Овсянка на воде и чай без сахара

      В нос мгновенно ударил отвратительный запах сырости, затхлости и плесени, когда с твоей головы стянули плотный чёрный целлофан, для надёжности стянутый на шее плетёной верёвкой. Невидимые частицы, витающие в этом помещении, далёком от стерильности, забились в дыхательные пути и вызвали удушающий приступ кашля, но освободиться от першения мешал кляп, перетягивающий рот и затрудняющий и без того сбитое дыхание. «Благородный» амбал, стоящий рядом, ударил тебя по спине, растянув несуразное ощетиненное лицо в глупую улыбку, напомнившую тебе улыбку клоунов из фильма ужасов. – Не кашляй, малышка.       Промелькнула мысль о том, что, если бы ты могла плюнуть ему прямо в лицо, ты бы непременно сделала это прямо сейчас.       Глаза привыкли к свету, ощущение, что их облили кислотой, наконец пропало, и ты смогла оглядеться вокруг, насколько позволяло скованное положение тела. Небольшое подвальное помещение, видимо, в каком-то недострое, коих в пределах Санкт-Петербурга немерено, а дорогу запомнить у тебя не было возможности – сознание, потерянное от удара чем-то тяжёлым в собственном подъезде, прояснилось только вместе со снятым с головы мешком. Прояснилось – сказано громко, в висках пульсировало, скрежетало, как в старом поломанном механизме.       В голове мысли жужжали, как озлобленный рой июньских пчёл, смешивались в единое целое и никак не желали располагаться «по полочкам». Тщетные попытки продумать план побега, анализировать причину собственного похищения и просчитать дальнейшие действия противника не приводили к желаемому результату, отчего злость на саму себя возрастала в геометрической прогрессии с каждой минутой. – Мансур, очнулась, – с явным акцентом громко прохрипел амбал, резанув тишину подвального помещения собственным голосом. С лязгом замков отворилась металлическая дверь, которую ты с трудом разглядела в дальнем углу подвала, слабо освещённого единственной лампой под самым потолком. В подвал вошёл мужчина лет шестидесяти и, тяжело ступая массивными берцами по бетону, направился в вашу сторону. – Файсхан, – громко скомандовал он, приблизившись, – подготовь всё.       Охранявший твоё обездвиженное тело от попыток побега амбал ретировался куда-то вне зону видимости, а Мансур присел перед тобой на согнутых ногах. К мерзкому запаху сырости прибавился удушающий запах дешёвого табака, пыли и пота. Ты начала сглатывать чаще, используя минимальные попытки подавить позыв к опорожнению пустого желудка через рот.       Маска скрывала лицо мужчины, предоставляя возможность только для того, чтобы рассмотреть тёмные глаза, при скудном освещении казавшиеся глубоко-чёрными и кривые губы. Мужчина закатал рукав чёрной кожаной куртки, стряхнув с него пыль, и прикоснулся шершавой рукой к твоему лицу в попытке, кажется, заправить за ухо выбившуюся из низкого пучка прядь каштановых волос. Ты рванулась от непрошеного прикосновения движением испуганной птицей, стул, к которому твоё несчастное тело было намертво привязано, пошатнулся. В запястья мгновенно воткнулись тонкие шипы, предусмотрительно установленные по внутренней стороне наручников, заставив зарычать.       Мансур рванул с лица маску и ухмыльнулся, скривив лицо в гримасе победы. Заострённые черты лица, густые брови и уродливый заживший шрам, простирающийся через всё лицо наискосок. Пульс участился и, кажется, на мгновение сердце пропустило пару ударов. – С сопротивлением ты опоздала, О-л-е-с-я.       Мужчина поднялся, отряхнувшись, и ловким движением вытащил кляп, заставив тебя молниеносно в спазме закрыть рот поплотнее и, наконец, облизать пересохшие губы. – Вы люди Шамиля, – собственный голос вдруг показался совсем чужим, слишком охрипший. – Что Вам нужно? – Твои люди убили людей моего брата Шамиля, убили! – Он схватил тебя за ворот куртки, лицо мужчины исказила гримаса ненависти, по щекам заиграли желваки. – Они ответят. Это закон Всевышнего. Они мучались - ты будешь мучаться. У Вас же в спецуре как? Своих не бросают. Так вот считай, что ты своих не бросила. Ты – наша компенсация, О-л-е-с-я.       Дважды за минуту по буквам произнесённое имя раздражало. Мужчина снова предпринял попытку коснуться твоего лица, губы его изогнулись в кривой смелой улыбке, а шершавая ладонь приблизилась на пугающе близкое расстояние. – Не трогай меня, урод! – Ты резко отвернулась, сбрасывая мерзкую руку со своей кожи. Испугавшись собственного голоса, такого громкого и отчаянного. Ты кричала ещё что-то и вырывалась, каждым движением сама себе причиняя боль, усмехнувшись, вспомнила слова Физика из разряда: «Ты сама себе причиняешь вред». Мансур рвано усмехнулся, прежде чем впечатал свой кулак примерно в районе скулы и, схватив за волосы, заставил взглянуть ему прямо в глаза. Пылавшие яростью, озлобленностью и какой-то пугающей до ужаса ненавистью, они, кажется, могли вытянуть душу из любого, кто перешёл дорогу этому человеку. Не оставшись в долгу, ты сделала то, о чём мечтала ещё с момента начала этого идиотизма - плюнула в лицо обидчику и зарычала, снова безнадёжно звякнули цепи на конечностях. Мансур стёр кровавую слюну, резко схватил за волосы на затылке, заставив тебя замереть. – Молчи, сучка. Твои салаги тебе сегодня не помогут, даже если очень хорошо попытаются.       Тон его голоса в момент изменился с притворно-нежного и смазливого до грубого и чёрствого. Удар тяжёлым берцем пришёл куда-то в область живота, второй – в грудь, его злило, что ни одна мышца на твоём лицо не дрогнула от поступающей боли. – Убери руки, животное.       Снова кулак не мягко приземлился на лицо. Ты перестала чувствовать губы, они будто замёрзли. Облизнула кровь и, почувствовав подступающий к горлу ком, сплюнула в ноги боевику, пытаясь избавиться от солоноватого привкуса железа во рту. – Мансур, – первый амбал снова появился в поле твоего зрения и поставил в нескольких метрах от тебя доску на двух устойчивых деревянных ножках. – Всё готово. – Можем начинать, – Мансур жестом руки давал какие-то указания мужчине, как собаке на дрессировке. – Что Вам нужно от меня? Что?       Обернувшись на голос, Мансур засмеялся, заржал, как самая настоящая лошадь. Это мимолётное мысленное сравнение позабавило затуманенное сознание. Он снова оказался омерзительно близко и приблизился к самому лицу, прежде чем вымолвить хоть слово в твой адрес. – Нам нужна ты. Живой щит, любимица группы, за которую они убьют, кого угодно. Огромная потеря, которую они с трудом переживут.       Его тяжёлое дыхание и гнусный аромат из полости рта были очередными поводами для того, чтобы к горлу подступил утренний завтрак. Ты отвернулась, поймав глоток воздуха с привкусом плесени. Мужчина обошёл тебя со спины, положил огромные ладони на плечи и наклонился к самому уху, черкнув по мочке колючей щетиной. – Я обещал самому себе, что сделаю им также больно, как было нам, когда мы хоронили наших братьев. И я сделаю это. Они будут рыдать на твоих похоронах, уничтожая самих себя виной за то, что ты, казалось бы, ни в чём не виноватая молодая девчушка, платишь за их ошибки. – Вы больные ублюдки.       Он схватил за волосы, заставив тебя поднять голову. В нескольких метрах, на доске были прикреплены фотографии. Глухой свет помещения и подбитый глаз не сразу позволили тебе рассмотреть изображения. На каждой фотографии была ты. За рулём собственного автомобиля, около прилавка с молоком в магазине, у подъезда собственного дома, за столиком в кафе с Бизоном, на крыльце военного госпиталя. Они следили. Судя по хронометражу, довольно долго. Тебя кольнула мысль о том, что ты ни разу этого не заметила, не заподозрила неладное всякий раз, когда опасность была так близко. – Винишь себя за то, что не заметила наших людей раньше? Вини. Вина - мерзкое чувство, разъедающее сознание. Пусть оно жрёт и тебя по крупицам, салага.       Он нарочно толкнул тебя в плечо, выходя из-за спины. А потом вдруг резко развернулся, замахнувшись, и с силой впечатал кулак в область правой височной кости. Эффект неожиданности сработал, но ты, стиснув зубы, не издала ни звука. Голова закружилась, картинка перед глазами пошла пятнами. Файсхан подошёл к тебе, сменив главаря, и наклонился, победно ухмыляясь, наслаждаясь твоей беспомощностью и болью. Наслаждение в его глазах раздражало ещё больше, чем ярость в глазах Мансура. – Отдохни немного, прежде чем мы перейдём к следующему этапу.       Пока в твоей голове выстраивались сценарии «следующего этапа», боевик натянул знакомый чёрный мешок на твою голову и засмеялся на твои бессмысленные попытки вырваться. В следующее мгновение в плечо резко вошла тонкая игла, и через секунду сознание отключилось, опускаясь в беспробудную бездну.

