Пора сходить б ему в церковь, но и она не сможет помочь

Я наконец пришёл искупиться в церковь. Мечтал об этом достаточно давно, причём именно мечтал, а не просто хотел. Хотел я спать, съесть бутерброд с икрой, банально прогуляться. Это секундные желания, пропадающие с такой же скоростью, как в момент их появления. Мне правда нужно было искупиться во всех своих грехах, и это стало моей главной задачей, единственной целью, к которой я стремился. Но разве это так просто? Многим людям банально заглянуть в церковь бывает лень, а тут прийти, сознаться, очиститься. Большая духовная работа. Ну, и время на это нужно, очевидно. В общем, ушла не одна неделя, пока я наконец не собрался с мыслями, осознав то, что хотел бы рассказать, освободил свой график и пошёл. Сделать это было удивительно непросто. Уже оказавшись у храма, я ощутил неподдельное и разрывающее чувство дискомфорта, аккуратно переходящее в истинный страх. Где-то в глубине души мне стало действительно жутко от того, что я видел: от монументального храма, от его величественных куполов, и от гремящего звука колокола, чуть не разорвавшего мои барабанные перепонки. Наверное, ещё ни одна дверь не была такой тяжёлой в моей жизни. Я открывал её с убийственной болью на сердце, видя, что в метре от меня то ли лежали, то ли стояли бедняки и каллеки — люди, до сих пор не отчаявшееся, что воистину меня поразило. На что они могут надеяться? Кто им правда подаст? Это мог быть я, конечно. Но не в это время, ни в этом месте. Кто уже носит наличку? Ну может и многие, но не я, к сожалению. И я бы перевёл им, но кто знает, есть ли у них карта, а мне и без этих людей было крайне тошно. В общем, приложив нечеловеческое усилие, преимущественно над собой, я всё-таки открыл эту злополучную металлическую дверь, превышавшую мой рост раза так в два. И какая удивительная сцена меня встретила. Говорит батюшка, а все молятся, крестятся, подходят что-то к нему. Моя первая мысль была достаточно странной: «А, это же как в фильмах Санта Клаус в тороговых центрах». В аллегориях я никогда не был особенно силён. К нему было подходить неудобно, ведь я не был частью этой службы, культа, даже не знаю, как назвать, а они все так прекрасно всё понимали, как будто делали это всю жизнь. Как будто каждый человек в храме был запрограммирован делать именно эти движения, весь этот обряд как будто был частью их программного кода. Пока стоял, смотрел по сторонам. Фреска была красивой, если моих знаний хватает, чтобы понять, что это правда была фреска. Весь потолок исписан, там картины то ли Леонардо, то ли того, оранжевого. Искусство, в общем, не моя специфика. Но красиво, что скажешь, мощно, полагаю. Иконы словно бы и не пытались поразить вовсе. Такие маленькие в сравнении с потолком, невзрачные и тёмные. Я уж подумал, что эти другие святые меня не влекут, а Он во мне что-то пробудет. И наконец краем глаза я увидел его очертания. Не хотелось испортить сюрприз, поэтому шёл я к нему почти что на ощупь. Потом увидел, что люди ставят свечи. Глазами я быстро нашёл небольшой магазинчик и, увидев цены, сразу же отказался от столь глупой идеи. Церковь — продукт ужасного капиталлистического общества. Именно так я и подумал. И вот я увидел самую большую икону во всём храме. Икона не кого-то там, а Его икона. Было достаточно обидно не почувствовать совсем ничего, глядя ему прямо в глаза. Мне хотелось искренне верить, что именно в его глазах я найду поддержку и понимание, найду ответы и помощь, осуждение с прощением. И что же в них я увидел в итоге? Просто тёмные точки, совсем недавно выделявшееся из тона всего Его лица. Мне стало как-то скучно даже. Дверь, батюшка, разочарование с иконой. И даже свечи, ну чтобы их. Вот от них никак не мог ожидать такой вот подставы. И вдруг мне захотелось плакать. И я разрыдался, да так, как не плакал с пелёнок, похоже. Не могу вспомнить, когда до этого вообще слеза падала с глаз, а тут был целый ручей, река, да хоть море. И в тот момент ко мне наконец пришло полное осознание своей самой главной ошибки. И в слух, хотя и шёпотом, я задал себе всего один вопрос. Почему ты совсем перестал что-либо чувствовать. И то ли чтобы обидеть, то ли для разбавления обстановки я назвал себя бесчувственной тварью. И теперь уже рассмеялся, да так громко, что меня попросили выпроводить. И вот я стоял на морозе. В слезах, не прекращая смеяться. Наверное, я выглядел достаточно жутко.