хочу, чтобы ты замечал

      Как много значит блуждание?       Есть ли это только исчезновение в дебрях множества загадок и вопросов, которые мы задаём себе каждый день? Или блуждать — то же, что и потеряться? но потеряться можно не только по пути к чему-либо.       Потеряться в себе. В собственной голове, бездумно таскаться сквозь тину рассуждений — болото, из которого выбраться тяжело, а блуждать ещё труднее. Значит, только тонуть и идти ко дну. А ещё потерять можно цель. Мечту. Надежду. Всё, что так и блещет теплом, от которого жжёт где-то в груди, как будто кто-то зажёг спичку и бросил её в бензин, наблюдая за пламенем — вспышкой яркой и опасной, и те, кто может видеть красоту в колючем мире, наверное, сочтут её прекрасной.       Но даже самые пёстрые бенгальские огни, которые миллионы людей покупают, чтобы — наверняка — восхищаться ими, сокровенно представляя, что будут когда-то тоже так сиять, блекнут. И тогда разочарование, главенствуя, преобладая, делит управление напополам с воспоминаниями, тянущимися позади и мрачными ночами шепчущими на ухо о всяком, о насущном. Например, о том, что легче не станет. А должно ли?       Так всё-таки высокомерна ли жертва — разменная монета — отданная во имя попытки?       Попытки стать человеком. Или хотя бы перестать чувствовать себя так отвратительно, словно внутри, где биологи говорят, есть органы, поистине ничего нет. Выходит, жалкие трепыхания сердца, скованного в рёбрах, такие же лживые.       Впрочем, всё в этой жизни обманчиво. И непостоянно.       Концепция вечного изменения была выучена Куникузуши очень давно. Настолько, что он даже не помнит себя без мыслей об этом, как будто он появился вместе с ними, а может они существовали раньше него, всего лишь примкнувшие к нему во время его рождения.       На стенах отрывистые мазки кисти собираются в силуэты с громоздкими конечностями и пустыми глазами. У некоторых они покрашены в голубой, но в совсем не похожий на небесный или морской — на ближайших соседей в цветовой палитре.       Голубой на стенах такой, что, как ни посмотри, безжизненный. Тусклый и странно напоминающий глаза Аякса.       Куникузуши устаёт строить догадки.       То, что он делает, нелогично. Его решения бездумные, импульсивные и агрессивные. И не имеет значения, что он ненавидит нелогичные вещи, когда сам вопреки всему продолжает их совершать и скрепя зубами заверять себя, что это последний раз.       Последний раз, когда позволяет разделить с собой часы общения, большую кружку чёрного чая и своё увлечение к рисованию.       Но сколько ни говори Аяксу, чтобы он не приходил, он всегда возвращается. Куникузуши перестаёт стараться объяснить это логикой, потому что она здесь не работает.       