Свобода на вкус точно перезрелые апельсины

В комнате пахнет апельсинами. Если бы Рейниру спросили, какой запах она ненавидит больше всего на свете, она назвала бы этот. Тепло-сладкий аромат, от которого сводит язык, который, казалось бы, въелся в ее одежду, кожу, волосы, жизнь. Кристон всегда приносит апельсины по вечерам; говорит, что это полезно для ее здоровья. Уставший после тяжелого дня, он вваливается в дом и нежно ей улыбается — сердце привычно сжимается. Рейнира не знает, сколько в ней обыденной теплоты от вида его улыбки, а сколько усталой безнадежности. Она сама выбрала его, сбежала вместе и попробовала свободу на вкус, осталась рядом и в радости, и в горе. (Свобода на вкус оказалась точно перезрелые подгнившие апельсины). В детстве мама говорила Рейнире, что она вспыльчивая, что принимает решения необдуманно и действует сгоряча, точно дядя Деймон, что она настоящий дракон. Может, и так. Может, ей хоть раз следовало тогда, по пути из Дрифтмарка, остановиться и подумать, вспомнить о том, что в ее крови была не только несдержанность Таргариенов, но и рассудительность Арренов. Однако Рейнира привычно прислушалась лишь к зову своего сердца. Она не хотела замуж за Лейнора, корону с ее обязательствами и надоевшим ей долгом — только сира Кристона с его крепкими руками и мягкой улыбкой. Тогда в ее голове застыла их первая ночь, проведенная вместе: то, как Коль был нежен и нетороплив, как ее спина покрывалась мурашками, а тело сводило приятной судорогой, как после она не могла вытворить из своих мыслей его взгляд при виде ее обнаженной сути. Сбегали они в темноте, точно преступники, Рейнира только и успела захватить жалкие пожитки в виде нескольких платьев и украшений, даже подарок Деймона остался пылиться в ее комнате под подушкой, тогда как Коль собрался заранее — в замке он оставил только свой белый плащ (и клятву, данную королю). Однако даже это не помогло. Однажды стало не хватать денег — первым им пришлось продать доспехи Кристона. Потом отдать сережки Рейниры, ее браслет, даже ярко-красное бархатное платье с золотым поясом. Последним, что они продали, перед тем как обосноваться в Эссосе, стал моргенштерн Кристона. Он отдал его купцу так легко, будто и не расставался с чем-то драгоценным и важным. — Ничего, — сказал Кристон, заметив ее обеспокоенный взгляд, — лорд Дондаррион всегда говорил, что счастье имеет свою цену. У Рейниры тогда хватило сил улыбнуться, притвориться, что от этих слов у нее не сводит желудок, что глаза не начинает беспощадно жечь, а сердце не мучается от беспокойных сомнений. Отец посылал за ней людей, мечтая вернуть домой, а она, будто бабочка, порхала от города к городу, не ведая, нужна ли ей свобода от долга и дорогостоящее вымученное счастье. Они обручились в Волантисе, где никого не удивляли фиалковые глаза и серебристые волосы бывшей принцессы. Пьяный септон невнятно читал молитвы, пока Рейнира смотрела на сияющего от счастья Коля. Он покрыл ее темным плащом, купленным два дня назад на рынке, и прошептал: — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моей леди и женой. — Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моим лордом и мужем, — вторила ему Рейнира онемевшими от волнения губами. Поцелуй с ним казался ей слаще меда. О браке по традициям старой Валирии она тогда так и не заикнулась — им сочетались ее предки Таргариены, а каким Таргариеном была она, бросившая своего дракона? В тот момент, несмотря на боль в груди от потери Сиракс, Рейнире казалось справедливым обменом отдать дракона и взамен получить любовь и счастье. Спустя время она не была в этом так уверена. Ей приходилось тяжело как без ежедневных полетов на драконе, так и без слуг, многообразия еды и роскоши — Рейнира буквально училась жить заново. Шила сквозь слезы и исколотые пальцы, пыталась отыскать заработок, даже готовила, но