***

      Потеряв счёт времени из-за потерянного сознания, ты очнулась, когда плотный целлофан снова сорвали с головы, и, желая хватануть ртом живительный кислород, осеклась - во рту уже был кляп. Перед глазами мельтешили три боевика, два из которых тебе хорошо уже были знакомы. Третий поставил в центр подвала небольшой экран, помехи на нём разошлись тёмно-серой рябью, тогда мужчина стукнул по корпусу кулаком, и изображение, сопровождаемое шуршанием перебоев связи, начало проясняться.       Мансур отошёл к тебе, больше не ухмыляясь и не глядя тебе в глаза. – Ну, привет, Батя, – обратился боевик, кладя руку на твоё плечо. – Узнаёшь?       Даже в отвратительном качестве изображения ты узнала родной ИВЦ, глядящих обеспокоено Батя, Багиру и стоящего за их спинами Бизона, сжимающего кулаки до побелевших костяшек, как и всякий раз, когда что-то выходило из-под контроля. – Мансур, – объявил Батя, сдержанно глядя на экран. На заднем плане слышен звук клавиш клавиатуры, вероятно сотрудники пытаются пробить твоё нынешнее местоположение. – Зачем тебе она? – Зуб за зуб, Батя.       Боевик обернулся на тебя, ухмыльнулся тому, как ты отворачиваешься от экрана, закрываешь глаза, чтобы не видеть лица родных людей. Багира по ту сторону экрана делала то же самое, не сводя глаз исключительно с Мансура. – Деньги, транспорт, оружие, что тебе нужно?       Амбал снова пародировал лошадь, обнажая желтоватые ровные зубы в приступе истерического ржания. Он прекратил смеяться также резко, как начал, схватил тебя за волосы /это, кажется, его любимый жест/ и слегка потянул на себя назад, ты инстинктивно дёрнулась, желая ослабить неприятные ощущения. – Мне нужно, чтобы ты и твои люди, – он усмехнулся рвано, кивнув на Бизона и Багиру, – сдохли от чувства вины.       Мансур вытащил из кобуры оружие и выпустил несколько пуль подряд в небольшой экран, коротко сверкнув, изображение исчезло. – Если они смогли пробить местоположение, у нас есть примерно три часа, чтобы оставить им «сюрприз» и уйти.       Боевик кивнул и, поддавшись наваждению, несколько раз ударил тебя по лицу, оставляя на коже синяки и ссадины от массивного перстня на среднем пальце. Злосчастный стул рухнул , ты почувствовала мощное приземление и удар о холодный неровный бетон. Стиснув зубы, глухо взвыла от ноющей боли в плече, на которое пришёлся удар. Из-за препарата, который боевик вколол тебе, мышцы не слушались, конечности, и без того плотно связанные, затекли и сейчас будто обездвиженно висели отдельно от тела. Злость на саму себя набирала обороты, ты пыталась отодвинуть стену отчаяния, медленно подбирающуюся к твоему сознанию.       Не совладав с собой, Мансур продолжил наносить удары ногами по животу, лицу, спине, упиваясь твоей беспомощностью. Ты жмурилась, обездвиженными конечностями пытаясь хоть как-то защитить лицо от ударов, которые сыпались один за одним с разной степенью силы, но одинаково болезненные, стремительные. – Мансур! – гаркнул Файсхан, взмахнув широкой ладонью. – Ты сейчас убьёшь её. – Нет, – смазливо протянул тот, рывком за волосы подняв тебя с пола, – у меня на неё другие планы.       Схватив за волосы на затылке, мужчина заставил тебя заглянуть ему в глаза, пальцами второй руки провёл по твоей окровавленной щеке, ухмыльнулся рвано и мускулы, казалось, задрожали на его лице. Ты мало уже контролировала реальность, очертания боевика, наклонившегося к тебе омерзительно близко, постепенно расплывались, становясь одним большим никчёмным пятном. – Мы с тобой разные, девочка. Я также сильно ненавижу всех тех, кого ты так сильно любишь.       Зарычав, он с силой впечатал твоё обмякшее тело в бетонную стену, и отошёл, отдавая какой-то очередной приказ поддельникам. Хватаясь за обрывки реальности, такой надоевшей и пугающей, ты увидела брызги крови, оставшиеся на серой стене сырого помещения. Это в принципе было последнее, что ты увидела более менее чётко.       Файсхан рывком вырвал кляп из твоего рта, прекрасно зная, что у тебя нет сил, чтобы вымолвить и слово, и натянул знакомый мешок на голову. – Только пикни, сучка, и я размажу твою голову об стену.       Для надёжности, наверное, он пнул тебя в живот, вложив максимум усилий в один удар.

