Выбор

Хлёсткий звук пощёчины рассёк пространство, не просто заставив встрепенуться всех присутствующих, но и, казалось, всколыхнув сам воздух в доме. Напряжение во время сложного разговора разрослось, точка кипения достигла предела — и внезапно наступила гробовая тишина. Каваки застыл на месте с повёрнутой головой, будто поступок Хинаты ввёл его в оцепенение. Кожа на щеке горела, провожая самое неласковое прикосновение её ладони, какое только он мог ожидать. Боковым зрением, а скорее даже всей своей сущностью Каваки прекрасно замечал злые слёзы, застывшие в глазах Хинаты. Возможно, такой поворот стал неожиданностью и для неё самой. Тонким слухом Каваки ловил и тяжёлое дыхание Наруто, никак не комментировавшего ситуацию. Растерялся? Осознанно даёт им обоим время остыть? Сейчас Каваки не слишком заботило, что думает Наруто о происходящем. Свою точку зрения он уже обозначил чётко, не выразив ни единого сомнения и отлично понимая, какую боль причиняет его чистосердечное признание. Если понадобится — повторит ещё раз с тем же ледяным спокойствием в голосе. Наруто, как и подобало Хокаге, прославленному и через многое прошедшему шиноби, стоически контролировал эмоции. Даже когда речь зашла об убийстве его родного сына. А вот Хинату, как мать, понесло. И Каваки пока не определился, что в действительности чувствует по этому поводу. По правде говоря, было бы лучше, если бы Седьмой, которого Каваки безмерно уважал, ненадолго исчез куда-нибудь, оставив их с Хинатой наедине. Им следовало разобраться в том, что происходит. Каваки ощущал случившиеся разборки как что-то личное между ним и Хинатой, где не требовались свидетели. Может, ещё оставался шанс спасти незадавшийся разговор. Ещё один крохотный шанс, прежде чем иррациональная — и в то же время такая искренняя, досадно, надрывно кричащая о несправедливости! — обида окончательно захлестнёт разум Каваки и не позволит ему действовать здраво. Он ничуть не подал виду, что внезапная пощёчина Хинаты его задела. Храбриться, взрослиться, демонстрировать своевольство перед ней у Каваки вошло в привычку, которой он не изменял. Именно рядом с Хинатой ему, шестнадцатилетнему юнцу, отчаянно хотелось выглядеть мужчиной. И именно сейчас он впервые чувствовал себя таким ребёнком — перед ней и из-за неё. Ребёнком, чьё самолюбие так несправедливо задели и которому так бессердечно разбередили незажившие душевные раны. Одним движением. Возможно, Хината даже не успела подумать перед тем, как уже сделала то, что сделано. Но порой достаточно секунды, чтобы всё изменилось бесповоротно. Стоило ли оно того? «Ты безумен!» — прозвучало от Хинаты как вторая пощёчина, добившая и в то же время окончательно уверившая Каваки в своей правоте. Только безумец и способен убить собственного брата, о чём он невозмутимо сообщил Наруто и Хинате, растревоженным его откровениями. Каваки, конечно, не мог в полной мере поставить себя на место родителей, чьему драгоценному чаду угрожает смертельная опасность. Но если он не совсем дурак, то реакция матери, которой в лицо заявили об убийстве её ребёнка, должна была стать ожидаемой. Отчего же тогда так больно? Не физически, нет. Каваки сжал зубы, но слабость оказалась секундной. Слишком много его мыслей занимали какие-то личные счёты с Хинатой, прямо сейчас совершенно неуместные. Следовало думать о другом. — Я не потерял рассудок, — хладнокровно продолжил он. В самом деле. Эти объяснения затягивались и в конце концов становились скучными. Он намерен уничтожить всех Ооцуцуки. Всех — значит и Боруто тоже. Потому что в нём тоже сидит Ооцуцуки. Потому что Момошики вскоре окончательно завладеет его разумом. Потому что Каваки не допустит гибели Седьмого. Потому что они, чёрт возьми, слишком слабы, чтобы хоть как-то противостоять Ооцуцуки. Наруто без Курамы — что он в реальности мог бы изменить? У Каваки нет другого выхода, он вовсе не безумен. Что. Тут. Блять. Непонятного? Он подготовил их к этому разговору, насколько смог. Он поблагодарил Наруто за всё и, глядя ему в глаза, признался, что готов умереть за этого человека без колебаний. Такие люди, как Седьмой, умирают первыми. И так будет продолжаться, пока существуют Ооцуцуки. Каваки был твёрдо намерен разорвать порочный круг. Ты сказал, что расстроился, узнав, что Боруто выжил. Более того, ты сказал, что