Незатянувшиеся раны

Альберих громкий. Его всегда много, и тут, и там. Куда бы Дилюк в Мондштадте не пошёл, его всюду преследует столь знакомый звонкий смех. И тем страннее было видеть его, молча сидевшего за стойкой и покачивающего бокал в руке. Рагнвиндр даже налил ему любимую «Полуденную Смерть» вместо виноградного сока, но не дождался ни одного колкого комментария, из-за которого сразу пропадает всякое хорошее настроение. Нет, Кэйа Альберих молчал, разглядывая собственный полупустой стакан. За вечер тот едва ли выпил что-то, сидел весь рассеянный, глядя в никуда. Даже одет был не в привычную слишком откровенную одежду, а в простую рубаху со штанами. А ещё он едва уловимо дёргался или кривился на движениях, но Дилюк… Предпочел не зацикливаться на этом. Рыцари часто получают ранения, скорее всего кавалерист уже был у Барбары, так что это лишь остатки боли. Так он думал. А почему вообще думал о Кэйе, понять не мог. Рагнвиндр часто пытался делать вид, что ему безразлично. И, кажется, у него неплохо получалось. Врать. Самому себе. Весь вечер Кэйа не проронил ни слова, лишь иногда в сапфировом взгляде проглядывалась некая странная эмоция, когда он смотрел на Дилюка. Да и только. И лишь когда до закрытия таверны осталось от силы минут двадцать, лег на стойку, а на лицо упали синие пряди, будто пряча его. И лежал так до самого закрытия, когда даже распоследние пьяницы уходили домой. «Заснул?» — недовольно пронеслось в голове Дилюка, и он цокнул языком, подходя ближе. Кэйа не двигался, едва ли дышал, хотя, возможно, так лишь казалось из-за его положения. Рагнвиндр протянул ладонь в попытке растормошить капитана кавалерии, но лишь тряхнул один раз, как тот легко соскользнул с барной стойки, да так, что Дилюку пришлось крепче ухватится за его плечо, оставляя в одном положении. «Пьяница» — совсем уже раздраженно подумал Дилюк, как вдруг вспомнил — не пил. Почти не пил. Ему ли не знать, сколько требуется Альбериху, чтобы действительно напиться? Полстакана явно было недостаточно. Беспокойство заворочалось неприятным клубком в груди, и Дилюк лишь крепче сжал пальцы на плече. Возможно, он лишь слишком устал на задании, и можно будет его разбудить и спровадить из таверны, хотя такие мысли отдались колющей болью. Но Кэйа не просыпался. Едва лежал на стойке, удерживаемый лишь рукой Рагнвиндра, и беспокойство лишь усиливалось, царапало изнутри. Винодел аккуратно обошёл стойку, придерживая рыцаря, и подошёл ближе, слегка подрагивающими пальцами отодвигая с лица синие пряди. Смуглая кожа побледнела, искусанные губы выглядели обескровлено. Альберих глаз так и не открыл. Дилюк судорожно вздохнул, широко распахнув глаза, наконец заметив. Льняная рубашка на боку была полностью пропитана алой кровью. В тот же миг винодел осторожно подхватил рыцаря на руки и мигом взлетел по лестнице наверх, на третий этаж, в комнату, где была кровать. После вылазок в Мондштадт в виде Полуночного Героя он иногда оставался там на ночь. Сейчас же… Сейчас положил на ложе так и не очнувшегося Кэйю и, давя панику, начал рыться в шкафчиках в попытке найти аптечку. Он точно знал, что она была. Альберих всё ещё безжизненно лежал, бледный и с кровью на рубахе. Страх затмевал все мысли Рагнвиндра, когда он дрожащими руками открывал аптечку, а в мыслях только и пульсировало: «только не ты, не хочу ещё кого-то терять, не надо». Грязную, пропитанную алой жидкостью ткань нужно было снять с тела. Но снимать стоило осторожно, если она прилипла к коже. Это будет слишком болезненно, отрывать ткань вместе с кожей. Поэтому Дилюк осторожно снимал рубаху, оголяя сначала живот, а после добираясь раны. Кэйе повезло: ткань пропиталась кровью, но не засохла, коркой прилипнув к ране, и он смог осторожно освободить тело Альбериха. Дилюк судорожно вздохнул, рассмотрев наконец рваную рану на боку кавалериста, и тут же полез за бинтами. У него не было целительных способностей, но были лекарства, которыми он осторожно обработал края, а после плотно замотал бинтами, пытаясь усмирить мелкую дрожь в руках. Архонты, как ему было страшно… Лишь перебинтовав увечье, он обратил внимание на остальное тело Альбериха и вдруг задохнулся. Шрамы, ожоги… Повсюду. И один огромный шрам через весь торс. Бледный, давний. Знакомый. Зажившие ожоги неприятной вязью плелись по телу: на плече, вокруг огромного шрама, на ладонях, с которых Рагнвиндр стянул перчатки ранее. На них ещё двумя тонкими полосками бледнели шрамы. Весь… Израненный. Рагнвиндр