***

      Ты очнулась в помещении ещё более мерзком, чем предыдущее. Небольшая комната без окон, зато с огромной металлической дверью и кодовым замком. На тебе нет ни плотного целлофана, ни толстых цепей, связывающих конечности, разве что запястья за спиной всё ещё скованы наручниками. Однако на милость уродов надеяться было напрасно, руки и ноги не двигались, будто вовсе были тебе не подчинены. Ты буквально их не чувствовала. Только острая боль в области живота и ноющие раны по всему телу позволяли ощущать себя живой. Освещение в этом помещении было таким же слабым, как в предыдущем, одинокая лампа – отвратительный источник освещения. Поддавшись внутреннему порыву, ты попыталась хотя бы приподняться, чтобы не ощущать кожей израненного лица холод плиточного пола, покрытого пылью и строительным мусором. Замок заскрежетал, тяжёлая дверь через секунду тихо отворилась, а знакомые тяжёлые берцы вступили в комнату с ухмылкой: – Очнулась, О-л-е-с-я.       Раздражаясь, изнывая от накатывающей мышечной боли, ты выплюнула досадное: – Что вы мне вкололи? Твари.       Мансур снова превратился в лошадь, и ржание заполнило эхом пустое помещение. Он подошёл ближе и медленно, издеваясь, потянул тебя за волосы, заставляя посмотреть ему в глаза. – Миорелаксанты*. Двойная доза. – Испугались, что не справитесь со мной без их помощи? – Прохрипела, мысленно зная ответ на собственный вопрос заранее.       Ты засмеялась истерически, разозлив мужчину. Его глаза налились кровью и воспалились от подступившей ярости прежде, чем он отвесил тебе тяжёлую пощёчину, звук которой колокольным звоном заполнил пустоту грязной комнаты.

***

– Перед «сюрпризом» для твоих людей мы с тобой немного поиграем, – очередь смеяться перешла к Мансуру. Затуманенное сознание пропустило момент, когда он успел схватить тебя за руку. Оказывается, за спиной, в самом углу комнаты была кровать. Пружинная, накрытая старыми одеялами и какими-то вещами. Именно на неё твоё атрофированное тело втащили, цепкими толстыми пальцами схватив за плечи. – Будь хорошей девочкой, и больно не будет, – тембр голоса резко сменился с грубого на притворно-милый, и мужчина стянул с твоих ног кожаные ботинки, а затем, не обращая внимания на жалкие попытки выбраться, разорвал ткань осенней куртки, скинув ту небрежно в угол. – Что ты делаешь, урод? Убери от меня свои поганые руки, – ты пыталась, честно, пыталась вырваться и помешать ему. Ситуация явно шла против всех тех сценариев, которые ты проецировала в собственной голове в самом начале, и точно выходила из-под контроля. Точнее, полностью была лишена твоего контроля. Взвыв от невозможности закричать, ты почувствовала, как мужчина всем телом навалился, разрывая кофту, застегнутую некогда на несколько лёгких пуговиц. Уловив момент, ты сделала единственное, что позволяло положение – вцепилась зубами в толстую мужскую шею, как можно сильнее стиснув зубы. Боевик заорал, кажется, отборными ругательствами на незнакомом тебе языке, и схватился ладонью за место укуса, резко отбрыкнувшись от тебя. – Сука, – выплюнул сквозь зубы, раздосадовано роясь в собственных карманах. Выудив из штанов шприц с тонкой иглой, он молниеносно вонзил её в то же плечо. – Я же сказал, идиотка, что с сопротивлением ты опоздала.       Жалкие попытки помешать ему залепить скотчем рот успехом не увенчались, поэтому мужчина снова почувствовал себя владельцем положения, полагая, что теперь ему не помешает ничего. Миорелаксант подействовал практически мгновенно, ты попыталась пошевелить ногой, но получилось лишь едва двигать ступнёй. Мерзкий холод из-за отсутствия верхней одежды прошёлся по телу, охлаждая свежие ссадины. А стена отчаяния придвинулась резко, близко, мгновенно. Голова шла кругом, но ты отчаянно хваталась за удушливую реальность, чтобы окончательно не потерять сознание. Потому что потерять сознание значило полностью потерять контроль над ситуацией. А ты и без того потеряла многое.       Мужчина приблизился к твоему лицу, от запаха табачного дыма, пота и дешёвого одеколона в животе завязался узел, а к горлу подступил плотный ком. Мансур языком прикоснулся к твоей шее, проведя влажную дорожку от мочки уха до ледяных ключиц. Ты зажмурилась, завертела головой, сбрасывая мерзкие прикосновения, тяжело дыша от недостатка физических сил. Он схватил тебя за волосы, заставляя откинуть голову назад, и резким движением сорвал с тебя кофту, которая сейчас казалось не меньше, чем щитом, оставляя тебя лишь в кружевном бюстгальтере. Ты хрипела, жалко извиваясь под весом огромного мужского тела, чувствуя, как слёзы отчаяния подступают к глазам.       Мужчина смеялся, покусывая, посасывая открытые участки девичьей кожи. Ты замотала головой, стараясь подняться, но тело бесконтрольно оставалось недвижимым. Боевик приподнялся и звонко ударил по щеке сначала ладонью, а, чуть помедлив, с силой впечатал кулак в области левой скулы, по-животному заорав: – Не рыпайся, шлюха. Я вышибу тебе мозги, если ты не прекратишь.       