считаешь себя виноватым. И эффектно — как огоньком запустив фейерверк — завершил своё признание обещанием довести дело до конца. Чего ты, сука, ожидал? Родственных объятий и праздничного торта в придачу? Он раздражённо помотал головой, стремясь избавиться от противоречивых эмоций. Как же они мешали. И в какой же степени его состояние было виной Хинаты, которая предсказуемо дала волю слезами и принялась умолять Каваки не воплощать свой план в жизнь. Он старался не смотреть на неё даже бегло, не позволить ни одной струне своей восприимчивой к эмоциям Хинаты душонки дрогнуть под её напором. Он настолько преисполнился в своём тщательном ожесточении, что высоченная скала на фоне его показалась бы менее глухой и непробиваемой. Совершенно бесстрастно он в который раз повторил, что принял решение. Любые уговоры бесполезны. Даже мольбы Хинаты, чьё чувствительное сердце, казалось бы, способно разжалобить и камень. Каваки не боялся, что она заставит его передумать, потому что это было невозможно. Но слушать её стенания становилось всё более невыносимо. Каждый всхлип драл его когтями, пробираясь под кожу. Каваки с трудом подавлял желание схватить её за плечи, встряхнуть изо всей силы, прижать к себе, вытравив весь воздух из лёгких, — что угодно, лишь бы заткнулась. Дорожки слёз на щеках и покрасневшие белки глаз так отвратительно не подходили её красивому лицу. Наруто, хоть и очевидно пребывал на грани, стремился не терять хладнокровия. Каваки мысленно отметил, что Седьмой не пытался как-то утешить, приобнять Хинату, даже не подошёл к ней. Как будто знал, что это взбесит Каваки и окончательно сделает его неуправляемым. Хотя, конечно же, не мог он ничего знать. Даже не догадывался. Просто всё внимание главы семьи сейчас было обращено на нарушителя спокойствия. Наверняка успел прокрутить в голове десяток возможных вариантов: как повлиять на «свихнувшегося» Каваки, что лучше сказать, как остановить неизбежное. Остановить Каваки не мог никто. Ни прилично ослабленный Хокаге, ни тем более — Хината. Наруто это понимал, а потому осторожничал, вёл себя с Каваки точно как с блаженным, стоящим над пропастью. Старательно подбирал слова, наивно веря, что сможет переубедить. Это бессмысленное представление требовало завершения. Каваки уже сказал главное и выслушал достаточно. Что было привилегией для них, но вовсе не обязанностью для него. То, что он запланировал, для жизни Седьмого означало куда больше, чем пустая болтовня. Боруто умрёт, даже если они возненавидят его за это. А так и будет. Существуют ли вообще хорошие или плохие решения? Может, имеет значение лишь готовность принять последствия? — Я этого не допущу, — твёрдо заявил Наруто. — Тебе в любом случае придётся сначала убить меня. Каваки почти разрешил себе тягостный вздох. Собственно, вот они и подошли к завершению. — Я не жду понимания, — ответил он, активируя технику. Открывшийся портал щупальцами чёрной мглы начал поглощать и Хинату, и Наруто, тщетно пытающегося выбраться. Каваки мог лишь гадать, что видит в его глазах исчезающий Седьмой. Проклинает ли его, осознав наконец, что остановить Каваки не удалось? Наверное, всё это уже совершенно неважно. Ведь Каваки абсолютно готов принять последствия своего выбора, даже если выбор этот сулит ему смерть от рук горячо любимого и уважаемого господина Седьмого. Если Наруто станет его палачом, так тому и быть. А что Хината? В это мгновение какое чувство одолевает её сильнее — страх за сына или презрение к Каваки? Способна ли она вообще на настоящую, всепожирающую ненависть? Что ж, ему ещё предстоит узнать. Заплаканное лицо Хинаты стало последним, что успел запечатлеть взгляд Каваки перед тем, как чета Узумаки переместилась в другое измерение. Растворилась в пространстве и времени, словно и не было их тут никогда. Резкая, безжизненная тишина, накрывшая опустевшую гостиную, оглушает Каваки. Несколько мгновений он просто стоит на месте, бездумно разглядывая пол под ногами. Как и всегда, сияющий чистотой под стать каждому уголку дома. Хината была прекрасной хозяйкой. И не менее прекрасной матерью. Любви и внимания у неё хватало на всех, даже на дикого поначалу Каваки, шарахавшегося от любого проявления заботы. Он сопротивлялся её доброте, так как по-другому в принципе не умел. Это было его естественной реакцией — отовсюду