Нет такого, что Аякс в принципе поступает в соответствии с законами морали, общества или той же обыкновенной последовательности. В каждом его действии таится хаос и бесконечное движение — готовность что-то сделать, лишь бы не сидеть сложа руки. Он говорит, что у него много сил, и Куникузуши никогда не понять, каково это.       Откуда ты черпаешь желание?       Однажды спрашивает он. Сейчас и не вспомнить, в какой именно момент это было сказано. В самом начале знакомства или совсем на днях, в перерывах между ссорами и раскрашиванием стен?       А какое желание — не уточняет.       Из гнева. Тебе знакомо это, правда? Тогда я удивлён, почему ты не пользуешься им.       Куникузуши не знает. Он качает головой, чертовски тяжёлой и будто пустой. Может, ему и не кажется, что там — бескрайнее полотно из событий, которым не суждено сбыться. Потеряться ведь можно и в тоске по тому, чего никогда не было. И не будет.       Никогда.       Никогда не думал об этом.       Аякс обнадёживающе приподнимает уголки губ, потому что он уверен — Куникузуши стоит попытаться.       Может, тогда они поймут, что не всегда жертвы бесполезны. Что страдать, лишь бы не быть счастливым — это или благородное дело, или удел глупых людей. А когда Куникузуши увидит сотворённое своими руками — иногда такое чувство, что деревянными, как у игрушечных солдатиков, — и вновь осознает, что это воплощение всего, что он чувствует, может… Может тогда он задумается над тем, что всё-таки мучается не впустую. Если у него получится осчастливить хотя бы одного человека, то так тому и быть. Пусть весь мир будет в огне — Куникузуши плевать, ему ничего не нужно, кроме…       Он заверяет себя, на деле отрицая собственные слова: всё во имя духовной цели и рыбьих, больших глаз Аякса. Не менее безжизненных, чем те, которые Куникузуши рисует на стенах.       Он не перестаёт искать сходства.       Они есть. Протяни руку вперёд, прикоснись к прохладной, обветренной руке Аякса и пойми, что в нём кроется то же чудовище, какое — какие — скалится — скалятся — со стен. Как Аякс может быть нормальным, если с щемящей искренностью любит его больной разум? Аякс провозгласил его боль абсолютом великолепия. Возвысил его до уровня бога и не позволял падать вниз.       Удерживал синяками на запястьях и виноватыми, бескрайне глубокими взглядами.       Возвращая в реальность, кожа печёт, где отметины пальцев синеют и становятся заметными.       Тебе больно?       Странный вопрос. Куникузуши он не нравится, поэтому он ничего не отвечает и молчит, а тишина, созданная им, душит, вместе с внутренним плачем перекликается и воссоединяется.       Аякс вздыхает и поднимается с кровати Куникузуши, крепко, так по-детски обнимающего колени, покоцанные и с незаживающими ранками.       Позови, если понадоблюсь.       Куникузуши смотрит, как он уходит, жаль, что в другую комнату, а не проваливает к чёрту.       Нет. Не позовёт.

