Тот, кто остаётся

Там нет меня, Где пароход в ночи надрывно прогудел, Где понимает небосвод, Где понимает небосвод, что без тебя осиротел. Я только там, Где нет меня — вокруг тебя невидимый. Ты знаешь, без тебя ни дня, Ты знаешь, без тебя ни дня прожить нельзя мне видимо. Sevara Nazarkhan — Там нет меня Квартира была совершенно пустой и серой. В дни получше Линь Цюши ещё бывало открывал глаза, чтоб провести нехитрую ревизию среди его окружения: четыре стены, пол, потолок, пыльные блэкаут шторы (чуть-чуть сорвавшиеся с карниза и самую малость разодранные Каштаном, но почему-то это совсем не торгало), грязное и мутное окно, заваленный каким-то мелким мусором, застарелыми грязными кружками, тарелками и контейнерами с остатками пищи из, наверное, не слишком-то хорошей доставки. Сказать точно было нельзя — ел он машинально, временами через силу, совсем не замечая вкуса или запаха, так что судить о качестве блюд (которые, кроме прочего, зачастую съедались уже остывшими и слегка подсохшими) было толком нельзя. Под боком уютно свернулся Каштан, тихо посапывая себе под нос. Каштан даже не подозревал о том, что когда-то он признавал хозяином ещё одного человека, которого сейчас нет. Никаких часов со стрелками, которые могли бы издавать тиканье или любые другие звуки, в комнате больше не было — Цюши совершенно безжалостно сорвал их прочь со стены только зайдя в квартиру, разве что в каком-то гневно-горестном оцепенении безотрывно понаблюдал за стрелками уже стоя перед мусоропроводом. Тяжелее всего было то, что во всём этом новом мире не оказалось никого, с кем можно было бы разделить горе — горе не потери, но ожидания, потому что Линь Цюши не хочет даже на секунду задумываться о том, как будет ощущаться настоящая потеря. Только ожидание давило так сильно, что от мечтаний кинутся за дверь с первым встречным и убиться о местную тварь чтоб наконец быть вместе удерживала только мысль о том, что Линь Цюши обязательно дождётся. Хотя может ли человек, уже выбравший реальную смерть, передумать и вернуться? Ждёт ли там его встреча с настоящим Наньчжу или с иллюзией, созданной одиннадцатой дверью? Встретятся ли они вообще? Может быть через год, может через десять или через сотню, а возможно уже завтра или вот прям сейчас — телефон пронзительно взвизгнет, заставив Каштана поднять голову и заспанными глазами посмотреть в сторону источника звука (Линь Цюши не подумает о том, почему на рингтоне его телефона вместо дурацкой песни из рекламы, а шутку поставленного Наньчжу ещё больше года назад, играет стандартная безликая мелодия вызова. Может быть там что-нибудь поломалось или он сам и поменял и забыл, хотя раньше и не планировал этого делать.) Вот телефон зазвонит — может быть даже этим чужим звуком, не имеет значения — Цюши тяжело поднимется с своего места, поднимая мобильник с комода и даже не подумает о том, чтоб протереть экран от пыли, а потом услышит взволнованный голос, например, Е Няо, который сбивчиво скажет ему что-то очень важное. Мозг Линь Цюши сейчас тоже весь пыльный, уставший, поэтому слова дойдут до него как через толщу воды — сначала их услышат только уши, потом с небольшой задержкой поймёт мозг, а в самом конце почувствует сердце. Телефон выпадет из руки, экран разобьётся в мясо, но всё это будет совершенно неважно — Цюши прямо так вылетит на лестничную клетку, не утруждая себя попытками ждать лифт за секунды сбежит вниз по лестнице, перепрыгнет ступеньки и пролёты и… «Жуань-гэ вернулся.» Картинка, оживающая под веками, была настолько реальна, что Линь Цюши даже почудился было телефонный звонок и он немного привстал со своего места — только ради того, чтоб тяжело опуститься