Резким движением амбал рванул кожаный ремень из собственных штанов и нанёс несколько ударов по твоим рукам, животу, шее. На четвёртом прикладе тебе показалось, что плеть кусками рвёт замёрзшую кожу. Изогнувшись в болевом припадке, словно подстреленная волчица, ты зарычала до хрипоты, чувствуя, как лопаются капилляры под глазами от перенапряжения.       Мужчина замешкался, пытаясь одной рукой стянуть с тебя брюки, а другой удержать за волосы, лишая права на попытки поднять голову. Когда первое ему всё таки удалось, он стеганул ремнём по упругим бёдрам и голени: – Не зря в нашей стране женщины носят только юбки.       Оставшись в одном нижнем белье, ты словно лишилась последней защиты, стала ещё более уязвима перед жалким подобием мужчины. Хрипы, раз за разом вырывавшиеся из твоего горла, становились всё тише, сил – всё меньше. И веры, что наши успеют, тоже.       Мужчина рывком избавил тебя от кружевного бюстгальтера и припал большими влажными губами к полушариями. – Ненавижу худых девушек, – зарычал Мансур, медленно проведя рукой от груди до низа живота. Резко схватив левую грудь рукой, сжал, внимательно следя за твоей реакцией. Ты слабела, теряла силы – он становился сильнее, упиваясь твоей беспомощностью. Сжимал сильнее, выжидая, ухмыляясь. – Даже ухватиться не за что, уродина.       Боевик, стеганув ремнём по полушариям груди, припал к тебе всем телом, и медленно провёл рукой по внутренней стороне бедра. Влажные мужские губы схватил сосок и сжали его зубами, прикусывая с нарастающей интенсивностью. Боль зарядом электрического тока в несколько сотен вольт прошла, кажется, до самого сердца, мелкой россыпью осколков оставаясь на каждом миллиметре нежной кожи. Ты замёрзла, но чувствовала капли пота, выступившие испариной на лбу, к лицу прилипли влажные волосы. Зажмурившись, глухо замычала, потому что этот звук – единственное, на что ты пока ещё была способна.       Шершавая мужская ладонь прошлась по низу живота, приподнимая край кружевного белья, дразня, он каждый раз поднимал глаза, чтобы напитаться твоей реакцией. Беспомощной, немой, пустой реакцией. Мужчина справился с последним предметом одежды ровно также, как и с предыдущими – резко сорвал, заставляя ткань разойтись по швам. Когда толстые длинные пальцы медленно прошлись по лобковой зоне и задержались у клитора, ты почувствовала, как разрушается всё вокруг. Мелкой посыпью рушились воспоминания, и вся жизнь отнюдь не проносилась перед глазами. Разрушалась вера в людей, доброту, человечность. Медленно, по крупицам рушилось всё то, во что тебе помогли поверить те, из-за кого ты здесь. Их ты не винишь. Не винишь сейчас, не будешь винить потом. Никогда.       Навалившись всем телом, боевик, стянув с пояса брюки, резко вошёл. Ты взвыла, вцепившись ногтями в ладонь собственной руки настолько, что, казалось, насквозь проткнула кожу. Голова и шея тоже больше не слушались. Мужчина, наращивая темп, раздвинул твои ноги пошире, нарочно оставляя царапины на внутренней стороне бёдер. Ты почувствовала, как что-то тёплое заструилось по ногам, окрашивая подобие одеял в багрово-красный цвет. – Ой, – хрипло хохотнул боевик, схватив одну из грудей и сжав посильнее, – да ты у нас целочка. Приятный бонус.       Смочив палец во рту, мужчина смазал слюной воспалённый клитор, нахмурившись.       Войдя в тебя пальцами, он снова припал всем телом и практически над самым ухом саркастически прошептал: – Я тебя не возбуждаю, девочка?       От собственного хрипа трещала голова, боль тысячами зарядов вонзалась разом в каждый участок тела, оставляя шлейф в виде адреналина, который шкалил уже за пределами возможного. Больно. И холодно. Мерзко. И неправильно.       Счёт времени давно был потерян, но, кажется, закончив минут через семь, мужчина совершил финальный толчок и привстал. – Кончать в тебя не буду, не переживай, – ухмыльнулся он. – Не хватало от такой паскуды ещё детей иметь.       Натянув брюки, он вытащил из кармана нож с заточенным блестящим лезвием и нагнулся, схватив тебя за волосы на затылке. Ты жмурилась, чтобы больше никогда не видеть этих глаз. – Но на память о нас всё таки кое-что оставлю.       Лезвие коснулось уязвимой зоны клитора, медленно пройдясь до низа живота. Войдя на пару безопасных сантиметров, оно прочертило тонкую линию от правого бока к левому. Остановившись, боевик медленно воткнул нож чуть глубже и слегка прокрутил.       Ты захрипела от новой волны болевых ощущений, взвиваясь движением израненной птицы, слёзы брызнули бесконтрольно. Болевой шок ударил в голову набатом, с новой силой разрывая тебя с реальностью. – Прикройся, О-л-е-с-я, – хмыкнул Мансур, небрежно бросив в твою сторону подобие одеяла, мгновение назад поднятого с пола. Это было последнее, что ты услышала, прежде чем окончательно потерять сознание.

