нам не нужен герой

      Кэйе повезло, что идти нужно было в противоположном направлении. Это позволило отвернуться от доныне ему незнакомого Чайльда Тартальи. И гордо вроде как подняв голову, но на деле с абсолютно идиотской улыбкой чуть ли не до ушей уйти прочь.       Благо Тома сидел недалеко. Да и по забавной чёрной повязке и растрёпанным светлым волосам узнать его было легко.       Нелегко было только пробраться через толпу школьников из-за стакана с напитком, щедро налитым до краёв, что от одного неграмотного движения мог пролиться.       Впрочем, повезло, что школьники оказались приличными, и кто-то даже расталкивал других, освобождая Кэйе дорогу.       — Явление Христа народу прям, — Тома улыбнулся, глядя на подходящего к столу Кэйю.       Кэйа улыбнулся в ответ, ставя на стол поднос и садясь рядом с Томой.       — Там очередь, — он вздохнул и посмотрел на Тому с шутливым укором, — Это ты как всегда со своим!       — И ты с моим! — Тома поставил перед Кэйей небольшой контейнер с едой, — Гречневая лапша с овощами и курицей под соевым соусом. А то фунчоза тебе вроде как не понравилась.       Кэйа неловко улыбнулся, искоса глядя на лапшу. Несмотря на то, что Тома всегда приносил Кэйе еду, зная, что деньги у него бывают не всегда, было жутко неудобно.       — Ну не кормить же мне тебя, м? — Тома ткнул Кэйю локтем в плечо, — Давай ешь. А то в скелет превратишься совсем.       Кэйа с улыбкой удручённо мотнул головой. И принялся неспешно, но есть приготовленную для него порцию гречневой лапши.       А Тома тем временем обратил внимание на его поднос с салатом. В последнее время только салат он и мог себе позволить. А на все нелицеприятные завуалированные вопросы вроде того, почему родители не дают денег на обеды, Кэйа говорил, что просить было стыдно. И его было невозможно убедить тем, что он не работает и пока делать этого не может, а потому просить деньги у родителей — дело нестыдное. Тем более, они должны его обеспечивать…       — О! Неужели деньги появились! — радостно воскликнул Тома, заметив на подносе стакан с красным напитком.       Кэйа в ответ лишь загадочно улыбнулся.       — Это презент, — усмехнулся он, замаскировав усмешку под кашель. И, ничего не объясняя, продолжил есть.       Теперь уж и Тома загадочно заулыбался.       — Снова твои фанатки, да?       Кэйа чуть не подавился. Но всё же сдавленно усмехнулся. Слова норовили вырваться из набитого едой рта. Но всё же Кэйа сначала прожевал и только потом ответил:       — Да нет у меня фанаток никаких. Не выдумывай.       — Ну не скромничай, дружище, — Тома развёл руками настолько, насколько позволяла ему теснота пространства между стульями у стола, — За тобой вон толпа целая бегает, у них едва ли дыхалку от твоего вида не перекрывает!       — Если ты про Фишль, то она мне просто подруга. Мы же тоже с начальной школы знакомы… Или о ком ты? О Розарии? О Барбаре? Об Эоле? Ты же знаешь, это просто мои друзья… И, я уверен, они понимают… — он начал неуверенно растягивать слова, — что я…       Он вымученно нахмурился, беззвучно усмехаясь над собой. И саркастично, еле как, выдавил:       — Вот вроде не в Снежной, а сказать неловко.       Тома хрюкающе усмехнулся в кулак.       — Короче говоря, они все знают, что мне мальчики нравятся, — наконец сказал Кэйа, как отрезал. — Фишль поэтому и вертится рядом со мной. Спросила вон однажды, а как это — когда мальчики нравятся?       — Что? — переспросил Тома явно не от непонимания. И Кэйа это прекрасно понял.       — Ну да, — он лишь пожал плечами, — Она просто напрямую не умеет спрашивать. Может, ей было интересно, отличается ли мужская симпатия от женской. Но… думаю, что такие вещи по полу не делятся. Так я ей и ответил, что у всех по-разному…       — Верно, — Тома кивнул. — Я тоже так считаю. Кто-то на симпатию спокойно реагирует, а кто-то чуть ли не в счастливые обмороки падает от одного вида… объекта симпатии, — он улыбнулся. И вдруг вспомнил изначальную нить их разговора, — Так кто тебе морс подкинул?       Кэйа, безнадёжно вздохнув, улыбнулся. И хотя понимал, что от ответа не уйдёт, решил продолжить томить:       — Уверен, что готов узнать?       Но Тома хорошо понимал, что такой вопрос не будет относиться к друзьям или к простым незнакомцам. А из «непростых» незнакомцев был всего один вариант — школьники, приехавшие по обмену опытом из Снежной, — не первый год к ним приезжает где-то с десяток школьников. И не только серые тона их одежды делали их непростыми, но и странное поведение вкупе с, кажется, ясными мотивами этого самого «обмена опытом».       Вот Тома и замотал головой отрицательно — не верил. А Кэйа напротив, горячо кивал головой.       С таких немых, явно многозначительных диалогов, обычно начинаются большие истории…       — Рыбка на крючке, значит, — Тома прищурился, — Что ж, знатно ты попал…       Он широко улыбнулся.       — А может, это он попал? — с явной долей обиды спросил Кэйа. Ему больше нравилось играть роль великого соблазнителя, нежели самому оказываться в плену ему таких же.       Тома готов был засмеяться, однако, сдержался.       — А как тогда? — он не переставал улыбаться, — Медведь набрёл на улей с мёдом?       Кэйа тихо рассмеялся.       — А что? Снежная ассоциируется с медведями как раз. Медведи без ума от мёда. А в улье живут пчелы, которые защищают свой драгоценный нектар. Вон Дилюк твой если узнает… похлеще пчёл жалить начнёт!       — На самом деле… очень даже симпатичный парень, — успокоившись, серьёзно произнёс Кэйа. — Знаешь, я не первый год снежских здесь вижу. Но этот… он какой-то совсем другой, что ли?       — А как мы заулыбались! — восторженно воскликнул Тома, подперев кулаком щёку и, подвинувшись ближе к Кэйе, вперился в него внимательным, испытующим взглядом. — Извольте поведать, герр, вашу занимательную историю.       — Да что там рассказывать, — Кэйа смущённо закусил губу, — Видимо, тот парень подслушал мой диалог с кассиром, услышал, что у меня денег не хватает… У меня ведь даже на этот салат не хватало.       Тома напряжённо прикусил губу. Но перебивать привычным вопросом не стал.       — Подкинул денег и говорит мол, не спорь со мной, и будет чиста твоя карма. — Кэйа увидел удивлённый взгляд Томы. И нарочно подтвердил ещё раз: — Да, прям так и сказал!       — Самомнение, конечно, у этих снежских выше космоса, — усмехнулся Тома, — Но да, с ними действительно лучше не спорить. Они ж по головам ради цели пойдут. Все до единого. Они ж любят говорить: «Кто, если не мы?». А вопрос риторический, сам понимаешь.       Кэйа, улыбаясь, кивнул.       — Ну ты хоть расскажи, как он выглядит, — не унимался Тома, — А то симпатичный — понятие растяжимое, знаешь ли.       — Ну… он такой подтянутый, рыжий, голубоглазый… — Кэйа не ел — просто ковырял вилкой лапшу — И забавный. Смешной.       — Видел, видел такого, кажется, — Тома прищурился, будто вспоминая. — Ну, твой типаж, да? Раз забавный и смешной?       — То-о-ома! — жалобно протянул Кэйа, стукнув зубчиками вилки по дну контейнера.       — Уж шестнадцать лет как Тома, — он улыбнулся, чувствуя свою правоту. — Только вот не говори, что стесняешься, а!       — Я… — Кэйа широко улыбнулся и опустил голову. Удачно прикрыла его очаровательно идиотское выражение лица длинная синяя чёлка, подстриженная каскадом.       Тома многозначительно закивал головой, улыбаясь.       — Ну знаешь… только если совсем чуть-чуть… Мне действительно такие как он нравятся.       — А я хочу сказать, что у того парня изысканный вкус, раз он обратил на тебя такое внимание, — Тома похлопал Кэйю по плечу.       Кэйа засмущался ещё сильнее и тряхнул головой.       — Кстати о морсе или что это такое?.. — Тома вдруг обратил внимание на стакан, стоявший на подносе и, взяв его, поднёс к себе.       — Что ты делаешь? — усмехнулся Кэйа, глядя на то, как Тома, сосредоточенно нахмурившись, нюхает содержимое стакана.       — Переживаю. Вдруг подсыпал чего, — он немного отхлебнул из стакана и свёл брови, — Да не, на вкус нормально вроде. В любом случае, я шучу! — он улыбнулся.       — Тома! — Кэйа шутливо пихнул его в плечо, — Это моё вообще-то!       — Твоё, твоё, — Тома поставил стакан с морсом перед Кэйей.       — А ты как Фишль! Она тоже как заведёт шарманку: «Это не ешь, то не пей — вдруг приворожат?».       Тома рассмеялся.       — А Мона сказала, что я запечатанный, — гордо заявил Кэйа. — Что никакие злые привороты и порчи на мне не сработают.       Тома сдержал усмешку. Во всяком случае, потому что во всякие такие гадания как, впрочем, и в гороскопы, не верил. Понимал только действия, без всяких слов и выдуманных бог знает кем текстов.       Кэйа же был в этом плане его противоположностью и охотно верил во всё: от русалок с единорогами до гороскопов с гаданиями. Но Тома его не осуждал: принимал таким, какой он есть и переубеждать не смел: считал, что каждый волен верить во что пожелает.       А Кэйа не унимался и продолжил рассказывать.       — Она мне ещё однажды что-то про любовь нагадала вроде. Ну, типа в глаза мне посмотрела и говорит: «Вижу богатого, надёжного человека». Брата, говорит, твоего. У меня, конечно же, чуть сердце не остановилось от такого, — Тома как раз в этот момент заржал, хлопнув по столу. Кэйа тоже усмехнулся, поняв, что Тома подумал то же, что и он тогда, и продолжил: — А она говорит, по разуму брат будет. Сойдётесь на многом общем.       — Ну да, вроде не в средневековье живём, чтоб брат с братом… — Тома снова рассмеялся.       И, взглянув на Кэйю, увидел, как он смотрит куда-то вдаль.       — И, говорит… мороз по коже от него будет. Приятный.       Кэйа улыбался. А на руках Тома заметил мелкие мурашки. Его и самого в холод бросило от такого зрелища. И он посмотрел туда же, куда смотрел Кэйа.       Недалеко от них шёл рыжий парень в сером костюме в компании какой-то блондинки. Они вместе тоже посмотрели на них. А рыжий парень улыбнулся, глядя на Кэйю.       Тома заметил, как блондинка что-то сказала ему, и проводил их двоих подозрительным взглядом.       Посмотрел на Кэйю. И холод в зелени его глаз растаял под натиском улыбки, которую он увидел.       Мороз по коже? Ну да, он заметил.       Скептицизм его пошатнулся…

***

      Синьора сидела на разложенном диване, служившем кроватью для тех, кто поздно возвращался в квартиру. Обычно это была Арлекин. Но и за самой Синьорой бывал такой грешок.       Сжимая в ладонях кончик одеяла, она старалась дышать ровно, утихомиривая печальные вздохи.       В квартире было тихо, разве что шум воды доносился из ванной. Но затем прекратился и он.       На душе стало тяжелее. Этот шум был спасением, глушителем неприятных воспоминаний…       Панталоне не пришёл гордо и величаво, как обычно, а прибежал, будто шило сзади закололо. И, оперевшись руками на столешницу, встав рядом с сидящей Арлекиной, широко, а оттого, как казалось, омерзительно улыбнулся.       — Breaking news, ёпта! — он сел на стул рядом с ней, вальяжно закинув руку на спинку, — Ща должна заиграть «Время, вперёд!» величайшего Свиридова!       — Здра-а-авствуйте, в эфире «Вре-е-емя», в студии Екатерина Андре-е-еева и сегодня в программе… — вполголоса сонно протянула лежащая на столе Коломбина. — Ближе к делу, малыш.       — Эм… — Панталоне заметно стушевался, поправив очки, сползшие по носу. Это вызвало усмешку у до этого момента сидевшей с угрюмым лицом Арлекины.       Панталоне, правда, напротив, словно проснулся от её реакции. И стал докладывать, действительно словно ведущий новостей на «Первом».       — Наш рыжий идиот на моих глазах подкатил свои шары к какому-то педиковатому мондштадтцу. Одет он, кстати, был как типичная мондштадтская проститутка: декольте до пупка и брюки в обтяжку как у стриптизёра, ей-богу. Бабы тут и то приличнее одеваются. Денег этому гомосеку Тарталья отвалил мама не горюй и заигрывать даже стал! И говорит, мол, не надо возвращать, не возьму денег. А таким голосом… будто: «как-нибудь потом отработаешь», — он усмехнулся, — А тот шлюхан сразу спинку выгнул, задницу выставил — бери не хочу. Я, блять, просто охуел. И это наш человек, вы представляете, блять, вообще? Эти ебучие педерасты уже среди нас!       — А ты-ы завидуешь? — Коломбина повернула голову и устремила свой хитрый взгляд через белую маску, натянутую на глаза, к Панталоне. — Что Тартальичка нашёл себе персональный мастурбатор, а ты не-е-ет? — она склонила голову набок и широко улыбнулась.       — Коломбина, блять, — процедила Арлекин сквозь зубы, брезгливо морщась. — Негоже так о людях. Я знаю Тарталью, он бы никогда не начал знакомство с человеком с грязных подкатов.       Коломбина резко вскинула голову и посмотрела на Арлекину, словно котёнок, заметивший двигающуюся в другую сторону механическую мышку. Правда, посмотрела сначала испуганно. Но вдруг заулыбалась.       — Когда Коломбина говори-и-ит, Арлекки-и-ино молчит, — явно гордясь своей гениальностью язвительно произнесла она.       На неё удивлённо вылупились все сидящие за столом без исключения. Потому что никто не позволял себе так обращаться к пусть и временному, но командиру, даже несмотря на то, что многие её не любили и в мыслях нередко произносили в её адрес слова куда более отвратительные.       — Свояк свояка видит издалека-а-а, ми-и-илая, — её прищур был виден даже сквозь орнаментный вырез маски, — Я вот охотно верю тому, что этот недоумок пошёл ва-банк. Качественно он умеет только избить до смерти. Знакомиться его не учили. Так что, как может.       Синьора пылала от желания вступиться за лучшего друга. Но последняя фраза ударила её под дых — была чистой правдой. Не умел Тарталья знакомиться… Но всё же она не могла в нём усомниться.       Подкаты у Тартальи были не пошлыми, а детскими, вроде: «Твои родители случайно не шахтёры? Тогда откуда у них такой прекрасный нефрит?». У их одноклассницы из Ли Юэ это вызвало смех, хоть и не восхищённый, а простой, как от самой обычной шутки. Зато с правом она частенько ему помогала.       Однако, намного ранее, на: «Не больно было с неба падать?» ему однажды ответили: «Лучше б спросил, не тяжело ли было из-под земли вылезать». То, как какая-то кареглазая блондинка умело его отшила, он оценил. Однако, впоследствии он и с ней общался.       Синьоре нетрудно было понять, что всё крылось в харизме Тартальи. Какой бы откровенный бред он ни нёс, не обращать на него внимание было просто невозможно. Да, практически одинаковая серая форма делала всех снежских однородной, такой же серой массой. Но эта рыжая макушка, словно солнце, выглядывающее из-за туч, всегда становилась каким-никаким центром внимания.       Так что, что Тарталья мог? Разве что глупо поулыбаться и сказать что-то вроде: «Для такого красавчика, как ты, ничего не жалко». Это успокоило.       Однако… за оскорбление всё же пришлось предъявить.       — Тарталья никакой не недоумок, — Синьора угрюмо посмотрела на улыбающуюся Коломбину. И не успела толкнуть свою речь дальше, как её перебила Арлекин, так же обращаясь к Коломбине:       — И не пизди. Умеет Тарталья знакомиться, — её тон прорастил в Синьоре росток уверенности в лучшем друге, — Мы знакомились с ним лично, и передо мной он предстал серьёзным, понимающим дело, человеком.       Синьора кивнула, соглашаясь.       — Просто тебя все боятся, потому что ты с этими своими линзами на сатанистку смахиваешь, — расхохоталась Коломбина, — И это явно не повод для гордости.       Но был и у железного терпения Синьоры предел.       — Вообще-то это твоя начальница. Прояви уважение, — она посмотрела на Коломбину злобно, почти враждующе. — Кто вступает в нашу группировку, тому закрыт путь обратно. А кто теряет доверие и проявляет непослушание, тот прощается с жизнью. Тебе жить надоело?       Коломбина посерьёзнела, вроде как задумалась. И, казалось бы, можно было уже выдохнуть. Но нет. Её лицо снова озарила широченная улыбка. И, подперев щеку ладонью, она облизнула верхнюю губу.       — Подли-и-изываться, — она явно выделила тоном часть слова после приставки, — к начальству, милая, тоже… не очень. Или тебя Тартальичка уже облучил, м-м-м?       — В Ма-а-анде можно, — так же целенаправленно выделил первый слог Панталоне, сократив название города.       — Пиздолизок н-не осуждаем, — кивнула Коломбина в ответ на слова Панталоне.       — Но педик в чу́ме — беда в думе, — Панталоне важнически поднял вверх указательный палец.       Коломбина словесно не ответила — но положила ладонь на бедро Панталоне, кивнув.       