      ロロロ

      Не трогай меня.       Спокойным тоном говорит Куникузуши, когда слышит шаги позади себя. Он стоит на стремянке, на его щеках пятна от акриловой краски, а руки высоко подняты — только бы дотянуться до краёв стены, чтобы заполонить её собой полностью.       В один момент ему кажется, что его становится чересчур много в этом доме. Много не только снаружи, но и внутри — эмоции льют через край, им нет названия, он просто чувствует, словно ему наконец дали доступ к этой человеческой функции. Потому что это настолько сильно, что он не успевает закрашивать стены грунтом, перекрывать монстров с синими радужками и рисовать новых, более устрашающих, наглых, верных, поклоняющихся.       Почему?       Вопрос в глазах, в его — в живых и моргающих. Насмешка — в нарисованных, но почему-то кажущихся такими родными. Наверное, они слишком похожи на те, что принадлежат Куникузуши. Жестокому и сломленному безумному мечтателю и художнику, чересчур связывающему себя с тем, что порождает.       Аякс неподвижен, смотрит в пол, не дыша. У Куникузуши сжимается сердце, но он заставляет себя не оборачиваться. Наказывает, бьёт кнутом, не предлагая пряника.       Стой и не шевелись, если не хочешь, чтобы я въебал тебе.       Хорошо.       Голос хриплый, сухой. Аякс не помнит, чтобы когда-то так разговаривал. Утомлённо, принимая положение дел, какое оно есть.       Куникузуши докрашивает стену, стараясь как можно быстрее заняться чем-нибудь другим. Чем-нибудь менее разрушительным.       Он спускается со стремянки, убирает немытые кисточки в коробку с красками, кладёт палитру на пол. Отходит назад, пока не натыкается на Аякса, прислонившегося к закрытой двери.       Не заметил его, потому что надеялся, что тот исчез.       Уходи.       Ворс кистей пачкает картонную упаковку, акрил засыхает, портя инструменты.       Аякс улыбается почти искренне.       Ты думаешь, что я не способен заботиться о тебе?       Способен. Спо-со-бен. Куникузуши кусает губы, ему хочется кричать и разбивать костяшки об эту чёртову стену, в которую он впивается взглядом, а акриловые демоны смотрят на него в ответ.       Но самый главный дьявол сейчас возвышается над ним, не двигается, словно действительно подчинён. Если бы Аякс поддавался Куникузуши, если бы Куникузуши покорился Аяксу, один бы из них окончательно пропал. Не потерялся бы, ведь всё-таки пропасть намного лучше — дорога в один конец, быстро и без шансов на новый путь. Когда пропадаешь, тебя редко ищут.       В конце концов, именно мысли ранят по-настоящему. Всё прочее — не более, чем попытка отвлечься.       Грудь к спине, левая рука на плече, правая рука на талии.       Куникузуши не шелохнулся.       Он втягивает воздух, каменея, когда Аякс всё-таки обнимает его. И даже не кусается, как будто приласканный лакомством зверь наконец доверился охотнику. Смешно. Такого не бывает.       Ты не заботишься. Ты скалишь зубы.       На слова Куникузуши Аякс коротко смеётся, утыкаясь лицом в его шею, ведёт кончиком носа по фиолетовым отметинам, болезненно отзывающимся на каждое прикосновение.       Улавливает запах акрила и задыхается.       За-ды-ха-ет-ся.              Ты особенный. Мне интересно твоё мышление, то, что тобой движет. Я всегда забочусь о тебе, Куни.       Нет.       Не особенный.       Из приоткрытых губ Куникузуши вырывается сиплый вздох.       Я ненавижу тебя, веришь?       Сам не знает, правду ли говорит. Куникузуши слышит, как Аякс шумно вздыхает, словно борясь с чем-то. Затем говорит.       Верю.       И кусает плечо, оголившееся из-под бесформенной футболки, с силой сжимает зубы на коже, до ярко-красной отметины.       Аякс скалится, когда Куникузуши склоняет голову в другую сторону — почти что говорит: «кусай-кусай-кусай». Шея кажется тонкой, хрупкой, а синеватая блеклая кожа словно просвечивается.       У Куникузуши дрожат ресницы, он жмурится, позволяя Аяксу целовать его за ухом, разрешая его рукам забраться под футболку.       Умоляя поглотить его полностью.