***

      С трудом разлепив веки, ты часто заморгала, чтобы восстановить перед глазами более менее ясную картинку. Та же комната, та же кровать. Действие препаратов слабело, поэтому, видимо, находясь без сознания, ты инстинктивно свернулась калачиком. Куртка, едва накинутая поверх обнажённого тела, от холода не спасала. Если бы не скотч, всё ещё плотно стискивающий губы, ты бы обязательно закричала от накатившей волны осознания собственной никчёмности. Когда реальность полностью поглотила сознание, ты поняла, что теперь в помещении нет абсолютной звенящей тишины – её разрушает мерный и до боли знакомый писк. Писк пояса смертника, плотно опоясывающий твою талию. Из-за ограниченной подвижности не видно, сколько именно тебе осталось. Но в сознание промелькнула мысль о надежде на то, что устройство сработает раньше, чем Нерпы приблизятся к месту твоего пребывания. В отчаянии ты желала умереть и как можно скорее, чтобы не чувствовать всю ту боль, разливавшуюся по телу и медленно разрушая его. Солёные капли оставляли на щеках прозрачные на фоне засохшей крови дорожки.       За дверью неожиданно послышались звуки оглушающих выстрелов и борьбы, знакомые голоса и топот. Когда шаги пронеслись совсем, кажется, рядом, ты попыталась закричать, тысячу раз проклиная чёртов скотч. Получилось только сдавленно захрипеть. Руками, всё также стиснутыми на спине наручниками, ты нащупала что-то металлическое. Как оказалось позже – нож, которым боевик оставил на твоём теле «памятный» знак. Собрав остаток сил, зарычав, ты схватила неслушающимися пальцами рукоятку оружия, и остервенело отбросила его как можно дальше. Лязг металла по бетону эхом звякнул в помещении. Сработало. Кто-то несколько раз безрезультатно дёрнул ручку двери, попытался навалиться, чтобы выломать. – Ума! Олеся! Ты здесь?       Бизон. Вряд ли он услышал твой сдавленный хрип и беспомощное мычание, которыми ты попыталась ему ответить. Но чутьё мужчину не подвело. – Отойди от двери, если сможешь, максимально.       От двери ты была достаточно далеко, а отойти всё равно бы не смогла. Поэтому инстинктивно только зажмурилась, потому что казалось, что от звука выстрела твоя голова уже точно взорвется раньше, чем устройство боевиков на твоей талии.       Двух залпов оказалось достаточно, дверь со скрипом сорвалась с креплений и тяжело рухнула на бетон, заполнив помещение потоком воздуха, пусть и не самого свежего.       Командир подлетел к тебе молниеносно, следом, кажется, забежал Сармат. Взглянув на первого, ты в полной мере осознала, что значит выражение «Без слёз не взглянешь». Если бы к нему нужна была иллюстрация, взгляд Бизона на тебя определённо бы подошёл.       Меньше всего тебе сейчас хотелось, чтобы в таком виде тебя видел Сармат и в принципе, кто-либо ещё, но командир отсюда и под дулом пистолета не уйдёт, поэтому оставалось справиться с первым. Тарасов всё понял без слов и, отдав приказ грузить боевиков, выпроводил сослуживца.       Сорвав скотч, Бизон попросил разрешения убрать куртку, и ты, вслушиваясь в надоевший писк взрывного устройства, кивнула, мысленно отметив про себя всю степень благородства командира. – Если там счёт на секунды, уходите, – прохрипела ты, с трудом выдавливая слова из пересохшей полости рта, – оставь меня, если поймёшь, что осталось мало. – Молчи, Уманова, – рыкнул тот, склонившись над механизмом. – Повоюем ещё.       Ты уткнулась лицом в ткань дурно пахнущего одеяла, чтобы заглушить всхлипы и не смотреть на командира, под светом фонарика выискивающего нужный провод. Ощущая каждой клеточкой собственного тела его слегка дрожащие руки, сбитое дыхание и обеспокоенный взгляд, то и дело пробегающий по обнаженным изгибам. Интересно, он уже догадался обо всём или узнать ему только предстояло? Наверное, что-то среднее между этими понятиями.       Писк умолк, и ты отчего-то зажмурилась, щелчок за спиной сообщил о том, что руки больше не скованы наручниками. Поднимать взгляд было выше твоих сил, моральных сил, поэтому только прислушивалась. Вот мужские руки освободили тебя от пояса, потом шуршание за спиной сообщило о том, что Борис снял с себя форменный бушлат, а долгожданное ощущение тепла и лёгкий запах знакомого обворожительного одеколона говорили о том, что он пытается спасти тебя от подступающего обморожения. – Бизон, как вы? – В помещение заглянул, кажется, Кот. – Сообщи Багире, что Ума жива и… Пусть вызовет скорую. – Нет, – ты резко подняла голову, поймав на себе обеспокоенный взгляд командира, – не надо скорую. Я поеду с вами.       Мужчина нервно сглотнул, подавляя в себе желание прочитать нотацию о том, что в твоём состоянии скорая – не его прихоть, а острая необходимость. Но обернулся к Ионову и сдержанно добавил: – Просто сообщи, что жива. Боевиков погрузили? Ждите в машине. Ты за рулём. – Так точно, – кивнул Вася, стараясь изо всех сил смотреть только на командира, и исчез за дверным проёмом.       Бизон снова повернулся к тебе, наблюдая, как ты безрезультатно пытаешься размять затёкшие запястья.       Мужчина выудил из кармана фляжку и, осторожно приподняв твою голову, поднёс холодный металл к губам, предупредив: – Осторожно. Небольшими глотками, чтоб назад не вышло.       Когда прохладная жидкость сначала смочила пересохшие губы, а потом мягко прошло по воспалённой от хрипов гортани, ты вдруг почувствовала себя намного живее, чем секунд десять назад. – Идти сможешь?       Попытка пошевелить ногами отдалась слабым дёрганием, поэтому ты поспешила объяснить: – Этот урод несколько раз вколол мне миорелаксант, это… – Я знаю, что это. Иди сюда.       Застегнув на тебе бушлат на несколько пуговиц, Тарасов перекинул через корпус оружие и осторожно подхватил тебя на руки. Как бы ты не пыталась стиснуть зубы, сдержать инстинктивный хрип от накативших болезненных ощущений не получилось. – Прости, – прошептал Тарасов, кажется, над самым ухом. Ты уткнулась в мужскую грудь и обхватила руками шею настолько, насколько позволили обездвиженные лекарством мышцы рук. – Бизон, – позвала ты, когда в конце длинного коридора подземки начал виднеться свет, мужчина опустил взгляд на тебя, взволнованно кивнув с вопросом, – я уже в безопасности?       Командир остановился. – Посмотри на меня, слышишь? Посмотри!       Нехотя оторвавшись от упругой груди, ты подняла тяжёлые веки и поймала затуманенным взглядом глаза командира. – Я с тобой. Ты в безопасности.       Кивнув, вернулась в укромное место, стараясь спрятаться от осточертевшей реальности.