слишком хорошо понимает, что это за увечья. Он был причиной их появления. В тот день, на своё восемнадцатилетие… Когда умер отец и когда Кэйа признался в том, что он шпион Каэнриах. Дилюк Рагнвиндр, ведомый горем, не стал слушать, а схватился за меч. Сколь бы искусным ни был Кэйа Альберих, но без Глаза Бога и с мечом против клэймора… У него не было шансов. Двуручный меч прорезал чужое тело словно масло, как бы Альберих не изворачивался. Он лишь лежал на пыльной дороге, под дождем, дрожащими руками пытаясь удержать лезвие от того, чтобы вспороть ему брюхо насквозь. Ладони горели буквально, сжигаясь пиро стихией, и спас его лишь Крио Глаз Бога, что внезапно опустился к Кэйе, позволяя охладить клэймор. Тогда Дилюк ушёл. Ему было всё равно на бывшего брата, на предателя. А сейчас он смотрел на эти уродливые, оставленные им самим шрамы, и не мог… Не мог. Ничего не мог. Бинты начали немного пропитываться кровью на боку, и Дилюк прикрыл глаза. Рагнвиндр больше ничего не мог сделать, поэтому лишь уповал на Архонтов, присаживаясь в кресло и в конце концов забываясь неспокойным сном. Проснулся он от того, что кто-то тихо простонал, и Дилюк едва удержался от того, чтобы подпрыгнуть и не подбежать к кровати. Он приоткрыл глаза и взглянул на кровать, тут же сталкиваясь с паническим взглядом рыцаря. Несколько секунд тот внутренне метался, а потом вдруг резко… Неестественно улыбнулся. Надел свою маску. — Ох, Мастер Дилюк… Что я?.. — Кэйа. Мужчина вздрогнул, и его едва собранный образ за секунду рухнул, осыпаясь осколками. Вот так вот, совершенно фамильярно, без обычных «сэров». Альберих поежился, фальшивая улыбка трескалась на губах, грозя перерасти в оскал. — Мастер Дилюк, спасибо за помощь, я, пожалуй, пойду, — тут же отозвался кавалерист. Нет, он не будет тут оставаться. Он не должен тут быть. И ведь обещал себе, что не отключится, ему бы лишь до дома дойти тогда!.. — Почему ты не сходил к Барбаре? Кэйа вдруг криво ухмыльнулся, доламывая остатки образа: — Мастер Дилюк обо мне беспокоится? Как интересно… — Кэйа, — Дилюк болезненно глядел на бывшего брата, на друга, на кого-то близкого раньше… И наконец видел. Прозрел, мать твою, тогда, когда почти уже поздно. — Я бы не умер, — вдруг равнодушно ему ответили, и Рагнвиндр вздрогнул, — я переживал и похуже, это так, лёгкая царапина. В груди заскребло, заклокотало. Дилюк вновь посмотрел в пустой зрачок. Намек был… Более чем ясен. А ведь тогда… Он ведь даже не задумался, куда пошел брат, фактически без ничего, без вещей, денег, раненный. Его это тогда не интересовало. Раны ведь… Нещадно болели. Буквально сжигали болью. Наверняка, гноились. А ведь этот упрямец наверняка не пошел в церковь… Дилюк тихо вздохнул, вставая: — Кэйа, я… Давай поговорим. — Поговорим? — вдруг как-то болезненно хмыкнул тот, — нам не о чем разговаривать, Мастер Дилюк. Сапфир больше не блестит — покрылся мутной плёнкой, а звезда… А звезда погасла, спрятавшись на глубине. Дилюк и вправду наконец увидел его — уставшего, раненного, хрупкого. Кэйа слишком сильно обжёгся в прошлый раз. И он не хочет делать это снова. — Прости… — вдруг вырвалось непроизвольно, хрипло, едва слышно. Но Альберих услышал — и вздрогнул, неверяще вскидывая взгляд. — Прости меня… Прости. И упал на колени, протягивая ладони к исполосованым шрамами и ожогами рукам. Потянул их к себе и уткнулся в ладони лицом, пряча взгляд и шепча беспрерывно: прости, прости, прости, прости меня. А Кэйа сидел, не шелохнувшись, и рук не отнимал. Смотрел, как вздрагивает Рагнвиндр, чувствовал, как что-то мокрое стекает ему в ладони, и слышал. Мольба. Болезненная, пропитанная кровью и сожалением. Когда чужие ладони решили сбежать из плена его рук, он не держал. Вздрогнул, боясь поднимать взгляд, но отпустил. А потом его лицо обхватили шершавые ладони и приподняли, и Дилюк задохнулся вновь: кристаллики слёз едва держались на ресницах, а во взгляде — боль, сожаление и прощение. — И ты меня прости, — прошептал вдруг Кэйа, едва шевеля губами, — какие же мы дураки… Оба. И ты прости… И Рагнвиндр не выдержал, поддался вперёд, расцеловывая такое знакомое, любимое лицо. В лоб, в щеки, даже в кончик носа и в край повязки. Целовал, не прекращая, извиняясь, и мягко поглаживая под глазом. Прозрачные слезы стекали по лицам обоих, падая на колени Альбериха, но тот лишь тихо смеялся, чувствуя поцелуи-бабочки на лице, и сам ладонями обхватил плечи Дилюка, прижимая ближе. На улице занимался рассвет.