      ロロロ

      Разница между искусственным и живым заключается в том, что живое дышит, в его существе циркулируется кровь, грохочет пульсирующее сердце, заполненное нечто гигантским.       Искусственное отражает глаза создателя.       Куникузуши листает альбомы с эскизами, и все рисунки обладают очертаниями Аякса. Он так глубоко проник в голову, что перестать вдохновляться им невозможно. Его присутствие в жизни Куникузуши постоянное, всегда приносящее за собой беспорядок и низкую степень беззаботности. Аякс — это про цветы с шипами и кровью — наградой на них, — которые цветут вечным садом где-то на глубине. Вероятно, в желудке, или они ползут лозами по позвонкам, прямо к мозгу.       Аякс — это про вечную борьбу, про непостоянство и быструю смену эмоций.       В конце одного из альбомов Куникузуши находит фотокарточку, где они оба широко улыбаются в фотобудке, а у Аякса на щеках остатки сахарной ваты.       Хочется разрыдаться. И никогда. Ни-ког-да больше не видеться с ним.       Что делаешь?       Спрашивает Аякс, прислоняется к косяку двери и задумчиво обводит взглядом Куникузуши, сидящего на полу в окружении рисунков.       Не твоё собачье дело.       Огрызается, ссутулится и мечтает исчезнуть из квартиры раз и навсегда. Куникузуши представляет, что, если уйдёт не Аякс, то уйдёт он сам.       Но совершить это было бы совсем легко, если бы — если бы — Аякс не был самой продолжительной, самой сильной гиперфиксацией Куникузуши.       Аякс подходит ближе, садится на корточки и прозрачно смотрит на фотографию, зажатую меж чужих пальцев.       Чужих. Теперь тяжело сказать, что Куникузуши — кто-то близкий, кто-то, находящийся в поле зрения и вверивший себя ему.       Даже если Куникузуши заполняет собой всё его сердце.       У тебя здесь красивые глаза.              Не то что сейчас. Такие же, как у настенных монстров, как у Аякса.       Мне противно, когда ты так говоришь.              Куникузуши шипит сквозь зубы, отворачиваясь, лишь бы не видеть Аякса перед собой. Потому что иначе наткнётся в нём на ту часть, которая устраивала забавные тематические пикники, приглашала Куникузуши на свидания, всегда необычные, после которых они долго, очень долго смеялись и улыбались.       Теперь же долго, очень долго ненавидят друг друга за упущенное счастье.       Почти что плачут, глядя друг на друга. Куникузуши не знает, что его удерживает от слёз.       Твои глаза — это отдельная Вселенная, самый светлый космос, где настолько много звёзд, что они ослепляют.       Куникузуши усмехается. Больно. Это больно знать.       Космос. Вселенная. Самый большой обман. Всё ложь.       Аякс протягивает руку к лицу Куникузуши, прикладывает к щеке, мягко оглаживая синяк на скуле.       Он обещал больше не причинять ему вреда.       Я не вру тебе.       Куникузуши вздрагивает, роняя фотокарточку. Гореть ей в огне.       Врёшь. Ты всегда врёшь.       Едва ли не воет уставший безнадёжный мечтатель и талантливый художник.       Слова — порез, обида — нож. Бесконечный круг, в котором, застряв, начинаешь бродить. А затем натыкаешься на хрустальные мёртвые озёра, на теряющие цвет лавандовые поля, и тонешь, и теряешься.       Пропадаешь.       Пальцы крепко стискивают щёку, до красноты. Жжение распространяется не только на кожу, но и на задетые чувства.       Куникузуши рычит, отталкивая Аякса. Поднимает фотографию, сжимает в кулаке, сминая радостные лица.       Я сожгу её.       Клянётся. Не обещает и не обманывает.       Аякс дрожит, натянуто широко улыбаясь. Закрывает глаза, потому что не хочет тонуть и теряться.       Потому что мечтает исчезнуть.       Зачем?       Тебе назло.       Куникузуши отвечает тихо, его голос приглушённый, однако даже так его ответу удаётся задеть Аякса.       Хорошо.       Они оба ранены, но крови нет.

ロロロ

      Холодно. Стоять на открытом балконе, когда на твою макушку сыпется снег, а ветер щекочет лицо, холодно.       Ничего не изменится, если я уйду.       Куникузуши хочется кричать. Нет сил терпеть это всё.       Изменится. Мне будет снова больно.       Аякс отвечает торопливо, словно боится, что Куникузуши рассыпется в его объятиях прямо сейчас.       Разве тебе когда-то хорошо?       Нет. Никогда.       Куникузуши прячет лицо в шее Аякса, содрогаясь. Нехорошо. Он чувствует себя не-хо-ро-шо.       Нет никого несчастнее Куникузуши. Нет никого милее сердцу Куникузуши, чем Аякс.       Почему любовь не поглотила его гнев? Почему вместе с гневом она не поглотила и самого Куникузуши?       Не покидай меня.       Просит Аякс, обнимая Куникузуши так нежно и влюблённо. Будто не ударил его позавчера за завтраком. Будто не глаза Аякса принадлежат монстрам со стен.       Куникузуши не хочет быть спасённым. Он хочет тонуть, а не тянуться на поверхность, потому что это правильное решение. Для всех.       Я не обещаю.       Просто его разум медленно разрушает себя.