***

      После душа ты натянула на себя махровый халат, кутаясь в него в попытке борьбы с непрекращающимся ознобом. На внутренней стороне халата уже через минуту ярким акцентом на белом фоне кричали красные мазки крови, сочившейся из свежих ран. Обессиленно рухнув на кровать со свежим хрустящим постельным бельём, вперила взгляд в потолок, чувствуя, как глаза непроизвольно наполняются слезами. Мучать себя вопросами из разряда «почему я», «за что» и «откуда в человеке столько жестокости» порядком надоело, поэтому ты просто заплакала. Беззвучно, как ребёнок, потому что сил на полноценное рыдание тоже не было. Как и на обработку ран. Телефон, забытый в тот злополучный вечер дома, сейчас разрывался вибрацией от бесконечно поступающих звонков и сообщений от сослуживцев. Твой побег из госпиталя увенчался успехом, но, кажется, пропажу твоей персоны обнаружили и подняли панику. Разговаривать с кем-либо и объясняться, что ты справишься сама, не было ни воли, ни желания. Не хотелось ничего. Только закрыться дома, зарыться в собственной постели, никого не видеть, ни с кем не разговаривать. Из груди вырвался всхлип изнеможения и отчаяния, которое поглощало тебя, засасывая в воронку истерики. Ты сжала до поболевших костяшек свежую простыню и закричала, заходясь в приступе рыдания. Закашлялась до хрипоты, до рвотных позывов, некстати подступивших к горлу.       Через полчаса в дверь предсказуемо постучали, сначала осторожно, потом в дуэте с дверным звонком. Поднявшись, с опорой на стены добрела до коридора и, не включая свет в прихожей, посмотрела в глазок. – Уманова, хотя бы дай знак, что ты здесь, – попросил Бизон по ту сторону двери, ещё раз коротко нажав на звонок.       Ты вспомнила, что так ни разу и не включила свет в квартире, хотя за окном уже смеркалось. – Ума! – громче и настойчивее позвал командир, словно чувствуя твоё присутствие за дверью. В попытке сдержать вырывающийся всхлип, зажала рот ладонью. Не в силах устоять на ногах, скатилась вниз по стенке, опускаясь на холодный кафель. – С тобой всё в порядке? – снова подал голос мужчина, ты почувствовала, как он развернулся спиной и с глухим стуком оперся на дверь затылком. – Я знаю, что не в порядке. А ты знаешь, что я не уйду, пока ты не откроешь.       Отчаянно замотала головой, всё ещё зажимая рукой рот. Ты знала, что он прав. Как всегда.       Потянулась рукой до замка и, не поднимаясь с пола, провернула дважды ключ в замочной скважине, потом вернулась стене, стукнувшись затылком и усмехнувшись от того, что непроизвольно копируешь его жесты. Он открыл дверь настолько медленно и осторожно, будто боялся, что она начинена взрывчаткой. Застыл в дверном проёме, опираясь на косяк. Ты взглянула на него снизу вверх /как будто можно иначе взглянуть, когда ты сидишь на полу, прижав колени к груди/ и усмехнулась, мужчина прошёл в квартиру и провернул ключ в обратную сторону. – Поднимайся, – он протянул ладонь со сбитыми костяшками, – простудишься.       Так до тошноты сдержанно и аккуратно он говорил, словно перед каждым сказанным вслух словом в его голове выстраивалась целая цепочка из анализа возможных последствий сказанного. Одновременно хотелось прижаться к командиру в поисках защиты и выставить его за дверь любыми способами. Почему чувства разнились настолько радикально, ты не понимала. В висках стучало, минимальное телодвижение отдавалось глухим ударом в голову, словно каждый раз в черепной коробке сталкивались «лоб в лоб» автомобили, летящие сто в час по трассе.       Проигнорировав жест пресловутого благородства, ты поднялась с пола самостоятельно и, оставив недоумевающего гостя на пороге, вернулась в комнату, обессиленно свернувшись в позу эмбриона на кровати. Под коркой сердца что-то больно скрежетало, заставляя буквально хватать ртом свежий воздух, струившийся из настежь открытого окна спальни.       Перезвон столовых принадлежностей и звук воды, доносившиеся с кухни, оповестили о том, что Борис всё таки остался. Спустя две минуты безрезультатных попыток придумать весомую причину, чтобы выпроводить незваного гостя из собственной квартиры, ты глухо зарычала. Ничего толкового в голову так и не пришло. Пришёл только командир с подносом в руках. В нос пробрался совсем не аппетитный запах свежесваренной каши и травяного чая, а ком к горлу подступил уже гораздо увереннее, несмотря на то, что желудок буквально в узел сворачивался от голода. – Овсянка на воде и чай без сахара, – резюмировал Бизон, присаживаясь и оставляя поднос на прикроватной тумбочке. Мимолётная мысль о том, что, если не открывать глаза, не двигаться и притвориться мёртвой, то мужчина возможно уйдёт, вызвала на твоём же лице глухую усмешку. – Не хочу есть. – Я не спрашивал. Вставай и засунь в себя хотя бы пару ложек. Надо же с чего-то начинать.       Каптри поднялся, молча закрыл окно, нервно и нарочито громко втянув в лёгкие побольше воздуха. Словно в попытке втянуть поглубже в себя все те нравоучения, которые так и норовили слететь с языка, просто не позволяла ситуация. Его напыщенное спокойствие и непоколебимая сдержанность стояли в полный противовес всей волне тех эмоций, которые бурлили внутри тебя, но не имели пока возможности выбраться наружу.       Вернувшись, Бизон взял с подноса кружку и, слегка отпив, протянул тебе. – Выпей.       Гранатассорваннойчекой сработала. – Не надо! Не надо мне твоей заботы! – Закричала, насколько позволил сорванный голос, всплеснула рукой, нарочно задев кружку в его руках. Кипяток плеснул на его и твоё запястья, а чашка, со звоном встретившись с ламинатом, вдребезги раскололась, заставляя брызги оставшегося чая обосноваться на близлежащих поверхностях. – Не надо разговаривать со мной, как с больной, ясно?! Жалость омерзительна! Оставьте меня в покое хотя бы сегодня!       Резко ловишь себя на мысли, что впервые за сознательную жизнь выплёскиваешь эмоции на кого-то, обычно держа в себе весь спектр даже самых отвратительных чувств. – Если бы ты сбежала из госпиталя после любого другого ранения, я бы всё равно пришёл. Если бы ты просто так не ела трое суток, я бы всё равно сварил тебе эту чёртову овсянку на воде. Если бы кого-то другого из группы сначала сутки держали в заложниках, кололи препараты, а потом изнасиловали и оставили умирать, я бы не пришёл, не сварил бы овсянку на воде, а скорее всего - просто проведал в госпитале, принеся с собой пакет приевшихся апельсинов.       Он говорил всё также сдержанно и монотонно, ни разу не повысив голос и не подняв взгляд, собирая крупные осколки фарфора в обожжённую кипятком, зашедшую ядрёной краснотой ладонь. – Жалость может и омерзительна. Я с тобой согласен, – командир выпрямился, и впервые тебе довелось встретиться с ним взглядом. Воспалённые глаза, отягощённые обидой и беспокойством заставили инстинктивно сжаться. – Но я не испытываю жалость по отношению к Вам, старший лейтенант Уманова.       Мужчина резко сжал собранные осколки обожжённой ладонью, и по запястью алой тонкой полосой заструилась кровь. – Я испытываю досаду, что не успел вытащить тебя из этой задницы. И таким образом, – он кивнул на поднос, всё ещё охраняющий тарелку с остывающей овсянкой, – психологически пытаюсь загладить вину перед тобой, перед самим собой. После боя кулаками не машут, я знаю. – Он рвано усмехнулся, сбавив тон на полушёпот. – Но разве, кроме того, как до полусмерти избить тех, кто это сделал, – ты мимолётно взглянула на сбитые в кровь костяшки, – и приготовить овсянку, я могу ещё что-то сделать? Нет. Ровно также, как и не делать совсем ничего.       Ты отвернулась, болезненно выдохнув, свернулась в прежнюю позу и зажмурилась, позволяя слезам беззвучно оставить влажные следы на щеках. Судя по звукам, командир убирал с пола последствия твоей истерики, молчал. – На подносе лекарства, их нужно выпить сразу после еды, в госпитале выдали. На кухонном столе - ампулы, нужно вколоть одну на ночь. Если не справившись, номер медсестры на тумбочке. Перед едой выпей чай, так ничего не выйдет обратно. Я заварил вторую чашку.       Закончив, мужчина ретировался в коридор, зашелестела куртка. Потом вернулся, остановившись в дверях спальни. – Звони, если что-то понадобится. У тебя больничный на неделю.       Дверь закрылась нарочито без хлопка.