ждать подвоха и предвещать зло прежде, чем успевать с ним столкнуться. Нечеловеческие условия прежней жизни научили его вести себя определённым образом. Только со временем Каваки стал понимать, что его ярое сопротивление малейшей ласке со стороны Хинаты — это не просто замкнутость, грубость и покалеченная психика. Он отталкивал предлагаемую роль приёмного сына совсем по другой причине. Хината каждый раз напоминала Каваки, что он — часть семьи. Со снисходительной улыбкой реагировала на его хамство и нелюдимость. Украдкой подкладывала ему побольше еды за обедом, смахивала пыль с поверхностей его комнаты, приносила с утра свежевыглаженную одежду. Каваки в глубине души было неловко от такого участия. Хотя он быстро понял, что Хината не стремилась намеренно ему понравиться или навязчиво подступиться. Просто такое поведение для неё было естественным. Наверное, издержки воспитания: Каваки слышал, что родом она происходила из элитного клана, а у всех таких закрытых сообществ есть строгие правила и традиции. Раз сам Наруто обозначил Каваки членом семьи, значит, именно так она и должна к нему относиться. С первых дней принимая в родное гнездо подозрительного чужака. И вскоре Каваки сам не заметил, как расслабился под ненавязчивой заботой Хинаты, ощутил потребность дарить ответное уважение. Она всегда стучалась, прежде чем зайти к нему, и он старался отвечать тем же. Она готовила для него еду, а он убирал со стола и отправлялся мыть тарелки. Он даже с Химавари подружился скорее из желания вызвать одобрение Хинаты, чем от чистого сердца. Хотя к девчонке, безусловно, относился по-родственному. Доходило до того, что Каваки ругал себя за излишнюю покладистость, не желая становиться примерным сыночком. Для Хинаты он в принципе не желал быть сыночком: одна мысль о таком распределении ролей вызывала тошноту. Она ведь ему... нравилась? Ну, как женщина, видимо. Впервые задумавшись об этом, Каваки был готов биться головой о стену. Возможно, у него вконец поехала крыша. Или это всё вина Хинаты, которая выглядела как юная девушка, вскружила голову своей привлекательностью, охмурила женственностью и чарующим взглядом... Глупо, нелепо. Пиздец как противоестественно. Неудивительно, что Каваки при таком раскладе штормило, вечно кидало из стороны в сторону. То он старался Хинате угодить, то огрызался и демонстрировал неуравновешенность. Словно не мог решить, как лучше: прилежно стараться понравиться или привлекать внимание дерзкими выходками. Типично подростковое. Боруто тоже не отличался примерным поведением. Только Боруто, по крайней мере, не страдал от дикой ломки по запретной для себя девушке. Его такое несчастье миновало. Уделом таких, как он, было сохнуть по ровесницам вроде бойкой Сарады или какой-нибудь томной Сумире. Каваки же вынужден был страдать по замужней матери своего названого братца — что может быть хуже? Видимо, это во многом объясняло, почему любой намёк от других на то, чтобы свести его с той же Эйдой, приводил Каваки в бешенство. «Да идите вы все нахер», — хотелось сказать ему в такие моменты. Он даже не пытался отвлечься на кого-то, и это, вероятно, было по-настоящему плачевно для Каваки. Ему нравилось вариться в кипящем котле своих болезненных эмоций, незаметно вздыхать по Хинате, хотеть Хинату. И только её. Однажды гормоны настолько ударили ему в голову, что он не удержался и... Ох, вспоминать об этом было пиздец как неловко. В тот день Каваки всего-то хотел поблагодарить Хинату за вкусный обед и улучил момент, когда она осталась на кухне одна. Видя его хорошее настроение, Хината сама просияла и, конечно, двинулась навстречу. Она старалась не нарушать его личные границы (даже когда Каваки очевидно был не против), но он выглядел так, будто хочет её обнять и не решается. Он и правда хотел как-то иначе, более тепло выразить свою благодарность ей — не за ужин, за всё — но совершенно не умел это делать. Хината нерешительно попыталась его приобнять, словно боялась спугнуть. А Каваки совершенно одурел от её близости, от приятного аромата духов, не приторного, фруктового и с кислинкой, будто специально для него, будто каждый её незначительный жест был адресован исключительно ему. Он поцеловал её тогда — накинулся, как истинный одержимый подросток со спермотоксикозом. Хината могла бы влепить ему пощёчину, ещё