Остаться, каким я был

Предисловие.

      Оливер терпеть не мог, когда рядом кто-то плакал. Он не любил этого не потому, что раздражал звук, сам факт проявления слабости или что-то ещё, а потому, что люди будто намекали: «помоги мне, поддержи меня». И вроде бы Ридель понимал, что иногда нервы сдают, и человек не контролирует себя, но и отрицал это. «Нужно уметь контролировать свои эмоции!» — это было его непоколебимое мнение.       Или нет?..       Нет, конечно. В жизни любого человека когда-то появляется солнце, нарушающее все устои, правила, мировоззрение и мироощущение.       Когда-то у каждого появляется маленький Флаке. Прекрасный (для самого Риделя, а на деле неприметный), с длинными светлыми волосами, вечно печальный, как Вояк, мальчик, заставляющий тебя жить и даже как-то радоваться этому.       Но сначала измениться!

***

Dies ist der erste Teil des Textes, der aus einem Teil besteht.

      Оливер Ридель уже несколько минут смотрел на одну единственную строку в книге: «Eine Träne rutschte ihm über die Wange. Das war inakzeptabel! Der Mann wurde von Hunderten von Blicken verurteilt…» И не мог продолжить читать. Нет, ни глубокий смысл был там, ни воспоминания, ни ассоциации, ни портрет Риделя мешали ему. Кроткий всхлип за входной дверью отвлёк мужчину от всего. «Флаке? Это ведь он?»       Стоило бы проверить, но что-то не давало покинуть кресло. Какое-то трепетное ожидание затаилось внутри, раззадоривая детскую, давно позабытую игривость. «А вот погоди!» «А не открывай!» «А пусть он сам! Это он!» «Он!» «Он!..» «Он…»       Точно ли? А имеет значение?       Само собой… Если это не Кристиан — день будет прожить зря, чувства будут зря, надежды и всё, всё, всё.       Ещё немного погипнотизировав слово «Träne», Оливер пошёл в коридор. Сердце забилось чаще, чего оно? Уже не первый раз Лоренц так внезапно приходил к своему учителю рисования. «Т-так…» — Добрый день, Оливер, я… — да, это был Кристиан, застенчиво потирающий в руках какое-то перо для письма.       Ридель впился взглядом в лицо мальчика, выискивая следы плача и страданий. Тех страданий, от которых лишь он и мог избавить своего Спасителя.       Эмоции были скрыты мастерски, но вот припухшие глаза выдали мальчика. — Здравствуй, Кристиан. Проходишь? — учитель пригласил парня войти в дом, отходя в сторону.       Флаке кивнул и резво прошмыгнул под рукой Риделя в уже знакомый коридор. Нужно было теперь сформулировать свои мысли, понять, зачем пришёл и почему опять плакал. Нужно было много сказать.       Столько слов!       Оливер не знал ничего, но понимал, что нужно было сделать. — Пойдём на кухню ужинать.       Вся надежда на трапезу, никак иначе. — Так чего ты пришёл? — спросил Оливер с интонацией в голосе «словно невзначай», отворачиваясь к плите.       Кристиан смотрел на преподавателя и не мог придумать ничего толкового. Сказать как есть? А что есть? Да ничего… Просто скучал.       Хотел сказать невероятно много, а в итоге? — Просто так. Чего мне дома делать, когда можно у тебя сидеть? — А плакал ты почему? — скрывать что-то очевидное не было смысла. Вопрос в лоб.       Лоренц немного стушевался, не зная, как ответить. Это был бы конец их общения, нечто постыдное, что могут знать все, но только не Оливер!       Загрузка данный происходила слишком долго, Ридель повторил вопрос. «Была ни была! А вдруг?!» — Я рисовал тебя. — Прекрасно. А плакал почему? — усмехнулся Ридель, посчитав ответ ученика попыткой сменить тему. — Это заметили и стали смеяться надо мной. Издеваться, что я гей и страдаю геронтофилией, что я… — Кристиан не хотел, но голос дрогнул. Сколько бы раз он ни прокрутил это в голове, сказать вслух всё равно было сложно. — Ох, ты чего? — Ридель обернулся и приблизился к ученику. «Боже… К ученику» — пронеслось вдруг в его голове. Разница в возрасте всего лишь девять лет. — «Он мой друг, но никак не ученик. Я не видел, не вижу и видеть не буду в нём ученика!..» — Не знаю. Больно, что я такой.       Ридель хотел было обнять своего любимого мальчика, но отпрянул. — Какой «такой»?       Флаке поднял глаза, полные слëз на Оливера и, встав с табурета, прижался к чужой груди. — Такой…       Послышался тихий плач и тяжёлые вздохи, какие можно было услышать от седого старца, вспомнившего все ужасы жизни, но никак не от семнадцатилетнего паренька, по-сути невинного ребёнка.       Оливер склонился к светлой макушке, едва касаясь её губами. — Не надо плакать… Не буду говорить, что оно того не стоит, но это такой бред. Кристиан, пойми просто, что ты чудный мальчик, прекрасное создание.       Флаке поднял на Оливера печальный взгляд, в котором плескался какой-то интерес.       Ридель понял, что задел правильные струны души своего подопечного. — Я был бы счастлив гулять с тобой по ночам меж панелек, искать на небе место для нас после смерти, я бы покупал для тебя любой винил, искал счастливые трамвайные билеты, я бы… Я бы научился играть на гитаре, чтобы создать песни из всех стишков, что мы придумали… Прошу, не грусти, я чувствую себя бесполезным, когда тебе плохо, когда не могу помочь, когда я прав в этом. Ужасно, не правда ли?       Кристиан кивнул, вновь прильнув к груди Оливера. — Я так хотел бы показать тебе этот мир, поля в утренней росе, море на рассвете, русские леса при свете дня, а потом кромешной тьме ночи. Так мечтаю оказаться рядом. Рядом не физически, а морально. Духовно. Я был бы абсолютно счастлив, став одним целым с тобой… Был бы рад станцевать с тобой вальс, написать тысячи твоих портретов, прочитать тебе тысячу книг, провести с тобой тысячу ленивых субботних рассветов, тысячу воскресных ночей, тысячу сред. Я… Кристиан, пусти меня к себе… — попытка успокоить и «заболтать» Флаке стала криком души. Как так получилось?       Оливер не знал. А потому и не любил много говорить — несло его в неясные дали, было просто стыдно, неловко и непонятно, зачем он это сказал? Зачем всё опять испортил?.. — Оливер, — сказал тихо Лоренц. — Нет, оставим, как есть. Я не хочу ничего менять, терять, забывать, отпускать. Наше общение прекрасно, оставь, как было. И меня оставь…       Высвободившись из вмиг ослабевших объятий Риделя, Кристиан ушёл.       Никто из них не знал, вернётся ли он?