назад, мысленно уговаривая себя абсурднейшим образом. «Ещё чуть-чуть, ещё немножко потерпеть. А если он вернётся завтра, то получится так, что я не дождался всего один день? Ведь если я смог прожить всё это время до, разве не смогу переждать ещё одни сутки? Ещё двадцать четыре (а то и меньше!) часа и всё будет хорошо. Он обещал. Наньчжу всегда держит свои обещания.» В любом другом состоянии Линь Цюши в пух и прах высмеял бы подобные увещевания — софистика чистой воды, построенная на соплях и фантазиях, даже Чэн Цяньли не купится на такой бред — однако сейчас бесконечное откладывание на завтра было единственным, что заставляло жить дальше. Пусть из-под палки, пусть исключительно ради призрачной веры в день грядущий, даже если Цюши постоянно чувствовал себя ослом, перед которым держат морковку на удочке — он всё равно пихал в себя «сегодня» с такими титаническими усилиями, с какими боящийся зубных до обморока человек все-таки идёт к кабинету дантиста на негнущихся ногах. Потому что надо стиснуть зубы (ну или, продолжая сравнение, открыть рот, тут уж в зависимости от случая) и перетерпеть — боль, страх, чувство неизвестности, тяжесть памяти и скорби, разделить которые не с кем — потому что после, в награду за мучения, станет гораздо лучше. Может быть то, что не осталось никаких фотографий, даже в каком-то смысле к лучшему. Увидеть лицо Наньчжу было бы слишком… слишком. Слишком хорошо и счастливо — ведь он точно был на самом деле (и, эй, всё ещё есть), а не Линь Цюши сошёл с ума за очередной дверью и выдумал его в качестве утешения. Слишком плохо и больно потому что телефон, лежащий на комоде и мерно обрастающий пылью, так и не звонил. Цюши пытался было его рисовать — не то чтоб он был хорош в портретах, но в этом случае недостаток практики и навыка явно мог быть скомпенсирован искренностью намерений и безмерной любовью художника. Но даже от нескольких штрихов на бумаге, не напоминающих не то что Наньчжу, а даже человека в принципе, в горле вставал ком стекловаты, в носу начинало нещадно щипать, а глаза словно грозили вытечь вместе с первой дорожкой раскалённых слез, прожигая насквозь щеки. Но Цюши не плакал. Не имел права заплакать. Плачут по умершим, а предать веру в то, что однажды телефон все-таки зазвонит он просто не смел. (Иногда подобные мысли проскакивали в голове в том или ином виде, но Линь Цюши отбрасывал их в сторону с неожиданной для его состояния яростью. Сам факт того, что однажды это самое «завтра», в котором он снова увидит Жуань Наньчжу, наступит, стоил всего и сразу. Отсутствие мыли о том, что это «завтра» случится, обесценит все «сегодня» и вообще все те дни, которые он пихал себе в глотку после выхода из последней двери.) Благо, денег у него было достаточно — ровно столько, чтоб обеспечить его существование, мало чем отличимое от жизни какого-нибудь пыльного фикуса в тесном углу офиса. И благополучие Каштана, конечно. Когда не стало Чэн Цяньли, именно Наньчжу был тем, кто вытащил Цюши из омута скорби и безразличия. Далеко не сразу, постепенно и аккуратно, даже не успев оправиться самостоятельно, он был рядом и не уставал держать совсем расклевшегося возлюбленного от полного отключения от реальности. Теперь даже любимый Каштан («Наш общий сын. Тебе бы хотелось иметь двух отцов, или все-таки отца и мать?» — проворковал ему однажды Наньчжу, о чем кот, естественно, не помнил) не мог понять тоски хозяина. Теперь Цюши оставалось только мерно плыть по течению, не утрачивая веры в то, что человек, с самой первой встречи никогда не отпускавший его рук первым, обязательно вернётся. До того дня в который телефон все-таки зазвонил, оставалось ещё шесть месяцев.