все получалось плохо. Кристон успокаивал ее и сам штопал рубашки, устраивался к богачам наемником за двойную плату и хвалил все блюда. За это Рейнира не могла его ненавидеть. Она вообще не могла его ненавидеть. Коль был ее путеводной звездой, той нитью, за которую она держалась, чтобы не впасть в оцепенение и не погрузиться в тоску. У Рейниры не было никого, кроме него — даже отцу, который ласково называл ее своей любимой доченькой, она быстро перестала быть нужна. До Эссоса доходили новости из Семи Королевств. Люди шептались на улицах, что король Визерис Первый назвал своим наследником Эйгона взамен сбежавшей принцессы. Услышав это, Рейнира разозлилась так сильно, что дома разорвала все яркие платья, которые Коль купил ей на их годовщину, помня о ее любви к красному цвету, и долго смотрела на дешевые тряпки, не зная, чего ей хочется больше — сжечь их или свернуть удавкой на шее. До этого момента она, бывало, думала вернуться. Не часто, но мысли возникали в ее голове подобно надоедливо жужжащим мухам. Когда ссорилась с Колем, замечала на ранее нежной коже рук мозоли или находила в зеркальном отражении морщины на лице, когда по вечерам считала деньги и с жалостью смотрела на тощую горстку монет. Но ее всегда что-то останавливало. В первый раз это был венок. Собравшись уходить, Рейнира нашла его в вещах Коля — ее подарок, знак внимания на турнире, где они встретились впервые. Она и не знала, что Кристон умудрился сохранить его и даже сентиментально забрать с собой, и ее сердце сдавило от удушливой нежности и благодарности. Рейнира тогда осталась ради их любви, точно венок воскресил все те чувства, которые пылали в ней, когда они сбежали в ночи на корабль и, смеясь, целовались перед взорами моряков. И каждый раз она находила причины не уходить. Новость про Эйгона просто стала точкой в этом ворохе оправданий. Кристон тогда нашел ее на полу в окружении разорванных платьев. Он прижимал ее к себе всю ночь, пока Рейнира плакала, он бормотал, что любит ее и шептал что-то успокаивающее, даже напевал колыбельную. Рейнире хотелось оттолкнуть его и накричать, бить в грудь, пока не станет больно, потребовать заткнуться и не замолкать, обвинить и попросить никогда не оставлять — внутри все разрывалось, точно сердце лишилось своей половины и кровавыми слезами скорбело о вынужденной потере. Она впилась в губы Коля голодным поцелуем, и он ответил. Он всегда отвечал — за годы, проведенные вместе, Кристон никогда ее не упрекнул, не обвинил, даже все их ссоры начинала она, и это было хуже всего. Иногда Рейнира думала, что ненавидит его. Иногда, что любит так сильно, чтобы смириться со всем остальным. По ночам ей снилась Королевская Гавань, тяжесть короны на голове и заседания Малого совета; ей снился Деймон и его жадные поцелуи с привкусом вина на губах, но Рейнира просыпалась и видела Кристона с нежностью в глазах, запахом апельсинов и смольными волосами. Ее защитника, мужа, отца ее ребенка. Первый раз она узнала, что беременна, когда они были больше месяца в бегах. Тогда Рейниру не волновало то, что ее регулы не приходят — она напрасно надеялась, что это из-за постоянных передвижений и волнений. Но однажды утром штаны ее залило кровью, а тело пронзило такой болью, что Кристону пришлось продать наручи, чтобы оплатить ей лекаря. Так она узнала, что была беременна и что потеряла ребенка. Рейнира тогда ничего не почувствовала. Роль матери казалась ей далекой и туманной, несмотря на кровь на простынях и неутешительные слова лекаря. Рейнира думала, как оторваться от людей короля, а не о зародившейся в ней, пусть и на такой короткий срок, жизни. Второго ребенка они потеряли спустя год совместной жизни. В этот раз Рейнира знала, что беременна. Она боялась этого, страшилась превратиться в свою мать и умереть во время родов. Кристон успокаивал ее и даже сводил