Именно тогда, когда Синьора уже хотела ответить, к столу подошёл Тарталья. Однако осадок всё равно остался. И как бы Синьора ни ненавидела Мондштадт, от такой мерзости, прозвучавшей с уст Панталоне, ей стало противно…       — Ну что ты, паучиха? — в комнату вошла Арлекин, отряхивая руки от воды, — Понурилась так… Что случилось?       Синьора опечаленно посмотрела на Арлекину: её влажные растрёпанные волосы выглядывали из-за короткого чёрного полотенца, походящего на подобие шляпы, сверху на ней был только чёрный бюстгальтер, больше походящий, правда, на символичное прикрытие груди. Широкие белые штаны в чёрную полоску, чудом с неё не спадающие, были помяты так, будто достали их не пойми откуда, а добивали образ большие пушистые серые тапки, совершенно ему не подходившие.       — Паучиха? — Синьора не сдержала улыбки, подвигаясь и уступая Арлекине место.       — Да, вон полосы на твоих штанах на паутину похожи, — указав на штаны, она слегка улыбнулась.       — А, ну да, паутинный мотив это. Так и называется, — Синьора взглянула на свои штаны, всё так же тоскливо улыбаясь.       Арлекин приобняла Синьору за плечо — она почувствовала, как её тяжёлая рука опустилась на плечи за шеей.       — Ну так что случилось-то? — Арлекин хотела наклониться ближе, но не стала — поняла, что влажные волосы вкупе с влажным полотенцем могут быть неприятны. — Всё ещё из-за Тартальи?       Синьора хоть и запоздало, но утвердительно закивала. Арлекин тяжело вздохнула.       — Значит, действительно он влюбился в этого пацана, да?       В ответ Синьора глубоко вздохнула и положила голову на плечо Арлекине. Правда, по ощущению было похоже, что голова её, как неваляшка, упала сама.       — Его Кэйа зовут, — зачем-то доложила Синьора.       — Кэйа… — задумчиво повторила Арлекин, — Очень интересно. А этот его дружок-блондин, получается, Гердáн?       Синьора посмотрела на неё удивлённо. Хотя давно уже привыкла к её своеобразному чувству юмора.       — Ну… Это была типа отсылка на «Снежную королеву», — замявшись, пояснила Арлекин, — Там были брат с сестрой — Кай и Гéрда.       — Точно, — Синьора усмехнулась, — Ты как всегда гениальна! Но его дружка зовут Тома.       Арлекин непонимающе нахмурилась.       — Странные имена в этом вашем Мондштадте…       — Ну Тома ж не Тамара, как у нас… — Синьора пожала плечами — не видела в этом имени ничего странного.       — Я звоню тебе То-о-ома, — прохрипела Арлекин, улыбаясь, — Целый день сидишь до-о-ома…       — Ты не хочешь со мной гулять, а вчера отказала опя-я-я-ять, — Синьора тоже улыбнулась, глядя в потолок.       Арлекин всё-таки наклонила к ней голову. А Синьора даже не обратила внимание на влажное полотенце, коснувшееся её головы — она была абсолютно не против.       — А ты красиво поёшь, — Арлекин похлопала её по плечу.       — Ну я в детстве пела, — Синьора, кажется, расцвела даже, улыбнулась шире и теплее.       Арлекин улыбнулась ей тоже.       — А с Тартальей вы всё же херово обошлись, — улыбка вдруг сошла с её лица.       — Я не смеялась, — немного растерявшись, честно призналась Арлекин.       Синьора подняла голову, отрываясь от её плеча. И прежде чем обнять свои колени, смерила Арлекину презрительным взглядом.       Не хотелось признаваться, но вина действительно её уколола. Наверное, реакция на этот укол и заставила её вновь наклониться к Синьоре.       — Но… позволила насмешку, не отреагировала, это плохо, я согласна, — Арлекин снова приобняла Синьору. — Не по-командирски вышло. Но знаешь… Когда мужчина та-а-ак остро реагирует на геев, то стоит задуматься, — она усмехнулась.       Синьора всё же слегка улыбнулась.       — Я понимаю Тарталью. У нас в Снежной такое не то чтобы жалуют. А здесь, в Мондштадте… можно. Лишь бы он сам это понимал. Или у него этот самый… кризис?       — О, нет, — всё с той же задумчивой улыбкой ответила Синьора, — Этого за ним давно не наблюдается.       — Значит, Тарталья наш активно к этому… Кэйе подкатывает, да? — Арлекин задумчиво прищурилась, слегка улыбнувшись.       — Ну да, сидят там вместе в столовой.       — Молодец! — радостно воскликнула Арлекин, — Мо-ло-дец! Он как Цезарь: пришёл, увидел, победил! Ну а Кэйа этот? Или пока неясно?       — А Кэйа там… — Синьора улыбнулась, выпрямилась и стала хаотично гладить Арлекину по голове, переходя на лицо, и обратно. И когда Арлекин, смеясь, зажмурилась, Синьора мягко стукнула пальцем по её носу.       Арлекин забавно поморщила нос.       — Это значит, дразнит? — поинтересовалась она, вскинув брови.       — Это значит, заигрывает, — поправила её Синьора, не переставая улыбаться. — Но это я неумело показываю. Там уж работает профи, и это видно!       — М-м-м… — воодушевлённо протянула Арлекин, — Вроде только недавно приехали, а Тарталья уже романы крутит с кем-то. Ну красавчик, ни дать ни взять! Хоть очнулся спустя все эти годы постоянных разъездов.       — Ага, ему будет, что вспомнить, — Синьора мечтательно вздохнула.       — Я вот думаю извиниться перед ним, — Арлекин наклонила голову, почти заглядывая Синьоре в глаза, — Как считаешь? Не убьёт меня?       — Тебя-то? — Синьора рассмеялась, приобнимая Арлекину, — Тебя не убьёт, не переживай.       Арлекин ощутимо вздрогнула от прикосновения холодной ладони к тёплой коже. Но сама прижалась поближе.       — Тогда извинюсь, — она уверенно кивнула.       Синьора удовлетворённо улыбнулась и облокотилась на Арлекину.       — Спасибо за то, что всё понимаешь, — исчёрпывающее. А большего и не надо было.       Воцарилась тишина.       Синьора устроилась поудобнее, положив руку на бедро Арлекине. А Арлекин покрепче обняла её за плечо. Даже чёрное полотенце, что, впрочем, и так не было помехой, стало вовсе незаметным.       Синьора прикрыла глаза, погрузившись в полудрёму, а Арлекин задумалась о том, как, наверное, тяжело живётся людям, так сильно заостряющим внимание на том, что их не касается.       Она лично никогда не задумывалась о том, что любовь можно было поделить по полу. Родители никогда не заводили разговоров о том, какая любовь правильна, а какая — нет, а в дряхлом детском садике, что был сборищем детей со всего села, в котором она жила, в те же дочки-матери спокойно играли одни девочки.       Уже в подростковом возрасте она столкнулась с тем, что в обществе называют «гомофобией». Всеобщую жертву травли — неуверенного в себе парня, который из-за обрушившейся на него ненависти отрастил себе волосы и, хоть и неброско, но красился, желая просто быть похожим на девочку, чтобы, хоть и мнимо, но казаться нормальным, — вспоминать не хотелось. Но его грустное лицо с размазанной дешёвой помадой и ресницами, тушь на которых лежала комочками и осыпалась, само всплывало в воспоминаниях каждый раз, когда Арлекин сталкивалась даже с самым осточертелым гомофобным высказыванием.       Она никогда не лезла в чужие жизни и не понимала, почему другие позволяют себе это делать. Ведь тот «патлатый» (а как ещё те недоумки могли его назвать) никогда не заявлял о своих предпочтениях на всеобщее обозрение. А если кто-то и знал, то именно он и распостранил слухи об этом.       Арлекин и не знала, как тогда решилась стать его единственным другом. Как смирилась с осознанием, что, примкнув к компании изгоя, станет такой же. И только сейчас понимала — в отличие от её сверстников ей было совершенно плевать на ориентацию и всё подобное ей, что было в обществе неприемлемо. Доказать правильность этого она не пыталась. Но сумела доказать её другу его правильность. И, впервые, кажется, увидев на его лице тень улыбки, замечая то, как он шёл «на поправку», когда вернулся к более-менее адекватному рациону питания, стал лучше расчёсываться, у неё появилась мечта: воспитать всех по-своему, создать одну большую «семью». И если кому-то эта мечта показалась бы несбыточной, то Арлекине до неё оставался всего один шаг — дорасти. Номер и должность ей уже были присвоены.       — При-ет, лесбушки, — внезапно вошедшая в их комнату Коломбина вяло улыбнулась.       Синьора и Арлекин почти никак не отреагировали: Синьора разве что открыла глаза и тут же закатила их, увидев Коломбину.       Коломбина же в своей манере широко улыбнулась. И, оценив позу полулежащих, грех было по её мнению и подумать, коллег, язвительно отметила:       — Популизм в наших кругах крепчает вслед за гомосексуализмом, ясно…       — Никакого популизма среди нас нет, — с важным видом, несмотря на смешно покрывающее голову полотенце, холодно произнесла Арлекин. — Синьора самая адекватная подчинённая, это и без всякого популизма понятно.       Синьора, подняв голову, гордо посмотрела на Арлекину. И, насмешливо вроде улыбнувшись, заметила:       — Вообще-то я твоя подчинённая ровно до полуночи тридцать первого мая следующего года. Так что ты сильно не зазнавайся — недолог будет твой период правления.       Арлекин смерила Синьору строгим взглядом. Но привычного напряжения, как бывало в подобные моменты, не произошло: она вдруг повалила Синьору, нависая сверху.       — Объявляю тебе выговор, — с напускной строгостью заявила Арлекин. С напускной, потому что улыбалась абсолютно по-доброму.       Синьора от неожиданности завизжала, но затем рассмеялась. Коломбина, недолго думая, достала из кармана телефон.       — Ебать, вот это материал для дискавери, — буркнула она, принявшись фотографировать происходящее.       Ракурс пришлось подбирать в процессе. А впрочем, он не имел значения: их поза была как ни крути двусмысленной, ещё и потому что Арлекин то ли щекотала, то ли щипала Синьору, из-за чего она прогибала спину, вызывая понятные и в целом-то единственные ассоциации.       — Извольте пощадить, барыня! — сквозь смех просипела Синьора, — Я поняла свою ошибку!       Арлекин тут же остановилась. И, победно улыбаясь, отстранилась.       Фотографии у Коломбины получились одна другой краше. Правда, она не знала, что с ними делать. И всё-таки, как она посчитала, на всякий случай такой компромат в любой момент пригодится.       — Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково, — с натянутой улыбкой протянула Коломбина, — А именно, с итальянского завтрака.       Арлекин встрепенулась. И, внимательно посмотрев на Коломбину, с абсолютной серьёзностью поинтересовалась:       — А чем завтракают итальянцы?       Коломбина деловито выпрямилась и состроила лицо всезнайки.       — Итальянцы чаще всего на завтрак едят печенье или слоёные пирожные, похожие на французские круассаны, под названием «бриошь», — она даже гордо вздёрнула нос, — Пьют итальянцы только кофе, причём на завтрак предпочитают именно капучино. Так что итальянский завтрак — самый сладкий приём пищи в Италии.       — Синьор, нас ток что обозвали сладкими, — Арлекин посмотрела на неё с улыбкой. Синьора тоже ей улыбнулась.       — Не ошиблись. От тебя пахнет персиками, — она уткнулась носом в её ключицу и шумно вдохнула, поваливая Арлекину на спину.       — Щас тебе железная леди задаст, — Коломбина не отрывала от них взгляда ни на секунду, не переставая наслаждённо улыбаться.       — Статья сто тридцать пять уголовного кодекса Королевства Снежной: Развратные действия! — Арлекин ткнула Синьору в бок.       Синьора дёрнулась; Арлекин, воспользовавшись этим, оттолкнула её, перевернув на спину.       — …наказывается обязательными работами на срок до четырёхсот сорока часов, либо ограничением свободы на срок до трёх лет, либо принудительными работами на срок до пяти лет с лишением права занимать определённые должности или заниматься определённой деятельностью на срок до трёх лет… — как гуманитарий повторяет надоевшие законы силы по физике, проговорила Арлекин, лишь частично понимая, что вообще говорит.       — Вот так и сиди рядом с Янь Фэй на уроках, — вздохнула Коломбина, вальяжно рассевшись на стуле.       — Ну, на три года ты меня не закроешь, так что я готова честно отработать, — Синьора заулыбалась и похлопала Арлекину по спине. — Только выпусти меня сначала.       Арлекин, как Синьора и попросила, её выпустила.       — У меня аж в глазах порозовело от вас, — Коломбина саркастично улыбнулась, проводя взглядом уходящую в коридор Синьору, одёргивающую жёлтую футболку.       — Смотри, чтоб не почернело, — не подумав, ответила Арлекин, лениво вставая с дивана.       Коломбина ведь заулыбалась уже хитро. И во взгляде её уже читалась эта победа — мол, раскусила.       И за какие такие грехи Арлекин платит? Быть другом «гомосексуалиста» было проще, чем самой оказаться на этой границе…

***

      — «Подожди, — не поднимая век, чуть слышно прошептал Таттобу, — я тебе что-то сейчас скажу.       И когда она наклонилась к нему, он стараясь выговаривать чётко каждое слово, произнёс:       — Всё, что было в моей жизни до тебя — пыль и прах. Ты моя первая и единственная любовь. Если бы ты знала… Если бы ты хоть отдалённо могла представить себе, как я люблю тебя, Умари. Как я тебя люблю!       У неё влажно блеснули глаза. Она несколько раз глубоко вздохнула, а затем, справившись с собой, сказала:       — Архонты, как хорошо… Пожалуйста, говори мне эти слова как можно чаще, и тогда я буду самым счастливым человеком на свете!», — Фишль глубоко вздохнула и, словно обессилев, положила раскрытую книгу себе на колени. — Конец…       — М-да, кринж, — Мона закатила глаза, скрестив руки на груди. — Что-то скатывается это ваше Издательство «Яэ».       — Считаешь, значит, что любви не существует? — Кэйа посмотрел на неё с вызовом.       Однако, Мона как вызов это не расценила.       — Я считаю, что влюблённые таких высокопарностей не говорят. Никто не скажет тебе: «О, мой милый Кэйа, всё, что было до тебя в моей жизни — пух и прах, а ты — моя единственная любовь!» — она трогательно вскинула брови, приобняв Кэйю за плечи. И прежде чем Кэйа посмотрел бы на неё, как на сумасбродку, дополнила:       — Но сказать, «если бы ты только знал, как я сильно люблю тебя, Кэйа!» тебе смогут и ещё как! За это не волнуйся! — она похлопала его по плечу.       — Ты скучная, Мона, — Фишль, ловко подхватив книжку, спрыгнула с подоконника. — Книжки ведь для того и книжки, чтоб с высокопарным слогом быть! Чтобы люди в любовь поверили и чтобы пример у них был наглядный. Потому что люди глупы — многим понятны лишь гиперболизации. До простых истин, что кроются в простоте, ещё доразвиться надо. Духовно!       — Пизданула как Сократ, — усмехнулась Мона. — И забыла всё же свою коронную…       Они произнесли хором:       — Если в книгах пишут, значит, в жизни бывает! — и засмеялись.       Рядом стоящий с Кэйей Тома серьёзно задумался — казалось, зря он в отрочестве так внимательно читал «Ромео и Джульетту», запоминая самые трогательные строки. Зря воображал, как будет признаваться в любви. Ведь если реакция будет такой же, как у Моны, то его сердце точно не выдержит — лопнет.       Оно уже не выдерживало. И треск его вырвался сломанной надеждой:       — Неужели я всё это зря учил когда-то?..       Не то чтобы Тома представлял себе во всех красках внешность своей возлюбленной, чтобы лучше это признание в любви себе вообразить. Но точно знал, с какой девушкой ему будет комфортно. Этого ему было достаточно.       На него непонимающе взглянули все: Фишль, Мона, Кэйа и Тарталья. Тома вымученно вздохнул. И, не испытывая и доли смущения, стал с выражением читать наизусть уже не зазубренные, а действительно ставшие частью его души строки:       — Моя любовь: она меня вела       И подала совет мне: я за это       Снабдил её глазами. Я — не кормчий,       Но если бы ты от меня была       Так далеко, как самый дальний берег       Неведомых морей, то за таким       Сокровищем я б смело в путь пустился…       Непонимание тут же сменилось удивлением. Не только от того, что Тома до сих пор помнил эти строки, но и от того, что даже неискушённому слушателю и ценителю всемирно известной классики было понятно — говорил Тома от всей своей необъятной души. И это трогало.       — Нихера ты выдал! — Кэйа восхищённо посмотрел на Тому, — Вот это память! Завидую, честно!       — Это ты с пятнадцати лет помнишь? Когда учительница по литературе ставила сценку из «Ромео и Джульетты»?       Тома, улыбнувшись, утвердительно кивнул.       — Джульетту, я помню, играла Янь Фэй, — Фишль улыбнулась, — Поговаривают, она выучила все реплики Джульетты за два дня.       — Не удивлён, — Тарталья, усмехнувшись, пожал плечами.       Тома кивнул — тоже не удивлялся. Янь Фэй была и ходячей энциклопедией, и ходячим справочником, и ходячим нормативно-правовым актом. Такой, как она, выучить главную роль в пьесе — раз плюнуть.       