***

      Держа в руках горячую кружку, сделала нерешительный глоток, ощущая, как приятная горечь и тепло обволакивают внутренности, подошла к окну. Внедорожник командира всё ещё стоял под окнами с зажженными фарами, в свете ночи и ввиду седьмого этажа было не разглядеть лицо мужчины. Зачерпнув ложкой вязкую массу, отправила кашу в рот и сморщилась, но уже через мгновение показалось, что это – лучшее, что ты когда-либо в жизни ела. Набирать номер мужчины ты решалась ещё дольше, чем поесть, но отправной точкой послужил звук заведённого мотора. – Мосты уже развели, поднимешься?       Он молчал, но фары погасли, и стих звук мотора. Командир вышел из автомобиля и, закинув голову, моментально нашёл взглядом твоё окно. – Обещай не бросаться чашками. – Не обещаю.

***

      Наскоро расстелив диван в гостиной, ты нашла командира на кухне, отвернувшись к окну, он молчал, держа в руках кружку с горячим кофе. Усмехнулась тому, что стояла так сама ещё час назад. – Постелила тебе в гостиной, – скрестив руки на груди, ты опёрлась на дверной косяк, чтобы устоять на подкашивающихся ногах. Он обернулся. – Я мог и сам, – мужчина взъерошил влажные после душа волосы. – Тебе идёт, – ты кивнула на отцовскую футболку и домашние брюки, без доли иронии вещи покойного отца подошли Борису.       Он отстранённо улыбнулся, ощутив смущение. – Ложись спать, – бегло глянув на циферблат настенных часов, – уже глубокая ночь. – А сам-то! Тебе на службу через четыре часа. – Посижу немного.       Пожав плечами, кивнула и, перебирая пальцами по стенке, побрела в спальню, чтобы наконец ощутить тепло кровати и придать телу долгожданное горизонтальное положение.       Уснуть, вопреки ожиданиям, совершенно не получались. Препятствием выступали ноющая боль по всему телу и бесконечный поток мыслей, жужжащих в голове беспрерывностью весенних пчёл. Полоса света, едва просачивающаяся в приоткрытую дверь спальни, говорила о том, что командир всё ещё на кухне. И чего ему не спится? Как на службу поедет с утра?       Тебе вдруг отчаянно захотелось узнать, что в голове у этого мужчины сейчас. Рефреном в сознании зазвучали его слова, сказанные два часа назад во время «похорон» разбитой чашки с травяным чаем. Он хотел помочь тогда, а сейчас вдруг ты сама чувствовала, будто должна оказать ему какую-то поддержку, схватить за руку вовремя, чтобы не позволить мужчине уйти на дно глубочайшего моря, состоящего, наверное, из самокопания, самобичевания и нескончаемых «не успел, не спас, не помог».       Подушка казалась недостаточно удобной, одеяло – недостаточно большим, воздух в комнате – недостаточно холодным. Поворочавшись ещё минут десять, ты ступила босыми ногами на пол и чуть не взвыла от охватившего жгучего холода. Окно пора было всё же закрыть, но это позже.       Бизон сидел неподвижно, сложив голову на руки, согнутые в локтях. Рядом стояла кружка недопитого остывшего кофе. Решение дотронуться до мускулистой спины пришло в голову уже после того, как действие было совершено. Резко подняв голову, командир зажмурился от света, больно ударившего по заспанным глазам. – Ты чего? Уснул?       Бизон обернулся на голос. Увидев помятое лицо командира, слегка дезориентированного от резкого пробуждения, ты невольно улыбнулась. – Иди ложись, спина болеть будет.       Мужчина потёр глаза, привыкающие к свету, поднялся с места и бегло глянул на часы, вскинув брови, усмехнувшись: – Думал, проспал уж.       Рой пчёл решительно пытался вернуться в сознание, и тебе необходимо было хотя бы попытаться помешать ему. Оставаться наедине со своими мыслями впервые за долгое время не хотелось. – Бизон, я… – Ты подошла со спины впервые настолько непозволительно близко, что почувствовала запах мятного геля для душа, едва уловимый. Мужчина обернулся, во взгляде, вперемешку со сном, читался вопрос. Слова, которыми ещё минуту назад была переполнена твоя голова, растаяли, постепенно испаряясь, у тебя не получалось ухватиться ни за одно, даже самое жалкое и глупое. Сдавшись, сделала шаг навстречу и уткнулась носом в мужское плечо, почувствовав мгновенное аккуратное прикосновение к спине. – Ты не виноват, слышишь? Не виноват. Не надо… Не вини себя, пожалуйста. – Умка, – невесомый поцелуй пришёлся на макушку, пахнущую мёдом и шёлком. – Мне каждое твоё увечье болит сильнее собственного.       В ответ на это в голову пришло только глупое, едва слышимое «почему?», которое ты поспешила озвучить. – Не знаю.       Усмехнулся, размышляя, прижал чуть сильнее к себе, продолжая соблюдать всю ту же осторожность и предельную аккуратность, словно ты вся целиком и полностью из фарфора, и любое движение разобьёт тебя также, как ту несчастную кружку. Мужчина неумело пытался скрыть, что боится сделать что-то лишнее. – Тебе мерзко меня касаться? – Выпалила ты, отстранившись. С этой осторожностью пора было заканчивать. Разве что способ был выбран весьма радикальный. – Знаешь, – он сделал шаг назад, но тебе отчего-то показалось, что мужчина этим шагом тяжело наступил на твоё сердце, потому что он выдерживал слишком затянувшуюся, по твоему мнению, паузу, и молчал. А ты не выдерживала. Задавать этот глупый вопрос было не страшно, ведь тогда, пять секунд назад тебе казалось, что ты готова услышать любой ответ из возможных. Сейчас вдруг сжалась инстинктивно, испугалась. Испугалась, что окажешься права. Он ведь никогда не обманывает. – Это определённо самое глупое, что ты когда-либо говорила за всё время, что я тебя знаю.       Его силы явно были на исходе, а воспалённые глаза кричали о необходимости поспать хотя бы час, чтобы на остатках жизненного ресурса отработать следующие сутки. Но он не оставлял тебя. Облокотившись спиной на стену, мужчина заговорил так, будто рассказывал тебе аксиому - то, что и без его разъяснений ясно, как день. – Ты очень красивая. Если ты об этом, – улыбнулся, но получилось вымученно. – Я никогда не испытаю омерзения, коснувшись тебя. Страх? Возможно. Осторожность? Безусловно. Лёгкость? Определённо, ведь, если я касаюсь тебя, значит ты рядом и в безопасности. Всё, что угодно, но не омерзение.       