к повитухам. Рейнира срывалась на него и много плакала, но по ночам ей снился мальчик с черными волосами и фиалковыми глазами - такой и правда родился, вот только если во сне он кричал и дергался как козленок, то в реальности даже не сделал свой первый вздох. Кристон тогда впервые заплакал за все время, которое они провели вместе. Рейнира смотрела на слезы, стекающие по его смуглым щекам, на маленькое тельце, заботливо укрытое одеяльцем, и не двигалась. Плакать ей не хотелось, ей вообще ничего не хотелось, кроме как заполнить пугающую пустоту в груди, которая с каждым днем росла и ширилась. Их сына они назвали в честь отца Кристона и похоронили у церкви. Рейнира никогда не вспоминала о нем более. Третья попытка оказалась удачнее предыдущих — из ее тела вышел живой здоровый ребенок. Это была девочка со светлыми волосами, точная копия Рейниры с шоколадом во взгляде. — Моя маленькая леди, — ворковал с ней по вечерам Коль. Он обожал маленькую Алиссу — Рейнира не смогла назвать ее Эйммой, так оскорбить имя матери — дарил игрушки, сам вырезал деревянных лошадок и даже один раз сделал маленького дракона, которого Рейнира «случайно» сломала и выкинула, водил на ярмарки, рассказывал сказки перед сном и всегда успокаивал после приснившихся кошмаров. Рейнира не то чтобы не любила дочь, просто не чувствовала к ней всей той теплоты, которую собственная мать дарила ей. Алисса для нее была ребенком, о котором надлежало заботиться, кого следовало любить, целовать в лоб и улыбаться, слушая звонкий детский смех, но то горячее материнское чувство, о котором она читала в книгах и смогла познать по отношению к себе, так и не посетило ее сердце. От этого Рейнире становилось тошно — вина цепко держала ее в своих пугающих когтистых лапах. Кристон больше не заговаривал о детях, видя ее состояние. Он явно догадывался, что она не в силах была дать ему что-либо более, что Рейнира и так отдала ему все, что могла. И что он вместе с Алиссой были единственными, кто остался у нее. Иногда Рейнире хотелось спросить Коля, жалеет ли он, что тогда предложил ей сбежать? Счастлив ли так безмятежно здесь, в лачуге в Эссосе, как был бы счастлив на королевской службе с ней в любовницах? Тогда бы его не величали во всех Семи Королевствах клятвопреступником, а ее второй Сейрой Таргариен. Тогда бы их ребенку мог достаться Железный Трон. — Может сплаваем в Браавос? — предложил Кристон, заметив ее усталый взгляд, — Алисса давно хотела увидеть Браавосского Титана, да и тебе не помешает развеяться. Рейнира повела плечами. Раньше она хотела увидеть весь мир и порадовалась бы его словам. — Как хочешь. Раньше она была ярче, яростнее, желаннее, но с возрастом потухла, сменив огонь на пепел и дым. Кристон вздохнул — он хотел ее растормошить и развеселить. Но Рейнира чувствовала себя пустой внутри и безразличной снаружи. Она привычно прижалась к его горячему боку. Кристон обнял ее и притянул к себе. Сердце его билось умиротворяюще спокойно. Часть ее ненавидела этот ритм, другая обожала. — Обязательно отправимся, — прошептал Кристон ей на ухо, опаляя кожу горячим дыханием, — тебе понравятся маскарады, которые устраивают бравосийцы в честь Разоблачения. Говорят, на земле тогда можно найти больше масок, чем камней. Рейнира зажмурилась и уткнулась лицом ему в шею. — Может, ты даже улыбнешься, — тоскливо пробормотал Коль, — я давно не видел твою улыбку. Она ничего не ответила. Раньше Рейнира улыбалась, смеялась и ела засахаренные лимоны, тяготела долгом и наслаждалась разговорами с Деймоном, ссорилась с Алисентой и слушала рассказы отца про Старую Валирию. Раньше она жила с мыслью, что может вернуться, что у нее есть, к кому возвращаться. Теперь — нет. Единственными, кто у нее оставался, к кому можно было возвращаться, были Кристон Коль с апельсинами и ее дочь, которую она никак не могла полюбить.