Мона внимательно смотрела на Тому — анализировала каждое сказанное им слово — она помнила «Ромео и Джульетту» лишь вкратце. И когда Тома тоже обратил на неё свой взор, внутренне содрогнулся и отвёл взгляд. Он и так всегда стеснялся, когда на него так пристально смотрели. Но сейчас взгляд Моны был совсем иным, и проще от этого не становилось.       — Чаще всего человеку предсказывают судьбу…       Они посмотрели друг другу в глаза. И внутренний скептик, что уменьшился в глубинах разума Томы до микроскопических размеров, продолжал противно верещать, понимая, к чему клонит Мона.       — …но ты только что сам это сделал, Тома.       У Моны были самые обычные голубые глаза. Но их скрытое, на первый взгляд, выражение срабатывало словно гипноз. На этот раз Томе не удалось отвести взгляд.       Она же его читает. Она видит в его зелёных глазах какие-то лишь ей нужные и понятные звёзды. И Тома, тот самый скептик, смеющийся над предсказаниями, гаданиями и гороскопами, сейчас это понимал.       — Самый дальний берег неведомых морей… Смело пустился бы за сокровищем… — как заговор повторяла Мона.       Она не спрыгнула с подоконника в отличие от Фишль, желая сейчас сохранить равенство в росте с Томой и смотреть ему прямо в глаза.       — Ледяная принцесса. С дальних берегов, — она, естественно, заметила то сердцем ей любимое, как у таких людей бывает, недоверие. И решила добить: — Она вначале обратит на тебя свой взор.       Тома, разумеется, ни черта не понял. Наверное, он не любил предсказания ещё и за это. Ему были привычнее чёткие высказывания и факты, нежели что-то такое абстрактное.       Хорошо, что рядом с Моной была величайшая вообразительница, Фишль. И, с секунду проанализировав её слова, она с лёгкостью их пояснила:       — Ледяная принцесса — девушка из высшего общества. Только помни, Тома, что холод не всегда идёт под руку с чувствами, а у таких людей бывает чаще всего вынужденной мерой. Дальние берега… Инадзума? Она дальше всех от нас. А добраться до неё только по морю возможно.       Тома внимательно, вроде как с пониманием дела, выслушал пояснения Фишль. Но, понятное дело, усмехнулся им.       — Не верю, — неуверенно, но вырвалось у его малюсенького скептика в последний раз, прежде чем он в прах рассыпался, разлетаясь яркими светлячками надежды.       — Ну и почему же? — Тарталья встал в позу — скрестил руки на груди и нахмурился.       Он понимал, что Тома ответит. Но ему нужно было услышать этот ответ, чтобы свалить на него давно заготовленный к такому случаю метеор-аргумент.       — Потому что я обычный человек, думаю, у меня даже в роду нет кого-то с голубыми кровями. Не поверю я, что могу понравиться девушке из высшего общества. Тем более, они же там ищут себе статусного партнёра…       — Чел, ты из четырнадцатого века вылез, что ли? — несмотря на явную грубость в голосе, Тарталья улыбнулся. — Высшее общество — это ж тебе не графиня, герцогиня, дворянка… хотя, быть может, в её родословной есть такие люди. Сейчас высшее общество — это всякие магнаты, прославленные бизнесмены, олигархи, мажоры. Богачи всякие, короче. «Золотая молодёжь» или как вы таких называете. И им сейчас уже необязательно выбирать партнёра из своих кругов. Если говорить об этой «принцессе», то она может быть работницей госструктуры или просто важной для правительства организации. И знаешь… — Тарталья смягчился и положил руку на плечо Томе. — Статус и ответственность очень давят на плечи. И каким бы сильным ни был такой важный человек, ему хочется прийти домой и забыть о своих заботах рядом с любимым человеком. А с кем будет легче забыть обо всём, если не с кем-то таким, кто не из этого самого «высшего общества» будет?       Губы Томы тронула тень улыбки — внутри загорелся совсем небольшой огонёк уверенности.       — Буржуй дело говорит, — Фишль, вскинув голову, важнически подняла палец вверх, — Сам из этих. Так что послушай его!       Тома, покорно кивнув, улыбнулся. И посмотрел на Тарталью, выражая взглядом всю благодарность.       — Буржуй? — Мона непонимающе взглянула на Фишль.       — Ну а что эти, «Фифти Шэйдс оф Грэй» из Снежной, все буржуи, — она пожала плечами.       Компанию настигло неловкое молчание. А Фишль получила нужную для себя дозу неловкого внимания.       — Н-не обращай внимания, — Мона посмотрела на Тарталью, смущённо сдвинув брови, — Она так исключительно из-за одежды…       — Да я понял, не переживай, — Тарталья усмехнулся, но заметно через силу.       — Ну чего из-за одежды-то сразу, — Фишль широко улыбнулась, — Кристиан Грей был предпринимателем-миллиардером. И ты тож буржуй, — она ткнула в Тарталью пальцем и рассмеялась вместе с Моной и Томой.       — Будешь брать у меня интервью? — Тарталья приобнял Кэйю за плечо.       Кэйа смущённо зардел. И, приобняв его в ответ, улыбнулся.       — Только если ты не садист-извращенец.       Тарталья медленно провёл рукой вниз от плеча до спины. Кэйа плавно вытянулся, чувствуя, как мурашки по телу скатываются вниз металлической тяжестью. И на миг столкнулся взглядом с Моной.       Она дёрнула уголками губ в улыбке. И хотя взгляд тактично отвела, увидела, как Кэйа едва ли не растаял от чужих прикосновений.       Тарталья, в целом, был вполне эмоционально восприимчивым человеком. Поэтому прекрасно видел, как воздействуют на Кэйю его прикосновения. И у самого колени дрожали. Он глубоко вздохнул.       — Садизмом не страдаю, — он постарался прошептать это на ухо как можно тише, — но грани разврата у всех разные.       — Я б с тобой померялся, — Кэйа улыбнулся.       Они тихо усмехнулись. Но не учли того, что мужской шёпот — не шёпот вовсе. И что их диалог услышали.       Но если Тома уже научился делать вид, что он ничего не слышит и не понимает, то Мона и Фишль смотрели на увлёкшуюся друг другом парочку с интересом.       — Ну чего уставилась? — шикнула Мона, стукнув Фишль локтем. — Запиши где-нибудь. Вдруг для фанфиков твоих понадобится.       — Я не пишу фанфики с высоким рейтингом! — возмутилась она шёпотом.       — Не ври! — Мона прикрикнула уже погромче, — Я знаю всё.       Фишль беспомощно раскрывала рот, пытаясь что-то ответить, но от переполняющего её возмущения она лишь слегка ударила Мону по руке.       — Эй, Кэйа, — Тарталья улыбнулся. И едва ли не прислонился к его уху губами, чтобы попытаться говорить ещё тише, — Кажется, там про нас намылились что-то писать.       У Кэйи и у самого был очень хороший слух. Поэтому он, улыбнувшись, подошёл к Фишль.       — Ты попробуй. А за помощью ты всегда знаешь, к кому обратиться.       — Эй, милорд! А статью двести сорок части сорок шесть не хочешь? — она сурово нахмурилась и поднесла изящный кулачок к его носу.       Кэйа насмешливо улыбнулся ей. И мягко отпихнул от своего носа её ладонь.       — Не хочу. Потому что не принуждаю тебя к действиям сексуального характера.       Остальные как ни старались — не сдержали усмешки.       — Хоро-о-ош, — протянула Мона, усмехнувшись в кулак, — Юриспруденция гордится тобой!       — Через три минуты звонок, — вымученно выхрипела Фишль, явно оскорблённая тем, что её так переиграли. — Мона, нам надо наверх.       — Да, идём! — Мона, наконец, спрыгнула с подоконника.       — До встречи, — Фишль помахала Томе, Кэйе и Тарталье рукой.       — Давайте, — ответил Кэйа, махнув ей в ответ.       Мона и Фишль неспешно пошли в сторону лестничной площадки.       — Мне тоже нужно идти наверх, — опечаленно вздохнул Тарталья.       И, так же попрощавшись со своими друзьями, пошёл вслед за Фишль и Моной. Не то чтобы он собирался следить за ними. Но его одолело какое-то необычайно странное чувство беспокойства. Поэтому он ускорил шаг, чтобы нагнать их.       Уже выйдя на лестницу, он понял, что интуиция его не подвела. Потому что путь девочкам преградил Скарамуш. И он бы в край на него обозлился, если бы не заметил, как Фишль взяла Мону под руку.       Его несомненно обрадовало то, что они уже научились реагировать.       За четыре с лишним месяца он не раз замечал, как Скарамуш пристаёт к Моне. Сначала она просто избегала его, ещё не зная, что такого человека, как Скарамуш, лучше так не драконить. Потом пришлось показывать, как хорошо подвешен её язык. И до чего нужно было довести человека, чтобы в ответ на:       — Привет, — сказанное Скарамушем с милой, надо сказать, улыбкой, Мона, едва ли не закатывая глаза, ответила:       — Пока.       Фишль дёрнула Мону к себе, стараясь преодолеть препятствие в виде назойливого Скарамуша. Но он так же метнулся в сторону.       Тарталье всё-таки не хватало ещё какой-нибудь мерзости от него, чтобы вмешаться.       — Как грубо с твоей стороны, Мона, — с наигранной обидой произнёс Скарамуш. Он глядел на неё свысока, и не только из-за того, что стоял на ступени выше.       — Отстань от меня… — устало ответила Мона, мечась из стороны в сторону. — Если ты никуда не спешишь, это не значит, что другие тоже.       — Ну и куда же спешит такая красавица? — Скарамуш лишь ухмыльнулся, продолжая загораживать собой путь наверх.       — От тебя подальше, — злобно ответила Мона и грубо отпихнула его, проходя, наконец, вперёд.       Тарталья мог бы ликовать. Если бы не заметил, как Скарамуш, усмехнувшись, подставил ей подножку.       И без того напряжённая Мона, разумеется, этого не заметила и, споткнувшись, упала.       Разумеется Скарамуш её поймал. Но это отнюдь не было добрым жестом помощи. Одежда Моны была по меркам восприятия Тартальи и его соотечественников весьма короткой. Но если самому Тарталье не было до этого никакого дела, то непременно находился человек с противоположной реакцией.       Где прошлась рука Скарамуша в то время, как он ловил Мону, думать было тошно. Да и от того, как она, скорее рефлекторно, отшатнулась — тоже.       У Скарамуша не было понятия личных границ. Он как маньяк — уж если положил глаз, то жертве уже не избежать своей участи. Он как животное — пометил прикосновением и, считай, его. Если кто-то не хотел по-хорошему — всегда было по-плохому. Если жертва была неприступной — он надавливал на её слабые точки. И выбирал он только тех, что слабее него. А эти колкие фразочки, что произносила Мона, лишь раззадоривали его. Поэтому он с удовольствием напирал сильнее.       Но самым страшным было то, что в девяноста процентах случаев он добивался своей цели. Угрожал тем, кто ему мешал — защитникам жертвы. А если угрозы не действовали — он не брезговал лишней трёпкой. В конце концов жертва оставалась беззащитной. А там уж дело было за малым.       Тарталья перевёл взгляд на спутницу Моны, Фишль. По её телосложению было видно — она весьма сильна и в обиду себя не даст. Но всё же девушка. А для Скарамуша это слово было синонимом «слабого». Он бы не постеснялся, не побоялся бы её ударить. Может, с ней он был бы помягче. Но у Тартальи, у человека, который сам был не прочь полезть в драку и участвовал в них, хоть и по делу, но чуть ли не еженедельно, не боясь ни ссадин, ни ушибов, были свои устои.       Нельзя бить девочек.       В отношении избиения девушки не бывает «помягче».       Он посмотрел на Фишль, на эту нехрупкую, но всё же маленькую девушку. Наверное, то, что сейчас он мог видеть её лишь сзади, тоже сделало своё дело. Если Фишль нарядить в самое простенькое снежское платьице с цветочками и заплести косички с ленточками — от Тони не отличишь. После этой ассоциации было невозможно думать о том, что какой-то ублюдок заимеет даже самую маленькую возможность её ударить.       В его семье иногда поговаривали о существовании «материнских инстинктов». Но почему-то никто не рассказал Тарталье о другом важном инстинкте, который сейчас разрывал его сердце на клочки — «инстинкте старшего брата». Быть может, потому что в науке такого нет. Но Тарталья всё же испытывает это прямо сейчас… И надеется, что в будущем наука свершит такое открытие.       — Совсем охуел?! Не трогай меня! — Мона поднялась на ноги и с лихвой отвесила Скарамушу по рукам.       Но по рукам отвесить ему было мало — Тарталья хорошо это понимал. И в голову ничего не пришло лучше, чем с улыбкой, полной собственного превосходства, спросить:       — Эй, чертила, куда свои грязные руки тянешь?       Несчастная троица обернулась на его голос. А Тарталья, глядя на Скарамуша, насмешливо улыбнулся.       Смело подойдя ближе к Моне и Фишль, он мягко похлопал Фишль по спине, призывая проходить вперёд.       Скарамуш застыл у перил, не двигаясь. А Тарталья перекрыл не только проход вверх по лестнице, но и закрыл собой Фишль и Мону, которые почему-то не уходили, а стояли, внимательно наблюдая за происходящим.       Не сказать, что Тарталье это не льстило, напротив — очень нравилось. Пускай смотрят.       — Если хочешь понравиться девушке, то научись её слушать, — Тарталья улыбнулся.       Фишль с Моной одобрительно улыбнулись в ответ на его слова, хоть сам Тарталья этого и не видел.       Заметил это Скарамуш. И, чувствуя близость проигрыша, разозлился.       — И это мне говорит… пидор? — он, скрестив руки на груди, улыбнулся.       Тарталья на миг растерялся. А Скарамуш заметил на лицах невольных свидетельниц такое же смятение. Но если Тарталья смутился от того, что его «неправильностью» постоянно пытались пристыдить, то Фишль и Мона смутились, наверное, от такого невежества со стороны Скарамуша.        — Между прочим, у этого самого «пидора», — он изобразил кавычки пальцами, — подружек побольше будет, чем у тебя. Тут дело не в том, кто мне нравится, а в воспитанности, которой у тебя нет.       — Дай пройти, — Скарамуш закатил глаза, явно не будучи заинтересованным в нравоучениях Тартальи, и собрался подняться наверх.       Но Тарталья преградил ему дорогу рукой.       — Как грубо с твоей стороны, Скарамуш! — он улыбнулся.       — Отъебись, — Скарамуш попытался протиснуться, но Тарталья был ощутимо сильнее — не пропустил.       — А что такое, Скара? — он притворился, что не понимает. — Не нравится?       Скарамуш молчал, но старался сопротивляться, ходя из стороны в сторону. Это было бессмысленно — Тарталье было достаточно закрывать проход руками. И, видя, как Скарамуш нервничает, он засмеялся.       — А ей, думаешь, нравится? — Тарталья указал рукой назад, намекая на Мону.       Тарталья видел, как в глазах Скарамуша нарастало раздражение. И именно оно заставляло его улыбаться. Тарталья стал спускаться по лестнице, напирая.       Скарамуш ожидаемо попятился и споткнулся. И упал бы, если бы Тарталья не схватил его за руку.       — Я, конечно, знаю, что я неотразим, — он потянул Скарамуша на себя, ставя на ноги, — Но чтоб мальчики при виде меня падали… такое со мной впервые!       Скарамуш вскипал. И это только сильнее пробивало Тарталью на смех. Фишль с Моной тоже рассмеялись.       — Еблан, блять! — Скарамуш вырвался из хватки Тартальи, которую, конечно, и хваткой назвать было грех.       — Пиздуй, — усмехнулся Тарталья, подтолкнув Скарамуша.       Скарамуш напоследок посмотрел на Тарталью озлобленно. И, едва ли не перепрыгивая через ступени, выбежал с пролёта в холл нижнего этажа.       Тарталья обернулся к Фишль и Моне. И, улыбнувшись, поклонился.       — Ловко ты его отзеркалил, буржуй! — Фишль широко улыбнулась.       — Жаль, что такие как он по-другому не понимают, — Тарталья развёл руками. И поднялся на лестничный пролёт, на котором стояли девушки.       — Спасибо тебе большое, — Мона порывалась его обнять, но всё же не решилась.       — Да не стоит благодарить, — он улыбнулся ей и обратился к Фишль. — А ты молодец. Молодец, что взяла её за руку.       — Ну, это чистая женская солидарность, — она, разведя руками, гордо улыбнулась.       Мона же не сводила взгляда с Тартальи.       — Тебе есть что про меня сказать тоже, да? — он улыбнулся вроде насмешливо. Но интерес в его глазах всё же горел.       — Будь посмелее. У вас всё получится, — Мона слегка улыбалась, однако всё же была сконцентрирована на взгляде. — А насчёт будущего… Твоё сердце окаменеет. Но его спасёт молния.       Тарталья непонимающе нахмурился. Но кивнул так, будто понимает.       Они втроём стали подниматься на нужный этаж.       — Оно кристаллизуется и засияет по-новому, — засмеялась Фишль.       Тарталья тоже усмехнулся.       То, что он проводил их до нужного кабинета произошло само собой. И, стоя у двери, Фишль вдруг словно прозрела.       — Кстати, буржуй! — крикнула напоследок Фишль. И когда Тарталья обернулся, она загадочно улыбнулась: — Ему белые розы нравятся.       Тарталья улыбнулся ей. Однако словесно благодарность выразить не получилось. Он только кивнул. И отвернулся, засмущавшись своей восторженной, как у типичного влюблённого, улыбки.