в тот день. Однако в таком случае она не была бы Хинатой. Его Хината — благосклонная, нежнейшая в своих аристократических повадках — просто отпрянула, ужасно смутилась и разнервничалась, а Каваки в первые секунды по-идиотски принял это за проявление симпатии. Надо отдать должное Хинате, она быстро взяла себя в руки и не стала его стыдить. — Послушай, Каваки... — она тщательно подбирала слова, — не стоит так делать. Я имею в виду, мы можем просто обняться и ничего больше, хорошо? Именно так в семье принято выражать чувства. Говорила с ним, как с маленьким ребёнком, который просто ошибся. Вероятно, она и правда могла подумать: Каваки настолько одичал в обществе своего мучителя Джигена, что не понимал, когда и какие уместно выражать эмоции. На самом деле он прекрасно осознавал, что именно делает. Понимал, в каких случаях люди делают то, что сделал он. Но Хинате об этом говорить не стал, боясь окончательно испортить с ней отношения. Каваки был благодарен ей за то, что она больше не вспоминала этот случай. Именно бережное отношение Хинаты к его чувствам во многом подкупало. Она никогда не позволяла себе даже голос на него повысить, не то что руку поднять... Но в конце концов сделала это. Отлично зная, что в прошлом Каваки множество раз подвергался избиениям. Наверняка представляя, из какого ада он вырвался перед тем, как обрести свою приёмную семью. Его долгое время истязали морально и физически, но жизнь в доме Узумаки почти сделала его человеком. Нормальным человеком. Он и правда надеялся. Эта пощёчина что-то безвозвратно перевернула в его душе. На миг в мыслях Каваки вереницей пронеслись все моменты, которые он старательно заталкивал в глубины памяти, чтобы никогда не доставать обратно. Он не показал своего смятения, даже не дрогнул. И только теперь, стоя в опустевшей гостиной, заметил, как мелко дрожит всем телом. Если бы ему втащил Седьмой, Каваки разочаровался бы меньше. Скорее даже, расценил бы это как воспитательный момент между отцом и сыном. Порой хорошенький тумак куда красноречивее любых громких слов. Но Хинату Каваки не воспринимал ни как мать, ни как наставницу. Она была для него кем-то совершенно особенным, вызывавшим сумасшедшие чувства. Желание, трепет, похоть. О ней он мечтал по ночам, с её образом в голове и именем на губах не раз кончал, самостоятельно снимая напряжение. От неё он меньше всего ожидал подобного. Тогда Каваки сдержал в узде захлестнувшие его обиду и злость, потому что другого выбора не было. Но сейчас противоречивые эмоции просто топили его с головой. Только сейчас, получив возможность переварить произошедшее, он осознал, насколько сильно ему хотелось выкрутить Хинате руку, которой ударила его, заставить вскрикнуть от боли, припечатать её к стенке и сделать с ней что-то... непозволительное. Ярость, завладевшая Каваки, сливалась с пугающей похотью, и в какой-то момент он и вправду начал бояться самого себя. Порадовался, что Хината сейчас далеко, в другом, мать его, измерении. Борется с нервным срывом так же, как он сейчас борется с желанием отыграться на ней физически. Ненавидит его, возможно. И исправить это у него шансов не будет. Потому что вернётся Хината только после того, как с Боруто будет покончено. Пожалуй, ни одна жертва для Каваки не была более болезненной. Ещё немного — и он ударится лбом в стенку, а затем для полноты картины расхохочется, как безумец. Хината, буквально ничего не делая, творила с ним что-то невероятное. Больше в плохом смысле, чем в хорошем. Но Каваки не привыкать: случается так, что стать мазохистом — единственный способ выстоять под наплывом всего дерьма, что с тобой происходит. — Каваки? Он вздрогнул, отняв от лица руку, что прислонял ко лбу всё это время. В дверном проёме стояла Химавари, глядевшая на него со спокойным любопытством. Частица безмятежности ребёнка, который пока не столкнулся в полной мере с творящимся вокруг безумием, передалась и ему. — А где мама с папой? — поинтересовалась Химавари, подходя к названому брату. Каваки вздохнул и погладил её по голове, некстати вспоминая такие же тёмные волосы Хинаты с отливом синевы. Ещё многое предстояло сделать. А потому следовало затолкать ненужные эмоции себе в глотку и начать наконец действовать. Для Наруто и Хинаты всё закончилось, но для него самое трудное лишь начиналось.