Горе Алого Короля

      Тишину дворца поглощал шелестящий песок, бесконечно отвлекая и погребая под собой, казалось, даже сознание любого попавшего в это место. Новая песчаная буря. Народ, вероятно, прячется по домам, не зная, что их это не спасёт. На что только надеятся.              Спасения не стоит ожидать никому, в том числе горе-Царю, чей ум и сердце почти иссохли. День за днём, удушающие мысли, палящее солнце, и стихия пустыни, больше не подчиняющаяся Алому королю. Жизнь еле мелькает в промежутках безумия, чаще по ночам, когда хоть белая звезда прекращает жечь, и даёт передышку. В синем свете её сестры, в покоях дворца, за неутешающим красным вином.       —Богиня цветов? —в очередном безумном видении, Дешрет сразу видимо оживляется, окликая фигуру в дверном проёме.       —Нет. Хеджет, —светловолосый юноша снисходительно улыбается, подходя к вновь поникшему королю и садясь рядом, сразу принимается гладить чужую горячную голову.       —Верно... —смуглая рука тянется к золотой чаше, только чтобы опрокинуть её трясущимися пальцами и обнаружить, что вино кончилось.       Парень уже давно проживал в белом дворце с королём, по великодушию последнего, и часто приходил: Дешрет каждый раз забывал, когда и сколько, но помнил, что часто. Этот ранее простой раб, принесённый в пустыню, был чрезвычайно заботлив, и его руки всегда оставались успокаивающе прохладными. Вспышки безумия при нём утихали. Хотя поначалу и царь, и раб питали друг к другу только отвращение, и брак был скорее сделкой.       —Тебе не стоит столько пить, —белые пальцы заинтересовано перебирали серебряные пряди, игрались с красными концами.       —Не тебе об этом говорить, —недовольно, но по состоянию заметно, что в более ясном сознании отвечает король, на что слышит смех.       —Мне это приносит лёгкость, а тебе становится только хуже.       На это светловолосый уже ничего не получает. Обессиленный Дешрет отрывается от стола и кладёт голову другому на колени. Руки приобнимают и поглаживают, а шорох песчаной бури снаружи затихает, но не покидает королевство насовсем.       —Я только пришёл, а ты уже хочешь спать? —Хеджет вздыхает, и невозможно понять, наигранно это, или он правда устал.       —Не уходи, —слишком слабо для приказа.       —Я не собирался. Просто недоволен, что ты снова на меня и глаз не поднимешь, Ахмар, —чужое лицо выражает больше эмоций, чем можно проанализировать, но из разочарования всё же возвращается к сочувствию —Хочется чего-нибудь?       —Пой.       Ожидание дальнейших слов ни к чему не приводит, царь договорил. Закрывающий изуродованное бессонницей лицо, он продолжает лежать на коленях мужчины, и его присутствие меркнет. Сложно верить, что именно Дешрет из этих двоих - бог, а не его одетый в шелка и золото супруг.       Юноша однако слушается, начиная напевать несложную мелодию, убаюкивающую вместе со звоном его серёжек и браслетов. Дыхание Алого короля раздражается благовониями, но тоже вскоре оказывается во власти Хеджета, остаётся только спокойный морской запах. Под руками шёлк шаровар, все чувства заостряются только на одном человеке, и хватает сил снова уйти за каменные реки сознания, в тëмный лабиринт, реального воплощения которому в мире не существует.       Красные огненные волосы тлеют и обращаются в пепел, а песчаная буря на улице города поднимается с новой мощью. Катаклизм, кажется, не трогает только одного - поющего о забвении для Дешрета и другой встрече, где он найдёт супруга раньше, чем пелена закроет его зрение. Спасения не стоит ждать никому, но сказки сохранят только часть истории, а человеческий юноша верил в продолжение за её страницами.       И великая нация, вместе с королём, погрузилась в насильственный безумный сон, но душа Дешрета покинула истинное воплощение, связанная с чьей-то чужой. Жертвой сказки.

***

      —Не думал, что у тебя и такие увлечения есть, —сухо произносит пепельноволосый, бесшумно проходя в комнату.       —Какие увлечения? Я даже ничего не успел сделать, —сразу с недовольством, Кавех вскакивает на ноги с подоконника, готовясь к защите.       —Ты только что пел, —другой, похоже, совершенно не воспринимает это как спор, садится за стол и не отрываясь от книги принимается за еду.       —Не знал, что ты хоть иногда снимаешь эти глушащие наушники.       Вновь объяснять архитектору о ряби в ушах, мешающей работать, даже желания не было - всё равно не понимает.       —Я не слышал раньше этой песни, —единственное, что комментирует аль-Хайтам.       —Я и говорю, ты ничего не слышишь, —Кавех закатывает глаза, и всё таки сбавляет защиту, подходя к другому мужчине —Я не помню откуда. В детстве слышал.       Секретарь за едой то ли одобрительно хмыкает, то ли никакого смысла в этот звук не вкладывает, совершенно не собираясь озвучивать, что мелодия ему понравилась. Было в чужом пении что-то знакомо убаюкивающее, и жаль, что оно уже прервалось действиями самого Хайтама.       Однако другие жалобы и замечания, сыпавшиеся от светловолосого, совершенно не пробуждали интереса. Только отвлекали от чтения. Это Хайтам не раз замечал, но у Кавеха почти привычка была без умолку разговаривать за едой. Единственным выходом было встать из-за стола и направиться к кровати, хоть и пройти требовалось меньше десятка шагов, но старшего такое раздражало.       —Снова уходит от разговора, тут даже не наушники виноваты. У тебя же самого шумоподавление в голове, —он тоже рывком встаёт, направляясь за мужчиной.       —Жизнь с тобой заставила приспособиться, —в своей бесящей наигранной манере парирует учёный, оборачиваясь. Этот жест приковывает к земле. —Тебе не хватает внимания? Подойди, я тебе его окажу.       Кавеху уже достаточно было встретиться взглядом, чтобы почувствовать себя странно. Каждый раз так. Потому что у Хайтама не похожие на человеческие глаза, слишком яркие и многоцветные, или по какой-то другой причине, даже спустя столько времени соседства пугает.       Светловолосый вообще не знает, почему он ещё здесь, и почему согласился жить с таким неприятным ему человеком. Что-то долго тянуло за нить в сердце, пока не произошла их встреча, а Кавех тем ещё суевериям верил. Всё же рядом с Хайтамом приходила родственная безмятежность, которой можно сопротивляться недолго - и все едкости или шутки были скорее защитным механизмом. По ночам всё равно становилось тепло и хорошо на душе, а ночи всё длиннее. И сегодня он сумел восстановить колыбельную.