***

      Противная трель звонка, если быть честным, Дилюка разбудила, хотя он ожидал гостей.       Кое-как переступая с ноги на ногу, он дошёл до входной двери. А звонки всё не прекращались…       — Кэйа, ну я не глухой вообще-то! — громко крикнул Дилюк, тяжело вздохнув.       Их отделяло несколько щелчков замка. Но это сейчас.       Их раздедял город. Возраст. Образ жизни. Но ничего из этих разделений не ломало их родственные связи и любовь.       Кэйа стоял на пороге, казалось, впервые в шапке, впервые укутанный шарфом, впервые одетый по погоде. Это не могло не вызвать тёплую заботливую улыбку. Так же, как улыбка Кэйи, которую было видно даже несмотря на то, что пол лица было закрыто шарфом, — по глазам.       Кэйа шагнул за порог, в квартиру. И сразу же ввалился в объятья Дилюка.       — Я уж подумал, ты забыл, где твой любимый брат живёт, — по-доброму усмехнулся Дилюк, поглаживая Кэйю по спине.       — Тебе не стыдно? — Кэйа радостно заулыбался, отчего укор его стал отчётливо похожим на шутку.       Дилюк распустил объятья. И, мягко проведя ладонью по волосам Кэйи напоследок, развернулся и неспешно пошёл на кухню.       — Есть будешь? — он обернулся к Кэйе, остановившись в дверном проёме.       — А что ты можешь предложить? — с улыбкой поинтересовался Кэйа, вешая куртку на вешалку.       Но тут же вспомнил — он же дома у Дилюка, а не у себя. У Дилюка холодильник вечно полон, и не самой простой едой. Пришлось добавить условие:       — Я не очень голоден.       Дилюк в ответ хмыкнул. И вроде как задумался. Но это только для вида. Сам уже давно придумал, что предложит Кэйе после такой долгой разлуки с ним.       — Что скажешь насчёт пиратской яичницы? — он слегка улыбнулся.       Кэйа резко поднял голову, так и застыв, согнувшись у обувного шкафа с ботинками. Заулыбался. И, ставя ботинки на свободное место, восторженно спросил:       — Ты помнишь?!       — Ага, ты когда мелкий был, очень любил её, — Дилюк улыбнулся в ответ. — Так значит, будешь?       — Естественно!       Дилюк вошёл на кухню. А Кэйа пошёл в ванную, чтобы помыть руки.       Его всегда поражал порядок, который наводил Дилюк в своей квартире. Это было совсем не такое место, что люди привыкли брезгливо обзывать «холостяцкой берлогой». Приятный запах, ни одной разбросанной вещи и в целом — чистота. Кэйе казалось, что всё вокруг него сияло, как в сказочном замке.       Даже в ванной полотенца — для лица, для ног, для тела — разные по размеру, чинно висели на металлических перекладинах уголок к уголку, всегда свежие и чистые. Раковина и ванна блестели, зеркало тоже было идеально чистым. Кэйа, пока умывал руки, аж на себя засмотрелся…       На кухне во всю шло приготовление ужина. Кэйа сел за стол, молча принявшись наблюдать за тем, как Дилюк мастерски жарит яичницу.       «Ром, свиная грудинка и яичница — вот всё, что мне нужно», — говорил тот самый Билли Бонс из «Острова сокровищ», который Дилюк и Кэйа прочитали ещё в раннем юношестве. Им стало интересно — что же может представлять из себя это блюдо? Недолго думая, они ринулись готовить эту яичницу. Им двоим очень понравилось. Но всё же впоследствии они готовили её нечасто, чтобы она не надоедала. А в какой-то момент и вовсе о ней, кажется, забыли.       Однако, Дилюк всегда всё отлично помнил. И, увидев утром сообщение от Кэйи о том, что он желает его навестить, точно знал — он обязательно предложит ему вспомнить былое.       Наконец, Дилюк разложил готовые порции по тарелкам и поставил их на стол.       — Рома нет, но есть вино. Будешь? — он улыбнулся Кэйе, уже настроившись на положительный ответ.       Кэйа ведь любит выпить — вряд ли откажется. Конечно, напиваться они не будут — Дилюк свою дозу знает, и брату выпить много не позволит, и всё же рядом с родным человеком бояться нечего. Да и за встречу — особенно за такую ценную — Дилюк не прочь выпить немного хорошего вина, припасённого как раз для таких случаев.       Кэйа хмуро, недоверчиво смотрел на Дилюка. А улыбка на лице Дилюка приобрела оттенок непонимания и некого смущения.       Кэйа встал из-за стола и медленно обошёл Дилюка по кругу, внимательно его рассматривая. Покрутил в руках его тёплые ладони, всматриваясь в каждую линию на ней, рассмотрел привычные узоры вен на руках. Да вроде всё как обычно… Даже запах — Кэйа прислонился к груди Дилюка, чтоб уж наверняка — запах тот же, родной и тёплый.       — Кэйа, всё хорошо? — Дилюк непонимающе нахмурился, губы тронул раскол неловкой улыбки.       Даже морщинка меж бровей всё та же.       — Это я у тебя должен спросить.       Кэйа обхватил его щёки ладонями — колючие от растущей щетины, но тем на ощупь почему-то приятные. Внимательно осмотрел его лицо — всё та же родинка над уголком левой брови, русые ресницы, ровная, на зависть многим, линия носа и губы — нетронутые и ухоженные…       Оставался лишь один способ точно удостовериться.       — Кем и когда была основана «Металлика»?       Дилюк усмехнулся, качнув головой, тем самым немного оцарапав ладони Кэйи щетиной. Кэйе, однако, смешно не было. Он продолжал внимательно смотреть ему в глаза.       Дилюк вздохнул, чувствуя безысходность. Кэйа, кажется, не верит тому, что он предлагает ему выпить, поэтому устроил это показательное выступление.       — Джеймсом Хэтфилдом и Ларсом Ульрихом в Лос-Анджелесе в 1981 году. Всё? — он обхватил ладони Кэйи своими, желая убрать их от своего лица.       Но сам Кэйа не спешил. Его взгляд стал подозрительнее, он прищурился.       — А «Нирвана»?       Дилюк был даже очарован этой странностью Кэйи. И сам вспомнил, как в детстве держал в голове множество самых разных фактов о всяких рок-группах, одалживая у отца пластинки с их песнями. Кэйе, в общем-то, тоже приходилось разбираться во всём этом из солидарности.       Пластинок и так было немало — отец по молодости был меломаном и слушал абсолютно разношёрстных исполнителей, а заметив у сына и племянника интерес к року и металу, расщедривался на подарки в виде свежих пластинок полюбившихся музыкальных групп.       — Куртом Кобейном и Кристом Новоселичем в Абердине в 1987 году, — Дилюк улыбнулся шире, а оттого радостнее.       Нет, улыбку точно никакие злостные клоны не подменят! Кэйа улыбнулся ему в ответ.       — Ну ладно верю… — он вздохнул, убирая ладони от лица Дилюка. — Только настоящий Дилюк будет помнить биографии легенд американского металла.       — Ты не меняешься, Кэйа, — Дилюк обескураженно вздохнул, правда, с улыбкой. И, подойдя к холодильнику, достал оттуда бутылку белого вина.       Кэйа наблюдал ещё и за тем, как он внимательно читает всё на ней написанное.       Кэйа вновь уселся за стол, глядя на то, как Дилюк откупоривает пробку. Высокий хвост, что он себе сделал сегодня, подходил ему куда больше низкого. Показывал всю роскошь его густых длинных волос. На их фоне простецкая серая майка меркла. Так же, как и чёрные широкие штаны.       Не сказать, что Дилюк прикладывал много сил, чтобы открыть бутылку. Но всё же мышцы его рук выгодно обрисовывались. Было на что посмотреть.       И Кэйа не верил, что у такого великолепного мужчины никого нет! К чему же эта игра в волка-одиночку? Он не понимал…       — Ну как там у тебя… — неуверенно начал Кэйа, — в личной жизни… обстоят дела?       И вроде как они всё-таки родные друг другу люди, однако почему-то Кэйе постоянно было неловко спрашивать об этом Дилюка, хотя всегда было приятно, когда Дилюк спрашивал его. И нет, это не потому что Дилюк чаще всего отвечал, что ему нет дела до своей личной жизни, да и времени, собственно, тоже. Просто Дилюк всегда казался Кэйе взрослым человеком. И это всякий раз вводило его в смятение, как бы он ни старался убедить себя в том, что Дилюк рад поговорить с ним на любую тему — он ведь и сам часто напоминал Кэйе об этом.       Дилюк оставил откупоренную бутылку и развернулся к Кэйе лицом.       — Пока в мондштадтских домах такие тонкие стены, я могу налаживать личную жизнь только с работой.       Они посмотрели друг другу в глаза. Лицо Дилюка было спокойным, он ждал реакции Кэйи.       Но Кэйа тоже себя сдерживал — хотелось рассмеяться, но было стыдно… Однако, надолго его не хватило — он нервно усмехнулся. А затем разошёлся так, что Дилюк как-то растерялся даже. И его улыбка была не столько весёлой, сколько неловкой.       — Какой позор! — смущённо прошептал он, прикрывая лицо ладонью.       — Кто бы говорил, — хоть и предельно спокойно, и в то же время с очевидной насмешкой, но всё же возмутился Дилюк, метнув презрительный взгляд на Кэйю.       Кэйа тут же прочистил горло, перестав смеяться.       — Я за себя говорю. Бедные мои соседи… — с явно наигранной печалью вздохнул он, покачав головой.       Дилюк громко вздохнул, мотнув головой, как бы говоря: «ты неисправим». В принципе, любой другой на этом закрыл бы тему разговора и перешёл к другой. Но Дилюк с Кэйей, сделав так, не были бы сами собой.       — Ничего, пускай завидуют, — Дилюк улыбнулся.       Кэйа довольно улыбнулся. И ловко пронзил практически таким же ударом:       — Так пускай позавидуют и тебе.       Дилюк в ответ лишь усмехнулся. Ему, конечно, была приятна забота Кэйи. Но он не очень любил задумываться о том, что ему нужно найти себе пару. Он был помешан на своей работе и в последнее время ничего кроме неё перед собой не видел.       — Ну чего ты смеёшься? — почти взмылся Кэйа. — Ты у меня такой красивый! И добрый, и заботливый! Вообще мечта любого!       — Знаешь, мне с возрастом становится всё тяжелее знакомиться. Даже в баре одни мужики работают.       — А посетительницы? — Кэйа, хитро прищурившись, улыбнулся.       Лицо Дилюка стало угрюмым, даже суровым. Эти эмоции хорошо прослеживались в его красных глазах. Его взгляд стал заметно строже, и у Кэйи помимо дрыжек по коже появилось ещё желание немедленно заткнуться.       — Это было очень пóшло с твоей стороны, — холодно произнёс Дилюк с укором.       Кэйа, впрочем, тоже обиделся. Потому что ему казалось, что он хорошо дал понять, каких именно посетительниц имеет в виду.       — Знаешь, вообще-то в Мондштадте не все алкаши! У вас, между прочим, очень вкусная кухня, — заметил Кэйа с видом эксперта и насупился.       Дилюк на миг почувствовал себя идиотом, потому что сам не подумал о тех, кто приходит в «Долю ангелов», чтобы поесть. Да и таких, если быть честным, было не очень много, а если и были, то всё равно через некоторое время всё-таки заказывали выпивку. Проклятьем бара было то, что после одного бокала непременно заказывали ещё — и так до последней своей копейки.       — Ты прав, извини, — он виновато кивнул. — Но сидящих в зале обслуживают официанты, а я не в их числе.       — Ну а если, например, в баре полная посадка, — неуверенно стал разгонять мысль Кэйа, — свободные места есть только у барной стойки, и кто-то пришёл поесть?       — Интересная мысль, — Дилюк сдержанно улыбнулся, — Но при мне такого никогда не было. Обычно места у барной стойки занимают в первую очередь.       Кэйа отрешённо кивнул — действительно, к словам Дилюка не придерёшься.       Дилюк разлил вино по бокалам и перенёс их на стол. А Кэйа так к еде и не притронулся. У него давно была привычка ждать своего брата, потому что приятно было есть вместе с ним.       — Ну не переживай, Кэйа, — Дилюк приобнял его за плечо, — Когда у меня кто-то появится, ты узнаешь об этом первым.       Кэйа лучезарно заулыбался. Он действительно был рад тому, что уровень доверия между ним и Дилюком был настолько высок.       — Я тебя обожаю, — Кэйа приобнял Дилюка в ответ.       — И я тебя.       Губы Дилюка тронула лёгкая милая улыбка. А Кэйа заметил, как он внимательно рассматривает его футболку. Даже пристально. Неужели что-то понимает?..       — Классная у тебя футболка, — Дилюк явно не расщедрился на комплимент: его взгляд стал хитрым. Кэйа тотчас же понял — увиливать даже на трезвую голову будет бессмысленно.       Кэйа привык носить безразмерные футболки. Когда они с Дилюком жили все вместе, он часто одалживал футболки у него. У Дилюка было много футболок в стиле тай-дай — яркие и пёстрые, они очаровывали юного Кэйю, влюблённого во всё такое необычное.       Когда Дилюк переехал, Кэйа сильно не поменял свой стиль — продолжал носить большие футболки, но уже более сдержанные по расцветке, с мелкими принтами или нашивками.       Тут уж Кэйа не подумал — схватил с полки самую верхнюю и надел без задней мысли. Но ведь действительно классная футболка — чёрная, с какими-то неясными надписями в стилистике стрит-арта, скорее даже, вандализма, по обыкновению украшающего заборы и стены на улицах, и, правда, непривычно по размеру. Яркие надписи Дилюк, правда, не стал разбирать. Было зрелище куда интереснее…       Мелкие багровые пятнышки на шее — их-то Кэйа явно не стеснялся — во всяком случае, Дилюк знал, в какой одежде он обычно ходит в школу.       — Предохраняетесь хоть? — Дилюк улыбался, но губы его заметно подрагивали, чувствовалось, что он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.       Кэйа так же — только дышать ещё пытался правильно, выровнять дыхание. Как будто это когда-то помогало, и кого он обманывает. От этого становилось только смешнее.       — Ты издеваешься? — голос вышел искажённым, хриплым, и он сдался первым — рассмеялся, опустив голову.       — Полагаю, ты наконец-то нашёл себе такого же извращенца, как ты сам, — Дилюк, впрочем, тоже смеха не сдерживал, — Который тоже кусает мороженое.       Эта давняя ассоциация с мороженым ещё с детства приклеилась к Кэйе не только из-за смугловатой кожи, но и из-за его смешанной со скандинвской крови. Да и в детстве из мороженого он ел только эскимо. И достиг в этом мастерства — у него оно никогда не падало с палочки. Наверное, потому что он быстро справлялся с ним, больше кусая, нежели облизывая.       Кэйа, предательски краснея, показал Дилюку фотографию Тартальи вместо объяснений.       Но Дилюк усмехнулся — значит, придётся объясняться. И… неужели он не мог показать фотографию поприличнее?!       Тарталья сфотографировался в зеркало ванной комнаты в чём мать родила — повезло, что раковина была по пояс, однако же виднелись тазовые косточки. Кое-где на его руках были заметны небольшие синяки — не то чтобы Дилюк целенаправленно всматривался, нет, — просто за небольшие годы жизни всяких видел и быстро схватывал все мелкие детали, собирая всё в общую картину.       — Не мондштадтец, — явно со знанием дела резюмировал Дилюк.       Кэйа только кивнул — во рту пересохло, а язык, кажется, окаменел. С такой сосредоточенностью Дилюк, как хищник, учуявший добычу — точно дойдёт до самой сути. Хотя зачем ждать, мучиться. Не для того Кэйа с ним двенадцать лет прожил, чтобы бояться его. Брату он доверял порой больше дяди. И в нём видел больше опоры и защиты, чем в ком-либо другом.       — Из Снежной, — кое-как, однако, выдавил Кэйа ответ.       Дилюк вернул телефон Кэйе. Он услышал — это было заметно по тому, как он поднял голову и внимательно посмотрел на Кэйю.       — А? — переспросил. Специально. Издевается. И лыбится ещё так предвкушающе, зная, что Кэйа не откажет повторить. Он просто хочет, чтобы Кэйа не стеснялся, совсем не подозревая, что этим стесняет его только сильнее.       — Он из Снежной, — чётче повторил Кэйа. И почему-то вдруг… воодушевился этим.       Посмотрел на Дилюка с гордой улыбкой, — посмотри, мол, кого я сумел соблазнить. Как будто Дилюк хоть на секунду сомневался в его чу́дном мастерстве…       — И как он тебе? — не особо раздумывая, задал вопрос Дилюк. И тут же пожалел об этом — улыбка Кэйи стала откровенно плутовской. Дилюк уже знал, как именно он ответит. Действительно, зря не подумал, но зато от души посмеётся.       — Он… — начал Кэйа, едва не смеясь. Однако, выдержвая выразительные паузы, проговорил совсем как актёр: — вежливый, сильный, умный…       — Опасный, — вторил ему Дилюк сквозь смех.       А что, его синяки вполне доказывали его «опасность». С этим Дилюк и не собирался спорить.       — А как хоть зовут этого твоего мистера Грэя?       — Дилю-ю-юк! — с наигранной обидой протянул Кэйа, забавно насупившись.       Но Дилюк рассмеялся. И после его улыбки злиться на него не представлялось возможным.       — Чайльд Тарталья, — Кэйа улыбнулся.       — Вот как… — задумчиво произнёс Дилюк. — Интересно. Но, если честно, слегка подозрительно.       — Я докопаюсь до правды, не сомневайся, — заверил Кэйа. Сам считал это итальянское имя каким-то ненастоящим. — И… я бы хотел, чтобы ты его вживую увидел. Когда у тебя смена?       — Так ты выпить хочешь? — Дилюк улыбнулся хитро, будто пытаясь пристыдить, — Или показать мне этого… Тарталью?       — Герр Дилюк, вы меня поражаете! — Кэйа выпрямился и гордо вздёрнул нос, походя теперь на аристократа. — Он немножко вы-ы-ыпьет, рассла-а-абится… А люди, когда пьяные, снимают все свои маски…       — Ты неисправим, — Дилюк обескураженно замотал головой. — Я два дня работаю днём и два — ночью. Так что приходите, когда будет удобно, буду вас ждать.       Кэйа радостно улыбнулся. И принялся, наконец, за остывшую еду.       Несколько минут они провели за едой, молча. И почему-то эта тишина была тянущей и неприятной… Хотелось её нарушить. Наверное, так сказывается на родных людях долгая разлука.       — Ну, может, расскажешь, как вы познакомились и… — Дилюк замялся, но совсем немного, — Не обижает ли он тебя? — совсем глупое. Дилюк от стыда за сказанную несуразицу прикусил краешек губы и опустил взгляд.       Кэйа вроде как невзначай запрокинул голову, поправляя волосы. Поправил ворот футболки, слегка оттянув его.       Дилюк краем глаза увидел такие же следы поцелуев под ключицами и лёгкие укусы на плечах. Он не улыбнулся, однако взгляд стал заметно мягче.       — Мы в школе познакомились. В столовой, — Кэйа улыбнулся, вспоминая. — Он докинул немного денег. Мы сначала нечасто пересекались. А потом как-то так получилось, что стали сидеть с ним за одним столом. И вместе с Томой. Ну и с тех пор мы стали более тесно общаться…       Он раскраснелся, стушевался. Как-то это не рисовалось у Дилюка с образом Кэйи: ничего не стесняющегося и часто флиртующего со всеми подряд — у него была такая манера речи. Дилюк хорошо знал обо всех немногих его партнёрах. И Кэйа всегда с лёгкостью о них рассказывал. Но сейчас всё с точностью наоборот.       Кэйа и сам от себя такого не ожидал. Прочистил горло.       — Мы новый год вместе отмечали. И поцеловались как раз… ну…       — Под бой часов? — глаза Дилюка загорелись заинтересованностью.       Кэйа кивнул.       — Очень мило, — Дилюк улыбнулся. — Если честно, мне уже не терпится его увидеть. Интересно посмотреть в глаза человеку, из-за которого ты так краснеешь.       Кэйа улыбнулся. И даже сейчас покраснел так, что казалось, щёки сгорят. Он действительно впервые испытывал эти чувства так ярко.       Дилюк тоже это понимал. Или, вернее сказать, чувствовал. И у самого сердце ликовало.