Ты лёгким движением развязала узел на халате и небрежно скинула его с плеч, откинувшись на стену, оставаясь перед собственным командиром в одном нижнем белье. – Даже так?       Взору мужчины открылись многочисленные багровые синяки, покрывающие нежную кожу ключиц, живота и худых ног. Яркие контрастные ссадины на запястьях и щиколотках, кровоподтёки на предплечьях и следы верёвки, опоясывающие тонкую шею. На животе тонким слоем перевязки был скрыт уродливый порез от ножа, который, по завещанию Мансура оставленный «на память», действительно будет с тобой на протяжении всей жизни в виде отвратительного шрама. – Даже так, Олеся, – и ни одна мускула не дрогнула на его лице.       Ты кивнула, залезая обратно в махровый халат. – Сегодня в госпитале психолог сказал мне не бояться других мужчин, мол, не все такие. Это, кстати, было единственное, что он сказал, – усмехнулась. – В этом есть доля правды. Ты ведь не боишься? – Я ничего не боюсь. Ты же знаешь.       Вальяжно привалившись к стене, он усмехнулся вновь, выдавив на собственное лицо тень искренней улыбки, послужившей ответом на твоё смелое заявление. И как только находил силы улыбаться, когда еле стоял на ногах от усталости? – Замучила тебя, да? Извини. – Брось. Я для этого и приехал. – Я рада, что ты приехал. – Так сразу и не скажешь, – мужчина по-доброму рассмеялся, глядя тебе в глаза, намекая на истерику с чаем. – Иди спать. – И даже не попросишь посидеть с тобой, пока ты не уснёшь?       Тебе оставалось только вскинуть брови от удивления, только что командир озвучил твоё тайное, спрятанное поглубже желание, не озвученное тобой из-за сочувствия к организму Бориса. Он считал с твоего лица и это. – Пойдём, – подтолкнул тебя в спальню, – но не обещаю не уснуть первым. Если таковое случится, буди. – Ни в коем случае.       Улеглась в остывшую кровать и поёжилась, услышала прерывистый вздох и звук закрывающегося окна, усмехнулась. Нахмурила брови в непонимании, когда Борис присел около кровати на пол, и отодвинулась к стене, кивнув на место рядом с собой. Мужчина усмехнулся, отпустив шутку о том, что твоя кровать мала ему также, как твоя машина, и рассмеялся, когда ты театрально закатила глаза. А, удобно устроившись на мужском плече, почувствовала жизнь каждой клеточкой собственного истерзанного тела, она наполнила его теплом и желанием существовать столько, сколько существует этот мужчина. – Спасибо тебе, – осторожным шёпотом, в надежде, что Бизон уже успел уснуть, – спасибо. – За что, Умка? – За овсянку на воде и чай без сахара.       Он усмехнулся и, взяв тебя за холодную ладошку, невесомо провёл подушечками пальцев по глубоким царапинам на запястье. Притянув к себе, коснулся губами каждой раны и оставил твою ладонь на своей груди, прижав своею. – Обращайся. Я и борщ варить умею. Только картошку чур ты чистишь.       После этой фразы в комнате обосновывается долгая звенящая тишина, прерываемая мирным дыханием мужчины, но долгожданная, казалось бы, тишина не успевает обосноваться в воздухе, потому что ты осторожным крадущимся шёпотом нарушаешь её: — Борь, – тихо позвала ты, чувствуя, что мужчина не спит. Тот вопросительно вскинул брови. В сумеречном свете комнаты его черты казались ещё более мягкими, спокойными, и значительно отличались от вечно напряжённого, часто нахмуренного выражения его лица днём. — Ты утром уедешь, да?       Вопрос был риторический. Просто ты не знала, как аккуратно задать следующий. Но не потребовалось, потому что ответ прозвучал быстрее. — Уеду. А ты, – он легонько щёлкнул тебя по носу, заставив нахмуриться, — останешься дома, и чтоб даже духу твоего не было в КТЦ до полного выздоровления. Это приказ. Ясно? — Я не пойду «в поля», останусь с Ритой, честное слово, – не унималась ты. К горлу подступил ком, воспаленные глаза с трудом удерживали подступившие слёзы. Хорошо, что в комнате темно – он ничего не должен заметить. И чёрт тебя дёрнул позволить ему остаться? — Ты не пойдёшь никуда, останешься дома. И я не намерен это больше обсуждать. Ты еле на ногах стоишь! Выспишься, восстановишь силы, и с новыми вернёшься в строй. — Пожалуйста, Бизон… – Перешла на шёпот, чтобы собственный голос не выдал ту грань, к которой вновь подошла твоя психика. «Молчи, молчи, молчи, молчи…». Ты хотела бы замолчать, затолкать поглубже эмоции и не дать им больше выйти наружу в присутствии этого мужчины. В противовес этому охватывало ощущение полной безопасности, отчего казалось, что как раз только с ним можно расслабиться и не строить из себя кого-либо. Нервы натягивались, расщепляя твою пресловутую сдержанность и псевдоспокойствие, а рука, до этого мирно покоившаяся на груди командира, дёрнулась, кажется, слишком ощутимо, сделавшись тем, что тебя окончательно выдало. Он отпрянул, сел в кровати и наощупь за секунду зажёг прикроватный светильник (будто находился здесь не впервые и точно знал, где заветная кнопка). Ты лежала с закрытыми глазами на спине, плотно сжав губы, до скрипа сомкнув зубы, лишь бы сдерживать внутри всё то, что так рвалось наружу. Чувствовала себя донельзя виноватой в том, что, кажется, поспать командиру сегодня уже не получится, в том, что он видит тебя в таком состоянии, в том, что вынужден сидеть здесь с тобой, как с дитём, который устраивает истерики на пустом месте.       Глаза у мужчины были воспалённые от усталости, красные, от недосыпа они даже открывались, кажется, не полностью. — Хочешь, поговорим с тобой? – Спокойно спросил мужчина, отчего-то грустно улыбнувшись. Ты отрицательно замотала головой из стороны в сторону, зажмурилась и шёпотом попросила: «Прости… Прости, Бизон. Ты зря остался. Зря. Прости». — Не хочешь разговаривать? Идём тогда обнимемся, – игнорируя сказанное тобой, снова спокойно спросил он и протянул широкую ладонь, чтобы помочь тебе сесть в кровати. — Бизон! – Ты окончательно почувствовала себя полной дурой в сложившейся ситуации, но, кажется, так считала только ты. — Ты меня не слышишь? — Слышу, слышу, – он кивнул и рывком за руку заставил тебя сесть, взял за затылок и прижал к своей груди, и только потом прошептал в макушку: «Я рядом. Слышишь меня? Всё будет хорошо. Я здесь и никуда не денусь».