспись, Король Зауна, — холодно отрезает она с высоты своего роста. — Завтра поговорим. Финн смотрит на неё плывущими глазами, явно не ощутив сарказма ни в титуле, ни в тоне. Напротив даже, понемногу самодовольно смягчается в лице, услышав только то, что хочет. Он делает полшага назад, надевает вновь маску скучающего, манерного химбарона, и минутное наваждение наконец спадает. Севика тут же выправляет осанку. Справилась. Смогла. Как и всегда. Кровожадно вздёрнув в ухмылке верхнюю губу, Финн лишь уточняет напоследок: — Так значит… завтра? Севика сдержанно кивает: — Завтра. Завтра — на этом самом месте — она перережет ему горло. Силко, впрочем, умрёт в тот же день. От женской руки — Слепая Бет никогда не врёт. Севика щедро и не особо аккуратно плещет в меловую полость насыщенное, тёмно-красное вино — клятая рука всё ещё слушается отвратно. Несколько капель льются по длине горлышка через край, и одна стекает с надбровья черепа, сбегает из-под пустой глазницы алой слезой, скатывается по обнажённым зубам… Севика машинально подхватывает её здесь языком, для верности приложившись губами, чтобы не упустить. И ловит себя вдруг на щекочущей, пронзительной мысли. Ты всё равно поцелуешь меня, сука. Сама. Хах. Хахах. Ах ты ж… ублюдок. Сделав поверх обруча хороший глоток и откинувшись на спинку, она несколько секунд молча смакует разлившееся под грудиной тепло. Она сказала, что видит меня на этом самом кресле. С тобой. — А недооценила я тебя, сучёныш. — Подняв череп на уровень глаз лицом к себе, Севика с какой-то простой и грубоватой нежностью оглаживает фалангой большого изящную скуловую кость. — Ты смотри… добился-таки своего. Прыснув, она вдруг почти беззвучно хохочет, впервые за долгое время — сжав переносицу в два пальца — пьяным, грудным и совершенно искренним смехом. А после залпом осушает кубок до дна. *В основе пьесы лежит библейский сюжет о царевне Саломее, которая, соблазнив царя Ирода, потребовала у него голову Иоанна Крестителя на серебряном блюде. В версии Уайльда Саломея восхищается красотой молодого Иоканаана и вожделеет его. Она трижды просит разрешения коснуться его тела, волос, и наконец, поцеловать в уста, но целомудренный пророк трижды её отвергает. Оскорблённая отказом, после казни Саломея всё-таки добивается своего — целует поднесённую ей голову в мёртвые губы.