***

      Мондштадт был сравнительно небольшим городом. Однако, на полную экскурсию для Тартальи по нему у Кэйи и Томы ушло около четырёх часов.       Они обошли каждую улицу, каждый угол, потому что, как оказалось, у каждого из них была какая-то своя история.       Тарталья выслушал всё это с радостью: он прекрасно понимал наполненность родного для его вольных экскурсоводов города различными историями и легендами — у самого было так же, даже несмотря на то, что своё детство он провёл в небольшой деревне.       Они проходили мимо знаменитого на весь город цветочного магазина — он был небольшим, но славился на весь город тем, что цветы, выставленные на продажу, традиционно собирались вручную и привозились со всех краёв страны. Поэтому, разумеется, редкие экземпляры стоили приличную сумму денег. Тарталья присмотрел там какой-то подарок для своей семьи.       Они проходили и мимо штаба «Ордо Фавониус» — администрации города — огромное великолепное здание, старое и величавое, с красивыми резными стенами, широкими лестницами и огромной входной дверью. Оно чем-то напомнило Тарталье штаб-квартиру организации «Фатуи» в его стране, поэтому вызвало по-светлому тоскливые чувства.       Кэйа тоже смотрел на это здание тоскливо: знал, что там работает девушка, с которой Дилюк встречался в юности. И хотя он прекрасно знал, что они давно расстались, всё равно, поскольку в то время был ещё ребёнком, очень привык к ней. А с тем, что теперь они вряд ли увидятся, мириться до сих пор было очень тяжело. Но Кэйа не хотел привлекать к себе лишнего внимания — как обычно натянул на губы улыбку и продолжил воодушевлённо рассказывать о штабе и о городе.       Они прошли мимо «Доли ангелов» — того самого бара, о котором Кэйа прожужжал все уши из-за того, что там работает его брат. Над входом висела неоновая вывеска с названием — буквами-вензелями, но весьма сдержанными и приятными глазу.       — …А это тоже одна наша важная достопримечательность — Собор Святого Барбатоса! — Кэйа указал на него рукой, — В нашей стране несколько веков назад правила тираническая династия Лоуренсов. Если очень вкратце, в то время у нас ещё было разделение на богатых и бедных, и был рабовладельческий строй. Люди страдали от нищеты и от жестокости правителей, с бедными людьми обращались хуже, чем со скотом, а правительство с каждым годом наглело всё больше и больше. Этот собор был дворцом Лоуренсов, пока они правили нашей страной, — Кэйа немного стушевался от того, что дальше такие умные слова в голову не подходили, и ему пришлось, прикладывая все имеющиеся усилия, импровизировать: — Ну… а поскольку терпение у людей не резиновое, случился государственный переворот, и династию Лоуренсов свергли. Они с позором бежали из города, а новым правителем стала Венесса. И благодаря ней сейчас наша страна свободна! А этот собор… стал местом, в котором каждый может обратиться за помощью и найти утешение… — он неловко откашлялся, — С моей стороны это звучит… немного богохульно, наверно, потому что сам я в бога не верю…       — Ну ничего! — Тарталья, улыбнувшись, одобрительно похлопал Кэйю по плечу, — История есть история! Ничего богохульного в твоих словах нет.       Кэйа заметил, как Тарталья достал телефон и принялся фотографировать собор. В такие моменты в сердце Кэйи рождались тёплые чувства любви к своему родному городу — его хотят запомнить, и это очень приятно.       — Я хочу сделать общую фотографию с вами! — вдруг радостно воскликнул Тарталья, взглянув на Кэйю и Тому. — О, это я сейчас легко организую, — так же загорелся энтузиазмом Кэйа. — Подождите пару минут.       Кэйа побежал вверх по лестнице собора. А Тома с Тартальей, в отличие от него, не сразу заметили стоявших там сестёр. А среди них была Барбара — эта девушка была их ровесницей и училась с Кэйей и Томой в одном классе, а на выходных занималась волонтёрством в этом соборе.       Барбара взволнованно обернулась, почувствовав чьё-то приближение. Однако, увидев Кэйю, радостно улыбнулась ему.       — Кэйа? Какими судьбами? — она обняла его, дружески хлопая по спине. — Неужто ангельский свет снизошёл к тебе, и ты уверовал?       Кэйа рассмеялся, мотнув головой.       — Пока ещё нет. Не уверовал, — произнёс он вроде как пристыженно. Но на самом деле стыда никакого, разумеется, не испытывал.       — Ну да, вы ж все веруете как аукнется. То говорите, бога нет, то чуть что, так: «О, Великий Барбатос!» или: «Святые Архонты!», — с укором, но явно в шутку ворчала Барбара, всплёскивая руками. Кэйа продолжал тихо смеяться, — А что, вы все, атеисты, одинаковые! Розария ж тоже так делает! — она тяжко вздохнула. — Ну так, зачем пришёл, грешник?       Кэйа рассмеялся. На самом деле ему даже нравилось то, что Барбара нередко называла его так.       — Не пытайся пристыдить, сестра. Каюсь, грешил и не раз, — он наигранно состроил скорбное лицо, приложив к груди ладонь. Но затем улыбнулся, посмотрев на Барбару изподлобья. — Но с каким удовольствием!       — Барбатос тебе судья, брат, — Барбара мягко пихнула его в плечо, изрядно постаравшись сделать это с укором. — Но он всех прощает, сам знаешь.       Кэйа усмехнулся, вымученно скорчившись. Но он всё равно уважал Барбару и ценил её, как хорошую подругу, пускай и с этими верующими тараканами в голове. Он, впрочем, и не смел её осуждать. Потому что несмотря на то, что сам не веровал, прекрасно мог понять мотивы тех, кто верует.       Впрочем, человеку, в делах божественных несведущему, Барбара могла легко объяснить всё что угодно на самом доступном языке. Грубо говоря, была ходячим Священным Писанием для чайников. Даже Кэйа иногда мог с интересом её послушать.       Но несмотря на это, она всегда говорила, что вера и религия — это разные вещи. Потому что вера — от сердца, а религия — для влияния на людей и тайного ими управления. В вере главное искренность, а в религии — покорность, иногда, к сожалению, не из добрых намерений и побуждений. И каждый сам решает — быть ему верующим или религиозным.       — Ну так что, брат Кэйа? — Барбара положила свою ладонь ему на плечо. — Чем могу помочь?       — Я хотел попросить тебя сфотографировать меня с друзьями, — Кэйа указал на них рукой. — Ты очень хорошо фотографируешь.       — А… — Барбара улыбнулась. — Без проблем. Пойдём!       Кэйа благодарно кивнул.       Они спустились по лестнице вниз к Томе и Тарталье.       — Привет всем! — Барбара улыбнулась и чуть присела, почти в реверансе. Это было забавно и мило: Тома и Тарталья улыбнулись ей. — Сегодня я буду вашим личным фотографом. Привет, Тома! — она протянула ему руку.       — Здравствуй, Барбара, — он осторожно пожал ей руку. — Как работа?       — Всё хорошо. Пока спокойно, но это до первого большого церковного праздника, — она улыбнулась, — Спасибо!       Она обратилась к Тарталье. Вообще, заочно они были знакомы. Барбара знала даже, кажется, остальных его товарищей.       — Тарталья? — не очень уверенно спросила она, несмотря на то, что имя знала. Просто подумала, что приличнее было бы хотя бы создать иллюзию знакомства.       — Так точно… Барбара, — кивнул Тарталья, улыбаясь.       — Рада знакомству! — она приложила ладонь к сердцу. — Ну, как вас сфотографировать? Чтоб весь собор было видно?       — Не знаю, получится ли так, — Кэйа протянул ей свой телефон, — но по возможности…       — Ясно, мне ориентироваться на вас, — Барбара кивнула. — Чтобы вы пересматривали эти фотографии с радостью!       Она уже направила на них объектив камеры. И когда они умилённо улыбнулись её словам, сделала несколько снимков.       — Готово! — она снова светло улыбнулась. — А давайте у статуи? — она указала на неё пальцем.       — Отличная идея, — Кэйа кивнул ей. — Пойдёмте.       — Эту статую Архонта Барбатоса построили в честь освобождения страны от тирании династии Лоуренсов, — Барбара вновь указала на неё рукой, когда проходила около неё вместе с Кэйей, Томой и Тартальей. — Поэтому она символизирует свободу, разумеется. Во время больших праздников вроде фестиваля «Луди Гарпастум» или Праздника ветряных цветов с этой статуи раздувают семена одуванчиков… в большом количестве. Создаётся ощущение, будто сам Барбатос сдувает семена со своих ладоней. Ну, а празднующие загадывают желания. Вставайте вот здесь, — она указала на место практически под вытянутыми ладонями Барбатоса. — И думайте о чем-нибудь хорошем!       Она немного отошла от них, чтобы подобрать ракурс. И внимательно посмотрела позы, в которые они встали. Обычные и скучные, словно на паспорт фотографируются… Не по-людски даже как-то.       Не то чтобы Барбара блистала идеями для фотографий. Но ей хотелось, чтобы в коллекции её друзей были и какие-нибудь забавные фотографии.       — Возьмите Кэйю на руки! — задорно крикнула Барбара, — Только, пожалуйста, поприличнее.       Барбаре казалось, что именно после этой фразы все фотографии стали более живыми и тёплыми. Во всяком случае, ещё и потому, что на руках держали не только Кэйю, но ещё и Тому, и даже Тарталью подняли.       В конце концов, пережив столько веселья и радости вместе с вольными фотомоделями, с ними на память сфотографировалась и сама Барбара.       — Я думаю, меня ждут… — она со всей ответственностью вручила обратно телефон Кэйе. — По вам, если честно, плачут всякие модные дома «Дольче Габбана», «Версаче», «Гучи» и иже с ними.       Милая улыбка за всё это время не сошла с её губ.       — По нему, — хором возразили Тарталья и Тома, указав на Кэйю.       — Спасибо тебе большое, — Кэйа смутился, поэтому обратился к Барбаре.       — Да мне только за радость, брат Кэйа! — она похлопала его по плечам. — Ну, я побегу! А то вдруг там чего началось! До скорого!       — Пока! — Кэйа пожал Барбаре руку, а затем обнял её, похлопав по плечу.       Барбара побежала к собору.       Звон колоколов разлился по площади звучной песней. Сёстры, стоявшие неподалёку от статуи, замерли, вслушиваясь в каждый их голосок.       Тарталья тоже замер, будто вслушиваясь. За пару лет он побывал в Ли Юэ и в Сумеру, а там не было таких соборов и церквей, как в Мондштадте. Они напоминали Тарталье о родине. Мондштадт казался ему из всех остальных посещённых стран самым родным и привычным. Ему здесь нравилось. Хотя жить так свободно, как он считал, долго у него не получилось бы. Он больше привык к строгой дисциплине, а здесь все жили слишком, на его взгляд, легко и беззаботно.       — Я, если честно, рад, что вы вытянули меня на экскурсию именно в апреле. Зимой всей этой красоты не видно, — Тарталья взглянул на цветочные клумбы, высаженные вокруг статуи.       В Мондштадте, как Тарталья заметил, в принципе цветы очень любили — они росли везде — не только высаживались на уличных клумбах, но и многие жители выращивали различные цветы, расставляя горшки с ними на подоконниках и балконах своих домов. Мондштадтцы придумали даже свой язык цветов, хоть и совсем не похожий на тот, что в других странах или самый привычный — инадзумский. Розы, которые любил Кэйа, здесь были символом молчания и умения хранить чужие секреты, а не любви. Однако, сам Кэйа, поскольку родился и провёл детство не в Мондштадте, относился к розам по ситуации: обычно он относился к ним так же, как его родители, которые тоже не были мондштадтцами — как к символу любви. Но после всяких откровенных разговоров с Дилюком или, иногда, с Томой, они нередко обменивались розами, безмолвно прося держать разговор в секрете.       — Да, а ещё в апреле тепло, поэтому гулять приятнее, — согласился Кэйа. — И можно поесть мороженое без косых взглядов. Кто-нибудь будет?       Он посмотрел на Тому и Тарталью с улыбкой, полной надежды. Но они, к его сожалению, отказались, отрицательно мотнув головой.       — Ну, не отказывай себе в удовольствии, — Тома посмотрел на Кэйю с улыбкой.       — Спасибо! — Кэйа радостно улыбнулся в ответ.       Неподалёку от них располагалась небольшая палатка с мороженым — Кэйа едва ли не бежал туда.       — Я тут, можно сказать, постоянно мороженое ем, — рассказывал Кэйа по дороге к ларьку. — Раньше я эскимо ел, но зачастую я кусал его, и на меня очень косо смотрели друзья. Поэтому чтобы никого не смущать, я перешёл на фруктовый лёд.       Тарталья и Тома стояли чуть поодаль от палатки, пока Кэйа покупал мороженое.       — Чтобы никого не смущать, я перешёл на фруктовый лёд, — шёпотом передразнил Кэйю Тома.       Тарталья насмешливо улыбнулся ему, притворяясь, будто ничего не понимает. Самого прошибла дрожь в коленях. Не сказать, что Тарталья был заядлым фантазёром, однако хорошо понимал, как обычно едят фруктовый лёд и без труда мог представить Кэйю действующим лицом.       Он и не заметил, как этим и занялся — во всех красках представил, как Кэйа облизывает фруктовый лёд, как по нему течёт растаявший сок, и Кэйа медленно слизывает капли, чтобы они не потекли по ладони…       Тарталья не чувствовал, как краснеет — лицо словно онемело и дыхание затаилось где-то внутри. От раздумий отвлёк Тома, слегка потеребив его красное ухо.       — Какой же ты всё-таки смешной! — восхищённо зашептал он. — И как в тебе только сочетается это постоянное желание врезать кому-то по лицу и такая бурная реакция на любимого человека, а?       — Просто я влюблённый идиот, как ты говоришь… — Тарталья, улыбнувшись, вздохнул.       Тома рассмеялся.       — Надеюсь, тебя это никак не задевает?       — Ну, я на правду не обижаюсь, — Тарталья пожал плечами. — А кстати… когда это ты видел, как я кого-то бил?       — Да как-то случайно, как всегда уходил со школы и просто повернул голову в сторону… — он пожал плечами, — И вижу, ты кому-то рожу чистишь. По одежде понял, что из твоих.       Тарталья угрюмо кивнул — да, на днях такое было. И, несмотря на то, что синяков своих он не стыдился, посвящать друзей в свою криминальную сторону жизни не очень-то хотелось.       — Это было за дело, — зачем-то попытался оправдаться Тарталья, хоть и понимая, что его оправдания никому не сдались.       — Ну понятно, что не иначе! — Тома развёл руками в стороны, глядя на Тарталью взглядом, выражающим нечто саркастичное: «ты, мать твою, серьёзно?». — Уж ты-то за просто так не побьёшь, знаю.       — Расскажешь, что случилось? — внезапно вклинился в их диалог Кэйа, подойдя сзади.       Тарталья, напряжённо вздохнув, кивнул. И принялся рассказывать.       — У нас один парень тут сразу с двумя девушками шашни крутит. Как раз тот самый — Панталоне звать. Мне-то, конечно, по большому счёту плевать, я в чужие личные жизни обычно не лезу, но тут был… экстраординарный случай. Ладно, первая у него какая-то девка с Ли Юэ, там такой кадр, сама, видать, им вертит как хочет. Но вторая… вторая наша. Коломбина. Типичная наивная девочка, свято верящая в любовь. К сожалению, очень удобная для таких бабников, как этот Панталоне. Да, она наша ровесница. Но очень ведомая и опять же наивная. И если ей кто-то понравится, она сразу увидит в этом человеке авторитет и будет стараться во всём ему потакать, чтобы понравиться. И она не понимает, что он просто пользуется ей. Начиная с «принеси-подай-сделай», заканчивая очень аккуратным втиранием своих каких-то моральных принципов, которые вообще не сходятся с теми, что ей годами прививали у нас. Такими темпами она может рассориться со всеми и остаться одна.       И вот он ей втирает: «Ты не такая, как другие девушки», «Все вокруг шлюхи, одна ты такая хорошая» и прочая подобная хрень по классике. А она-то верит… Вот в чём проблема.       А Панталоне охуительно устроился: в первой половине дня с одной, во второй — с другой, и так уже целых полгода! Ему вообще чем больше девок, тем лучше, он далеко не первый год это практикует, и я знаю об этом. Но сейчас он, чтоб вы понимали, посягнул на святое — на нашу подругу, Коломбину. Её от него защищать надо, и так считаю не только я — Арлекин подтвердит, наша староста, — дольше нас всех с ней общается.       Панталоне вообще ничего кроме тела в девушке не видит. Он в своё время и к Арлекине приставал, и к Синьоре. Такое им заливал, что у меня от рассказов об этом уши в трубочку сворачивались. Но это я недавно узнал. И это ещё так, верхушка айсберга…       Дальше слушать рассказ Тартальи без преувеличения было страшно. Не шибко хотелось узнавать подводные формы этого самого айсберга. Но Кэйа и Тома чувствовали, что Тарталье нужно выговориться. Потому просто молча продолжали слушать.       — Вообще, я с ним неплохо дружил когда-то. Но продолжалось это недолго: мы однажды сильно с Синьорой поссорились и несмотря на это всё равно зачем-то продолжали скандалить. А этот узнал и говорит мне, ну что, мол, пилит тебе мозги эта членоприёмница белобрысая? Да, прям так и сказал, я тоже охуел! — Тарталья увидел ошарашенные лица друзей-слушателей. — Ну и я всё ему высказал, как он вообще смеет, что он себе позволяет, какой он мерзкий и бессовестный, и с девушками так нельзя, на что, разумеется, получил гениальнейшее: «пиздолиз» и «каблук»!       Короче говоря, не заслуживает Коломбина такого обмудка рядом с собой. Он же с ней так же, как и со всеми остальными обойдётся — трахнет и до свидания. Потому что он любит только себя. Полюбить кого-то другого он не способен и никогда не был.       Да и вообще у нас давно накипело. Думаю, это у меня просто терпение лопнуло. Но за Коломбину больше всего обидно. И мы ведь ей пытались аккуратно намекнуть, что Панталоне… нехороший. А она то цветы от него покажет, то конфеты, то ещё что-то такое… Панталоне — самый богатый из нас, для него какой-нибудь подарок купить — как нехуй делать…       Тарталья вздохнул так удручённо, словно водрузил на себя неподъёмный камень. Но две руки, Томы и Кэйи, с двух сторон упали на плечи приятной тяжестью.       — Я думаю, всё наладится, — Кэйа постарался сказать это как можно увереннее, хотя от испытанной от рассказа неприязни не то чтобы получилось. — Можно попробовать как-нибудь подстроить так, чтобы она всё увидела своими глазами. Возможно, конечно, это не очень гуманно для такой впечатлительной и романтичной девушки, но зато она будет знать правду. К сожалению, многие только так понимают…       — Я бы с удовольствием его обличил. Но этот урод всё-таки умеет скрываться, — Тарталья неприязненно нахмурился.       — А ещё важно всегда быть рядом и оказать поддержку, если потребуется. Безответно влюблённые тяжело переживают разрывы, — добавил Тома. — С такими друзьями, как вы, ей будет куда легче перенести тяготу расставания, если оно случится.       — Мы постараемся быть рядом, — опечаленно ответил Тарталья, кивая. — Да и кто, если не мы?       — А мы будем рядом с тобой, — Кэйа бодро закивал и похлопал Тарталью по спине.       — Да, спасибо, — он улыбнулся, но как-то слишком уж задумчиво и всё ещё печально.       Тома с Кэйей не менее опечаленно переглянулись. И без слов друг друга поняли. Тома махнул рукой, показывая, что отойдёт ненадолго. Кэйа кивнул. И, улыбнувшись, приобнял Тарталью за плечо.       — Любишь мороженое? Если да, то какое? — услышал Тома, отходя от них. Тепло улыбнулся. Умеет всё-таки Кэйа грамотно отвлекать от печалей. И то, что он правильно использовал это своё умение, делало его хорошим другом.       Тома ещё раньше заметил гуляющих неподалёку Синьору и Арлекину. Одна его сторона, конечно, не позволяла ему мешать чужому милому времяпровождению. Но другая упорно твердила о том, что нужно поздороваться. И перевесила. Тома пошёл к ним навстречу.       — Какие люди! — Синьора заметила его раньше, чем Тома вообще среагировал. Но он улыбнулся и почтенно кивнул.       — Действительно, нечасто таких увидишь, — покачал головой Тома.       — Ты один тут? — больше ради приличия спросила Синьора, потому что понимала, что нет.       Тома, впрочем, усмехнулся, подтверждая глупость её вопроса.       — Ну и я тоже провожу экскурсию для туристки из забугорья, — Синьора, вздохнув, посмотрела на Арлекину с улыбкой.       Тома заинтересованно посмотрел на Арлекину.       — Ну как тебе Мондштадт?       — Мне очень нравится здесь, — она мило улыбнулась, — Надеюсь, мне когда-нибудь ещё удастся здесь побывать.       — Я очень рад! Всегда приятно, когда о твоём родном городе так хорошо отзываются, — взгляд Томы так и лучился самой что ни на есть искренней любовью к родине. И несмотря на то, что рождённая здесь Синьора не очень-то любила этот город, могла понять и почувствовать чужую любовь.       — Ебануться, картина маслом! — негромко воскликнула Арлекин, хлопнув по плечам Синьору и Тому, и указала на неподалёку сидящих Кэйю и Тарталью.       Тома за всё проведённое с ними время не раз подобное видел, поэтому несильно удивлялся.       Кэйа и Тарталья вальяжно сидели на лавке рядом друг с другом. Тарталья держал какое-то мороженое в твёрдом вафельном рожке, но, кажется, благополучно о нём забыл. Всё его внимание было приковано к Кэйе. Ещё бы…       Кэйа мирно наслаждался своим любимым фруктовым льдом, аккуратно вбирая его в рот, однако, рискуя испачкаться из-за того, что он быстро тает. Но даже перейдя на фруктовый лёд, лишь бы только не кусать эскимо, он научился есть его быстрее, чем он растает до такой степени, что польётся по ладоням липким соком или, чего ещё хуже, упадёт с палочки.       Тома примерно понимал чувства Тартальи: знал, каково это — краснеть до самых кончиков ушей и словно заворожённо смотреть на то, от чего чаще всего хочется смущённо отвернуться, просто потому что прекратить думать не получается.       Да и как отведёшь взгляд от человека, которого любишь. Тем более сейчас, весной, в период обострения…       Хотя Тарталья без всяких обострений был слегка озабоченным. В меру. Впрочем, и Кэйа так же. И даже краснели они одинаково сильно от своих же шуток, да и не только. В принципе от близкой компании друг друга. Только у Тартальи румянец был заметнее, из-за того, что кожа была светлее. Вот и сейчас даже Тома видел, как сильно Тарталья покраснел. И несмотря на это не отводил взгляд ни на секунду.       — Хоть бы слюни подобрал, ну! — усмехнулась Синьора, наблюдая за этим шедевром эротического искусства.       А ведь Тарталья действительно наблюдал за Кэйей с приоткрытым ртом. И иронично именно после этой мысли, пролетевшей в голове Томы, он прикусил губу.       Тома восхищённо улыбнулся, глядя на Кэйю с Тартальей. И само собой вырвалось:       — Желаю вам найти такого человека, который будет смотреть на вас так же, как Тарталья смотрит на Кэйю.       Синьора и Арлекин смущённо усмехнулись. И сами, наконец, отвели взгляд от любимой влюблённой парочки.

***

      Как Дилюк и обещал — немногочисленные места у барной стойки были зарезервированы им для Кэйи и его друзей.       Погода как раз благоволила посидеть в каком-нибудь приятном ресторане или баре — шёл хоть и небольшой, но неприятный моросящий дождь.       Войдя в бар, Кэйа столкнулся взглядом с Дилюком, тщательно протиравшим столешницу барной стойки. Они тепло улыбнулись друг другу.       — Архо-о-онты, это что ещё за ядерный арсенал Красной армии стоит за барной стойкой? — взволнованно прошептал Тарталья, немного опасаясь подойти ближе.       Кэйа, заботливо приобняв его, рассмеялся.       — Это мой брат, Дилюк.       — Неужели? — Тарталья всё ещё был удивлён, — Надеюсь, в его возрасте я так же буду выглядеть.       — Будешь, — уверенно заявил Кэйа, кивая. — Он у меня добрый и понимающий. В общем, самый лучший! Думаю, ты ему понравишься.       После его ободрительной речи, Тарталья стал чувствовать себя немного увереннее. И даже когда Дилюк смерил его внимательным оценивающим взглядом, выпрямился. В конце концов, он и сам старший брат для своих братьев и сестры. И он прекрасно понимал, как важно произвести на старшего члена семьи хорошее впечатление. Понимал даже, почему взгляд у Дилюка такой суровый.       Они, наконец, уселись за барную стойку посередине. А Тома робко сел на барный стул рядом с Кэйей. Слева, благо, сидели Арлекин и Синьора. Тарталье повезло меньше — рядом с ним устроились Панталоне и Коломбина. Он, если честно, вообще не ожидал их увидеть. Но время вспять не повернёшь — придётся потерпеть.       — Здравствуйте, — Дилюк, вскользь оглядев пришедших, улыбнулся. И удивился тому, насколько приветливо прозвучал его голос. А ещё, оказывается, так приятно, когда с тобой здороваются так же радостно…       Хотя это чувство, возможно, появилось от того, что среди вошедших посетителей был Кэйа, а рядом с ним всё становилось немного уютнее, как дома. Во всяком случае, Дилюк не хотел бы показать себя как холодного и отстранённого человека.       Дилюк внимательно осмотрел всех — пока все уткнулись в меню. Но самое «слабое» звено он заметил ещё на входе — непьющий Тома собственной персоной! Дилюк был удивлён. И почему-то нестерпимо порывало спросить тот самый вопрос.       Он не стал себе отказывать.       — Тома, тебе как обычно?       Тарталья и Кэйа, сидевшие рядом с ним, усмехнулись.       Тома встрепенулся и растерянно посмотрел на Дилюка. А Дилюк улыбался. От этого растерянность Томы только крепла.       — Я… — он начал неуверенно, однако собрался и с серьёзным выражением лица ответил: — Вообще-то я не пью.       На этот раз Кэйа с Тартальей усмехнулись беззвучно — заметно было лишь то, как их улыбки стали шире.       — Все вы так говорите, — Дилюк саркастично закивал головой.       Тома готов был сгореть. Ему в принципе всегда было неловко находиться в компании Дилюка. И Дилюк прекрасно знал об этом. Просто иногда находил забавным подшутить над теми, кто его побаивался. Это не было издёвкой, напротив — он хотел расположить к себе. Однако в случае с Томой, кажется, это не работало.       — Ну хва-а-атит, Дилюк, — вступился Кэйа, состроив жалостливое лицо.       Дилюк усмехнулся. Но кивнул.       — Кстати говоря, очень многие, кто приходит сюда просто поесть, в итоге всё равно заказывают выпивку. Официанты, когда принимают заказ, ещё спрашивают, будет ли посетитель выпивать. И даже после ответа «нет», — он вымученно улыбнулся, — через несколько минут эти самые посетители подзывают официанта и просят принести, например, вино, а иногда сразу по жести: коньяк, текилу, ром и прочий крепкий алкоголь.       Дилюк наигранно драматично вздохнул. И на фоне этого в унисон прозвучали так же драматично вздохи Кэйи и Томы:       — Мондшта-а-адт…       Дилюк усмехнулся, хотя, кажется, немного болезненно. И снова обратился к Томе:       — Что будешь заказывать?       — Пожалуй, малиновый лимонад, — Тома почувствовал себя немного увереннее. Или вспомнил, что ощущать себя белой вороной ему вполне даже нравилось.       — Отличный выбор, — Дилюк улыбнулся ему. И обратился к Кэйе: — Ну тебе уж точно как всегда, да?       Кэйа, улыбнувшись, отрицательно замотал головой.       — Непостоянен, как мондштадтский ветер, — Дилюк безнадёжно вздохнул.       — Я буду «Пасадену», — Кэйа самодовольно улыбнулся, — Но только твою «Пасадену».       — Не переживай, твой заказ я другому не отдам, — Дилюк добродушно усмехнулся.       Настала очередь Тартальи. И Дилюк посмотрел на него.       — Я… я буду «Том Коллинс», — Тарталья неловко почесал щёку оглаживающим движением.       Дилюк кивнул. И беззвучно усмехнулся. В голове промелькнула любимая профессиональная мысль: «Не удивлён». У этого коктейля был лёгкий хвойный аромат, кислинка и сладость сочетались идеально, но несмотря на такой приятный вкус, коктейль был крепким, и сильно опьянял. Видимо, с Кэйей произошло что-то похожее…       Дилюк отвёл взгляд и увидел, что на него смотрят девушки, сидящие рядом с Томой. Поэтому он решил, что к ним тоже можно подойти.       — Две «Кровавых Мэри», пожалуйста, — Синьора ради приличия улыбнулась. Дилюк едва слышно угукнул.       — А… — неуверенно подала голос Арлекин, — Извините… Могу ли я попросить вас кое о чём?       Дилюк задумчиво кивнул и, оперевшись руками на столешницу, наклонился к ней. Арлекин напряжённо нахмурилась и неуверенно поманила к себе рукой ближе. Дилюк тоже напрягся — не любил так сильно приближаться к незнакомым людям.       — Ничего личного, честно, — Арлекин махнула рукой, — Просто…       Она напряжённо вздохнула, осторожно опустив голову так, чтобы видеть другой конец барной стойки, и внимательно покосилась на сидящих там. И собиралась привстать. Однако Дилюк сам решился наклониться ближе.       — Спасибо, — она кивнула. — Там, в конце стойки у стены сидит девушка. Если она закажет себе что-то алкогольное, можете, пожалуйста, принести ей какую-нибудь закуску… За мой счёт? Она пить не умеет, но вряд ли будет закусывать… А так, она не отделается, а я за ней прослежу.       Дилюк старался держать лицо. Но почему-то в этой ситуации получалось с трудом. Во-первых, он не понимал, зачем люди, не умеющие пить, вообще выпивают и почему не учатся это делать. В чём проблема закусить алкоголь? В конце концов закуски и придумали именно для этого, а иначе можно сделать себе хуже. Или, может, это такое желание показаться взрослее или круче — Дилюк заметил парня, сидящего рядом с девушкой… Но в пьянстве нет ничего «крутого», и это весьма глупый способ обратить на себя внимание.       И эта просьба… Она была очень странной и слегка настораживала. А Дилюк в последнее время слишком много думал.       Однако девушка, сидящая напротив него, вела себя необычно робко для своего образа. И в этой робости прослеживалось какое-то волнение, что ли. Дилюк, конечно, не стал думать, связывают ли этих двух девушек какие-то родственные узы, но и без этого очень хорошо понимал её волнение.       Дилюк снова мельком взглянул на ту девушку и рядом сидящего с ней парня. Они мило шептались о чём-то, парень приобнимал девушку, поглаживая её, она отвечала взаимностью и, казалось бы, ничего подозрительного в них не было. Но всё-таки, если эта девушка, сидящая напротив него, так насторожена, то это не может быть просто так.       — Хорошо, — Дилюк кивнул. — Она ест сыр?       — Да-да, это она с радостью, — Арлекин кивнула.       — Сырная тарелка — это, несомненно, очень хорошо, но… — взволнованно прошептала Синьора, — что если он ей что-то подмешает?       Арлекин смерила её суровым взглядом.       — Ну, хрен знает, что на уме у этого задрота, — Синьора пожала плечами.       Арлекин напряжённо вздохнула. Угрюмо кивнула.       Дилюк почему-то и сам застыл, не отойдя от девушек. И схлестнулся взглядом с Арлекиной. Ей показалось, что он её понимает. И это действительно было так.       — Тогда… сделайте только одну «Кровавую Мэри», пожалуйста, — она напряжённо сжала губы.       Синьора взволнованно посмотрела на подругу, однако Арлекин положила свою руку ей на плечо, успокаивая.       Дилюк ушёл к парню и девушке, сидящим вместе у стены.       — Мы можем поменяться местами, — Тома неловко откашлялся. Он чувствовал себя не очень комфортно от того, что услышал и без того негромкий разговор, но его тоже одолевало волнение.       Синьора и Арлекин переглянулись. И, посмотрев на Тому вдвоём, решили всё безмолвно: Тома сел с краю барной стойки, позволяя Арлекине и Синьоре сидеть вместе и чуть-чуть поближе к Коломбине. Но рядом сидели Кэйа и Тарталья, которых разъединять не хотелось, да и выглядело бы это всё чересчур подозрительно.       Неудобным было ещё и то, что Коломбина сидела у стенки, а Панталоне закрывал её собой, что, в общем-то, самой Коломбине не дарило никакой защищённости. Сегодня судьба была явно не на стороне Арлекины, и ей оставалось надеяться только на понимание Тартальи…       — Что случилось? — Кэйа удивлённо посмотрел на севшую рядом с ним Арлекину.       — Партийное задание, — прошептала она, — Охраняем миледи, сидящую у стены рядом с милордом в очках.       Кэйа понимающе кивнул. И, помня историю о «милорде в очках» и «миледи, сидящей у стены», он поднапрягся.       От Арлекин это, естественно, не укрылось.       — Да расслабься. Всё под моим чётким контролем! — она легонько похлопала Кэйю по плечу.       Дилюк вышел из-за угла стойки с первыми заказами и, поставив их, снова скрылся за углом.Вскоре перед Кэйей и Тартальей поставили их коктейли. А Панталоне и Коломбина, как увидела Арлекин, заказали себе по бокалу красного вина — Дилюк подошёл к ним и, поставив сырную тарелку перед Коломбиной, открыл бутылку вина и разлил немного по бокалам.       По лицу Панталоне всегда можно было прочитать любую эмоцию: сейчас он почему-то был не очень доволен. Но прежде чем он открыл рот для того, чтобы высказать всё, что думает, Тарталья возмутился первым:       — Лицо попроще сделай. Ты привёл в бар непьющую девушку, — он смерил Панталоне строгим взглядом, — И раз уж ты такой весь из себя заботливый, то должен был и сам позаботиться о том, чтобы ей было чем закусить.       Панталоне смотрел на него так, будто готов был убить его прямо сейчас. Но едва ли Тарталья не смотрел так же.       Коломбина вообще не выглядела на свой возраст, а младше — на подростка лет пятнадцати, — и Тарталья нередко воспринимал её так же, а когда они были в хороших отношениях, — и вовсе заботился о ней так, будто она была ещё одной его младшей сестрой.       И даже несмотря на то, что Коломбина, узнав о его ориентации, стала относиться к нему более чёртство, где-то глубоко в сердце Тартальи теплилось к ней всё то же, что-то родное. И Тарталья этому не противился.       Тарталья перевёл взгляд на Дилюка и заметил в его глазах явное одобрение его словам. И сдержанно улыбнулся.       У Кэйи ещё на входе включился счётчик одобрений Тартальи братом. Поэтому он тоже молча радовался первому положительному результату.       На фоне заиграла знакомая музыка. Сначала не очень громко, но слышалась лиричная музыка открытых струн гитары. Кто-то, кажется, сделал громче.       Кэйа узнал песню «Металлики». И улыбнулся восторженному возгласу Арлекины:       — Да неужто?!       Синьора добродушно усмехнулась. Знала, как она любит эту группу и в частности эту самую песню. И поняла, что следующие шесть с половиной минут пройдут в полной тишине наслаждения композицией.       Несмотря на то, что Дилюк всё-таки не мог стоять на месте и то и дело отходил к своему рабочему месту, Кэйа заметил, как он подпевал, беззвучно шевеля губами. Это трогало за сердце. И Кэйа сам стал подпевать.       Они переглянулись. И Дилюк улыбнулся, на миг перестав петь. Кэйа ведь никогда не был особым ценителем такой музыки. Просто относился с пониманием к вкусам Дилюка, потому что всегда любил его. Но сейчас, видя, как он подпевает, Дилюк невольно провалился в омут воспоминаний.       Вспоминал, как они пытались сыграть какие-то песни на гитаре и как у них, в общем-то, не особо и получалось.       Как Дилюк иногда тихо запевал её вслух, не замечая ничего вокруг себя, а Кэйа лишь умилённо улыбался, не смея отвлекать или как-то нарушать эту идиллию. И, на самом деле, очень хорошо его понимал — сам он больше предпочитал танцевальную музыку и в более раннем возрасте, не стесняясь, мог танцевать у себя в комнате и иногда заставлять Дилюка танцевать вместе с ним.       Как в юности они уже начали вслушиваться в текст, и как Дилюк впервые заплакал на глазах у Кэйи, потому что, наверное, уловил в этой песне что-то ценное для себя, а Кэйа, опешив, робко обнял его. Из текста он улавливал только припев. И не замечал, как с этими же словами стал идти по жизни, и как они помогли ему принять свою необычную внешность и недостатки.       Кэйа прекрасно знал, что музыка лечит. Но если бы ему, подростку, сказали, что его главным доктором станет композиция из репертуара метал-группы, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но сейчас от душевного вокала его глаза были на мокром месте. Он тоже, как и Дилюк, предался воспоминаниям. Вспомнил ещё и то, как впервые в его повседневном плейлисте стала появляться любимая музыка Дилюка, и как он впервые поймал танцевальную волну, когда услышал «Die, Die My Darling».       Кэйа знал, что музыка объединяет людей. Но его с Дилюком она, похоже, сцепила. И сделали это не только рок и метал, но ещё и танцевальная музыка — когда их вкусы объединились, и Дилюк с интересом погружался в творчество разных диджеев, которых любил Кэйа.       В такие моменты они особенно понимали, как сильно любят друг друга. И, кажется, даже если бы их разница в возрасте была меньше, они бы не стали теми вечно ссорящимися детьми, каких часто видели на улицах. Они не понимали, как эти дети могли говорить, что не терпят своих сестёр или братьев и просто надеялись, что у них эта нелюбовь пройдёт с возрастом, когда они осознают, что братья и сёстры могут быть очень хорошей поддержкой друг для друга.       А может, Кэйе с Дилюком просто так сильно повезло друг с другом. Настолько, что барьер в виде двоюродного родства давно стёрся. Они считали друг друга родными.       — Не думал, что твой брат такой романтик, — шепнул Тарталья Кэйе на ухо, видя, как Дилюк подпевает этой песне.       — Ещё какой! — Кэйа восторженно улыбнулся, отвлёкшись от раздумий.       — А по нему и не скажешь, — Тарталья хоть и улыбался, но был явно удивлён.       — По тебе, между прочим, тоже, — Кэйа улыбнулся в ответ, насмешливо посмотрев на Тарталью. — Но всё же…       — Ну и почему же по мне не скажешь? — Тарталья улыбался, но взгляд его был серьёзным. Он искренне хотел разобраться, где не дотягивает. Кэйю это умиляло, и он не скрывал.       Кэйа наклонился ближе к нему.       — Потому что ты только со мной такой миленький. А сам не прочь задрать кого-то и лишний раз с кем-то подраться. И весь в синяках, — Кэйа слегка улыбался, однако голос его был взволнованным. От Тартальи это не укрылось.       — Ты переживаешь? — он улыбнулся, — Поверь, Кэйа, мне уже не больно. А в нашей стране считается, что увечья украшают мужчину. Так почему бы и нет? Тем более я никогда не бью кого-то просто так. И всегда знаю меру. По-настоящему я буду драться только с теми, кто мне равен. Слабому я могу вдарить только один раз для профилактики. И уж поверь, моего одного раза таким достаточно.       Кэйа усмехнулся. Но было видно, что верит.       — И кстати, — улыбка Тартальи стала хитрой, она была явной предвестницей чего-то неожиданного.       Он склонился к уху Кэйи, опаляя его искушающим шёпотом.       — Ты ведь тоже весь в синяках, Кэйа… И они тоже тебя украшают, как считаешь?       Кэйю передёрнуло от мелких поцелуев, которыми Тарталья обласкал его ухо.       Кэйа старался держаться чинно. Но как это может удастся, если Тарталья бесцеремонно стал покусывать его ухо, зализывая безболезненные укусы языком, а рукой хозяйски поглаживал бедро?       — Считаю так же, — голос Кэйи заметно дрогнул, а перед глазами всё поплыло — настолько чувствительной была его кожа. Полноценно ответить он, к своему сожалению, не смог.       От этой приятной дрожи в голосе щёки Тартальи залило краской. И он, оставив порозовевшее от ласки ухо в покое, поцеловал Кэйю в щёку.       — Приятно слышать.       Дилюк видел эту сцену. Заворожённо смотрел на неё, не отрываясь. С одной стороны, он считал такие действия неприличными и явно не подходящими для того, чтобы заниматься этим в публичном месте. Но это только его взгляды. Он знал, что отношение Кэйи к такому куда спокойнее. К тому же, с другой стороны, Дилюк был восхищён тем, что видел. И тем, что Тарталья покраснел сильнее, чем Кэйа. Хотя, быть может, так казалось из-за того, что у Тартальи кожа была бледнее.       Дилюк, усмехнувшись, отвернулся. И в очередной раз поразился тому, как Кэйе удавалось так красиво сводить людей с ума.       — Можно попробовать? — Тарталья указал пальцем на стакан с коктейлем Кэйи.       Кэйа кивнул и подвинул свой стакан к руке Тартальи. Тарталья ответил взаимностью.       Пригубили. И с довольными улыбками вернули друг другу стаканы.       — «Том Коллинс» такой же приятный на вкус, как ты, — Кэйа, облизнув губы, улыбнулся. — И голову сносит.       Тарталья улыбнулся самодовольно. Они потянулись друг к другу одновременно. И соприкоснулись губами, не углубляя поцелуй.       Прозвучали последние аккорды гитары. И рядом сидящая Арлекин тяжко вздохнула.       — Что случилось? — Кэйа повернулся к ней. И даже её улыбка не подарила должного успокоения.       — Всё хорошо. Просто не ожидала, что услышу здесь, в Мондштадте, что-то из «Металлики». Не знаю даже почему.       Видимо, она вздохнула потому что тоже что-то вспоминала, потому что взгляд её был удовлетворённым.       — Это ты просто не видела нашего главного фаната «Металлики», — Кэйа широко улыбнулся, подперев щеку ладонью.       Арлекин вопросительно взглянула на Кэйю, указав пальцем на Дилюка. Но Кэйа махнул рукой в его сторону, отнекиваясь.       — Он тоже, конечно. Но есть прям легенда! — последнее слово он произнёс особенно воодушевлённо.       Своим негромким, но восторженным тоном голоса Кэйа невольно привлёк к себе внимание всех сидящих за барной стойкой. Даже Дилюк повернулся в его сторону.       И когда Кэйа удостоверился в том, что на него обратили внимание, так же радостно изрёк:       — Ну, Венти!       Все усмехнулись, а Синьора и Тома — особенно. Они, кажется, понимали, к чему клонит Кэйа.       — На днях вот в столовке на столе концерт устроил. Стол, к слову, цел. А кто-то ведь ещё умудряется на мебель жаловаться!       — Неужели плохо получилось? — поинтересовался Дилюк, оперевшись на столешницу. — Помнится мне, у него весьма неплохой голос. А что пел?       — Пел Венти свою любимую «Enter Sandman». Да и вышло вполне нормально, — Кэйа улыбнулся, — Просто стол натерпелся. Да и директор, разумеется, концерт не заказывал.       — А по-моему это было насмехательство над песней и группой, — Синьора недовольно вздохнула, — потому что Венти — клоун ёбанный.       — Ну, «Enter Sandman» использовали для пыток заключённых, — Арлекин ехидно улыбнулась, — Он решил напомнить об этом.       — Венти всегда творил что-то из ряда вон выходящее и часто посещал директора, — когда Дилюк вспоминал свои школьные времена, Кэйа чувствовал себя вдвойне маленьким. Но всегда радовался этому чувству. — Как только его не отчислили ещё?       — Связи, — Кэйа пожал плечами.       — Свыше, — дополнил Тарталья.       Все про себя усмехнулись. Потому что существовала только эта причина. И существовала настолько давно, что её уже негласно посчитали реальным объяснением. Бокалы пустели не очень стремительно, за вечно меняющимися в темах разговорами, шутками и смехом. На опыте Дилюка такое было нечасто. И сейчас, наблюдая за людьми, которые наслаждались не столько алкоголем, сколько компанией друг друга, он, хоть и сдержанно, но искренне улыбался.       Дилюк сумел не только перекинуться с Тартальей парой фраз, но и полноценно заговорить. Кэйа наблюдал за ними с нескрываемым довольством.       Даже несмотря на то, что Тарталья был заметно поддатым, он всё ещё был в себе. Он знал свою дозу и никогда не пил больше неё. А Дилюк, кажется, впервые увидел пьяного человека приятно весёлым. И улыбался ему небрезгливо, как обычно бывало.       Панталоне уже минут десять внимательно оценивал обстановку. Не спешил уходить, несмотря на то, что прекрасно видел, как его знакомые давно уже заняты каждый своим делом.       Арлекин и Синьора мило ворковали друг с другом о чём-то: Синьора была слегка пьяна, поэтому не так сильно стеснялась в выражениях. Панталоне заметил даже то, что они держались за руки и брезгливо скривился.       Тарталья оживлённо разговаривал с барменом и со своим дружком, изрядно поддатый и раскрепощённый.       Наконец, Панталоне решился. Осторожно встал со стула и подал руку Коломбине, чтобы помочь ей встать. Но не тут-то было. Тарталья, повернувшись к ним, ехидно улыбнулся.       — А куда эт мы намылились, голубки? — громко спросил он, невольно привлекая внимание остальных.       Арлекин тут же встрепенулась. И, повернувшись к Коломбине лицом, уже приготовилась любыми способами её защитить.       Панталоне был на грани того, чтобы взорваться. Но лицо его было на удивление спокойным.       — Тебе-то какое дело? — раздражённо задал он риторический вопрос, глядя не на Тарталью, а в свой кошелёк.       — Ой, да мне никакого дела до тебя нет, — усмехнулся Тарталья ему в ответ. — Но вот твоему делу такими темпами будет самое место на ментовском столике со статьёй, эм… скажем, сто тридцать… один, пунктом три «а», — он почесал затылок, изображая неуверенность, хотя прекрасно знал, о чём говорил, — Уголовного кодекса нашей прекраснейшей страны.       — Что? — Панталоне нахмурился и не понимая, и со злости.       — Ну, дома откроешь, — пожал плечами Тарталья, не переставая улыбаться, — Ты ж тоже общагу сдаёшь, должен в кодексах наших разбираться чутка.       Коломбина осторожно спрыгнула со стула, зацепившись за спину Панталоне. Сильно, неестественно пошатнувшись, приобняла его за талию. И, облокотившись на него, угрюмо посмотрела на Тарталью — это было видно даже сквозь её странную маску.       — Тарталья, хватит паясничать. Отстань от моего парня уже, — невнятно, но достаточно громко пробормотала она, проследив за тем, как Панталоне положил деньги на столешницу. — Пойдём. От них, — она дёрнула его за рукав толстовки и, пошатнувшись, едва ли не упав, ухватилась за него и тут же приложила ладонь ко лбу.       Панталоне улыбнулся и кивнул.       — Я вас всех, блять, ненавижу! Особенно тебя, педрила! Особенно тебя! — еле как шевеля языком возмутилась она и, указав на Тарталью дрожащей рукой, снова пошатнулась.       Её расфокусированный взгляд зацепился ещё и за размытый силуэт Арлекины. И она тяжко, раздражённо вздохнула. — И ты! Лицемерная и чёрствая! Даже не приближайся ко мне, — она отмахнулась от неё рукой. — Ты ничего обо мне не знаешь! Ничего! А твоя мамская забота мне уже вот здесь, — Коломбина схватилась за горло, не сумев показать рукой привычный жест. — От неё… сблевать мало…       Сблевать мало? От того, как Арлекин денно и нощно суетливо бегала по всем врачам Сумеру в поисках подходящих трав для отваров, ведь привычных таблеток и сиропов «традиционная медицина» там столетиями не принимала и не собиралась. От того, как эти же отвары приходилось готовить в старом котелке на старой газовой плите, которая едва выполняла свою работу. От того, как Арлекин только и успевала, что окунать тёплую тряпку в огненную воду, чтобы приложить её остуженную к горящему лбу. Или горячка настолько отшибает мозги, что Коломбина не помнит даже, как не могла пошевелиться до такой степени, что её приходилось кормить с ложки?       Манямирок внутри Арлекины стремительно рассыпáлся, оставляя за собой прах и обнажая собственную ничтожность. Но она стойко выдерживала саморазрушение, не позволив Синьоре вмешаться жестом, а Тарталье — взглядом. Знала, как он его побаивался, и в такие моменты пользовалась этим преимуществом. Обычно ведь Тарталью напугать было невозможно. Но жуткие чёрные линзы со своей работой справились на отлично.       Панталоне удержал Коломбину, приобняв за талию.       — Тише-тише, милая, — он до омерзения мило улыбнулся. — Пойдём.       Коломбина вяло кивнула, всё ещё держась за рукав его толстовки.       Они молча вышли из бара, оставив невольных наблюдателей в полном недоумении. А Коломбина, еле перебирая ногами, нашла силы на прощание показать средний палец.       Арлекин смотрела им вслед ни жива ни мертва. Извилистыми тропами идти к доверию к людям, как на самую высокую гору, чтобы с самой вершины тебя столкнули… Стоила ли эта игра свеч?       Тарталья обернулся к Арлекине. И встретился с её потерянным взглядом. Опоздали…       — Спасибо, Тарталья, — она тяжко вздохнула, — Это было сильно. Ну, со статьёй.       Тарталья опечаленно кивнул. С одной стороны, ему было приятно. Но с другой — фокус не удался, и за это было очень обидно.       Арлекин ободряюще похлопала его по плечу. И отрешённо села за барную стойку. Удивительно, что исход был понятен каждому. Арлекин заказала себе настойку.       — На брудершафт пить будут, — грустно вздохнул Тарталья, взглянув на девушек. — Они всегда так делают, когда какая-то хуйня происходит.       — Неудивительно, — так же удручённо произнёс Кэйа. — Я бы после такого ещё и закурил.       Дилюк тихо обречённо вздохнул, хотя всё прекрасно понимал — в конце концов это его работа, и он не может осуждать пьющих. Поэтому принёс Синьоре и Арлекине по две стопки настойки, прекрасно понимая, что расти они будут в геометрической прогрессии.       — А вы будете ещё что-нибудь? — Дилюк посмотрел на Кэйю с Тартальей.       Тарталья отрицательно мотнул головой. А Кэйа задумался. В нём в такие моменты всегда спорили две неравных половины — желание выпить и понимание, что больше не стоит.       В конце концов Кэйа тоже, на удивление Дилюка, отрицательно замотал головой. И Дилюк даже не пытался скрыть ликующую улыбку. Из работы оставалось лишь наполнять рюмки настойкой и изредка замешивать какие-то коктейли для немногочисленных новых посетителей.       — Это мы типа сосёмся через рюмки, — усмехнулась Синьора, осторожно поставив пустую рюмку на столешницу.       — Потрясающе, — Арлекин восторженно вздохнула и улыбнулась, — И настойка пиздатая!       Синьора, улыбаясь, кивнула. И вдруг осторожно обхватила щёки Арлекины ладонями.       — А ты когда-нибудь пила на брудершафт по-настоящему? — она посмотрела ей в глаза.       — Нет?.. — в общем-то честно ответила Арлекин. — А разве прошлые наши разы были не по-настоящему?       Синьора нервно дёрнула уголками губ.       — Они были неполными.       И пока Арлекин молча недоумевала, обдумывая, чего не хватало для полноценности их прошлых брудершафтов, Синьора решительно приблизилась к её лицу. Но прикоснулась к губам своими робко, казалось, даже слишком боязливо.       Арлекин находилась на пике непонимания. И мало того, что из-за линз её взгляд всегда казался пустым, сейчас и подавно. Она нервно дёрнула уголками губ и заметно напряглась, не желая впасть в истерику. Однако сейчас она была как один сплошной напряжённый до предела нерв, который вот-вот лопнет.       И её пробрало — она, отвернувшись к барной столешнице, облокотилась на неё и закрыла лицо руками. Невозможно было понять, смеётся она или плачет, хотя такие истерики у неё не были редкостью.       Синьора молча наблюдала за этой картиной. На самом деле и она испытывала весьма смешанные чувства от того, что сделала. И, возможно, лучше отреагировать хоть как-то, чем никак, но она, как и Арлекин, ничего не могла поделать.       Но всё-таки что-то внутри её тряхнуло. И она, осторожно положив свою руку на спину Арлекине, принялась поглаживать.       Кэйа и Тома смотрели на происходящее с сожалением. Потому что понимали, как нелегко людям бывает разобраться в себе и своих чувствах, особенно когда они наваливаются на голову огромной лавиной. Да и о том, что в их стране однополые отношения не приветствуются, были хорошо наслышаны.       Вновь подошедший Дилюк, впрочем, тоже опешил. И поскольку сесть ему было некуда, он облокотился на барную стойку, встав напротив Кэйи и Тартальи. Пристально смотреть на людей, бьющихся в истерике, было не в его в стиле, но почему-то отвести удивлённого взгляда он не мог.       — Каминг-аут для нас процедура нелёгкая, — Тарталья тяжко вздохнул, — даже если относишься к этому нейтрально.       — Я знаю, — Дилюк тоже вздохнул, но растерянно.       — А ты как себя принял? — Кэйа посмотрел на Тарталью заинтересованно.       — Благодаря своим хорошим друзьям из Сумеру, — Тарталья лучезарно улыбнулся. — Это было невероятно прекрасное время… Одного парня звали Тигнари, второго — Сайно. И я весь год наблюдал за тем, как развиваются их отношения. И когда увидел, как они целуются, а произошло это через достаточное количество времени их общения, у меня просто…       — Бабочки в животе запорхали, — дополнил Кэйа.       — В точку! — Тарталья кивнул. — Это было красиво. И тогда я понял, что люди могут любить кого угодно, и в этом нет ничего постыдного. Потому что мне не было противно от того, что я увидел.       Арлекин шумно вздохнула, успокоившись. И с улыбкой посмотрела на Синьору.       — И-извини… — она легонько похлопала её по ноге. — Если честно, меня никто не целовал никогда. А реакция у меня на всё… такая.       Синьора кивнула — понимала. И Арлекин, кажется, была единственной, кому подходило данное «Фатуи» имя. Смех часто заменял ей слёзы: она смеялась не только от физической боли, но и над своими проблемами. А в последнее время её плач очень напоминал смех по звучанию. Оставалось надеяться лишь на то, что это просто совпадение.       — И ты не думай… — Арлекин наклонилась к Синьоре, — Мне понравилось.       Синьора радостно улыбнулась ей. Да и остальные улыбнулись, глядя на них.       — Я так скоро поседею, — Дилюк вздохнул с улыбкой. — Такое только в мою смену почему-то происходит. На днях вот какой-то мужчина своей девушке предложение делал. Слёзы счастья, всеобщее ликование… Прелестно.       — А может, Вселенная пытается тебе намекнуть? — Кэйа загадочно улыбнулся, — Что пора что-то делать?       Дилюк усмехнулся.       — Я тебе уже всё объяснил.       — А я тебе тоже! — Кэйа всплеснул руками.       Дилюк вздохнул драматично тяжко и громко, заставив Кэйю рассмеяться, а Тарталью — невольно усмехнуться.       — Девочки, с каминг-аутом вас! — Тарталья отклонился спиной вниз, чтобы лучше видеть Арлекину с Синьорой.       — Спасибо, Тарталья, — Синьора смущённо улыбнулась.       — Что это? — Арлекин тоже улыбалась, но видно было, ей всё ещё было неловко.       — Это признание в своей сексуальной ориентации, — ответил Кэйа с широкой улыбкой.       Арлекин на миг задумалась. Но откровенно ответила:       — Да как будто раньше это не было понятно. Синьора всегда мне нравилась, — Арлекин приобняла её за плечо.       — Что?! — Синьора вздрогнула и посмотрела на неё так удивлённо, что все невольно усмехнулись. — А почему мы раньше об этом не говорили?       — Потому что я прихожу поздно, ты уже спишь! Или у нас много дел. Не было подходящего момента, — в шутку возмутилась Арлекин в ответ.       Дилюк, наблюдая за девушками, обескураженно вздохнул. Кэйа и Тарталья усмехнулись.       — У нас часто такое бывает. Как в театре живём, — Тарталья улыбнулся, что удивительно, не насмешливо, а тепло. — Так что у нас всегда весело.       Разборки прекратились. И Кэйа, повернувшись, увидел, как Синьора и Арлекин целуются.       В груди приятно защемило. И тоже нестерпимо захотелось целоваться. Свои желания он всегда старался исполнять по мере их возникновения.       Кэйа склонился поближе к Тарталье и провёл ладонью по бедру.       — Может, уединимся? — он хитро улыбнулся.       Тарталья посмотрел на Кэйю удивлённо и гулко сглотнул. От близости и горячего дыхания он сам едва ли сдерживался.       Кэйа отстранился и гордо выпрямился, не переставая пристально смотреть на Тарталью.       И как он мог выглядеть так соблазнительно, когда не делал ничего особенного? Эти взъерошенные от частых прикосновений волосы и длинный хвост, на ощупь шёлковый, и волнистый.       Лёгкая улыбка, никогда не сходящая с его губ. Казалось, будто она так и манила их поцеловать. Яркие глаза, искрящиеся голубым огнём, который согревал даже самые холодные сердца.       И запах. Неброский, но дурманящий. И Кэйа наверняка знает, как Тарталью от него ведёт.       Тарталья был на пределе. Об этом говорил его очаровательный румянец на щеках. Удивительно возбуждающе в нём балансировали его скромность и неловкость с неистовым желанием, пылающим в глазах.       — С огромным удовольствием, — Тарталья улыбнулся в ответ и, осторожно спрыгнув со стула, подал Кэйе руку.       Кэйа с радостью принял помощь, вложив в каждое своё движение столько грации, что не восхититься им в очередной раз было невозможно.       Взглянул напоследок на Дилюка. И, увидев его одобрительный кивок и улыбку, засиял ярче полярной звезды. Выше этой оценки не было ничего. Кэйа был на седьмом небе от счастья.       Дорога до уборных прошла как в тумане. И только негромкий, но звучный хлопок двери смог вернуть в чувство.       Помещение сияло чистотой. И радовало приятным интимным светом и расслабляющей музыкой. Это было именно то, что надо.       Кэйа вальяжно прошёл к самой дальней кабинке. И, облокотившись на раму дверцы, обернулся.       Тарталья видел его неутолимую жажду. И она придала ему уверенности — он смело подошёл к нему. Ему определённо нравилось то, что он видел.       — В чём дело? — Тарталья улыбнулся, — Потренируй выдержку.       Хотя сам держался из последних сил.       Щелчок замка ознаменовал жаркое начало их игры. Они завлекли друг друга в ненасытный поцелуй, тут же скользнув ладонями под футболки.       Кэйа прижал Тарталью к стенке кабинки, ткнув коленом меж его бёдер. С губ сорвался нетерпеливый стон.       — Знаешь, Тарталья, далеко не каждый может похвастаться тем, что нравится моему брату.       Тарталья смущённо улыбнулся. И шумно вздохнул, почувствовав, как Кэйа уткнулся ему в шею.       В отличие от Тартальи, Кэйа был предельно нежен. Не мог оставлять засосы или, тем более, кусать. Однако спину Тартальи всегда украшали приятно саднящие полосы от его ногтей — напоминание о том, как ему было хорошо с ним.       — Ты прекрасен, — восторженно прошептал Кэйа, задев кончиком носа подбородок. И посмотрел в глаза.       Этот пронзительный взгляд, полный восхищения — Тарталью вело от него каждый раз, как в первый.       Эта улыбка — очаровательная, отражающая удовлетворение, — разжигала внутри огонь, каждый раз всё более сильный.       Тарталья осторожно поцеловал Кэйю — так трепетно и благовейно, словно прикасался к чему-то божественному, фантомному. Но жар, исходящий от губ, наполнял разум вожделением.       Поцелуи становились всё жарче, несмотря на то, что в них не было места резкости.       Кэйа ловко справился с застёжкой. И, не церемонясь, коснулся ладонью разгорячённной плоти.       — Здесь мало бумаги, — томно вздохнув, заметил Тарталья, нащупав рукой висящий рулон.       — Она нам не понадобится, — Кэйа умильно улыбнулся, скользнув рукой в бельё. И принялся основательнее водить ладонью по члену, чувственно сжимая его. — Если твои ноги, конечно, будут тебя держать.       — Не сомневайся, я и по четыре часа смирно стоял, — Тарталья самодовольно улыбнулся.       Кэйа кивнул ему головой, выражая своё восхищение. И опустился на одно колено, приспуская штаны вместе с бельём.       Трепет в груди рухнул в низ живота тянущей тяжестью, когда Тарталья посмотрел на Кэйю сверху вниз. И, наверное, его нетерпение хорошо отражалось в глазах. Потому что взгляд Кэйи был пропитан желанием полностью его удовлетворить.       — Ты выглядишь как властелин мира, когда смотришь так, — Кэйа поглаживал член, изредка лаская выступающую головку кончиками пальцев. — Перед таким взглядом весь мир преклонит колено.       «Уже», — подумалось Тарталье. Он дёрнул уголками губ, не улыбнувшись, но явно довольствуясь словами Кэйи. Ничто так не льстило, как такие пафосные высказывания. Простых целей Тарталья добивался легко, поэтому его всегда интересовало что-то посложнее. И комплименты он любил только такие, высокопарные.       Кэйа, заметив его самодовольство, прикусил краешек губы. И, словив на себе полный любви взгляд, лизнул член.       Тарталья дёрнулся как от удара током. И хотя он давно знал, что головка — очень чувствительное место, никогда не думал, что однажды отреагирует на её ласку так ярко. Кэйе хватило этого движения, чтобы понять, что он всё делает правильно. Но как и в случае со сладким льдом, он не спешил. Ему нужно было войти во вкус.       — Не поможешь? — с хитрой ухмылкой промурлыкал Кэйа, указав на свою каскадную чёлку, которую сложно было убрать за ухо, так чтобы она не мешала.       Тарталья предвкушённо улыбнулся, зачесав назад ладонью чёлку Кэйи. Однако рука предательски дрогнула, когда Кэйа принялся ласкать член поцелуями. Впрочем, все ласки у Кэйи были дразнящими. Иногда даже, когда он лез целоваться, устраивал игры, смыкая губы каждый раз, когда Тарталья пытался вовлечь его в страстный поцелуй. И несмотря на то, что Тарталья чаще любил получать всё и сразу, с Кэйей он познал, кажется, всю прелесть прелюдий. И искренне наслаждался томными поцелуями, нежными поглаживаниями и вожделённым дыханием.       И всё же выдержки не хватало на такие долгие подразнивания. И Тарталья медленно переместил свою ладонь на затылок.       И что ещё ему нравилось в Кэйе, так это то, что ему хватало лёгкого намёка. Кэйа вобрал сразу наполовину, с непривычки слегка подавившись — он давно не делал минет, но мастерство всё же не пропьёшь — он понял это по томному вздоху Тартальи.       Его движения были неспешными, но выверенными. У Тартальи едва ли не подкашивались ноги, но он изо всех сил старался держаться смирно, потому что не любил предавать своих принципов. Но как держаться на ногах, когда член так умело и ненастытно принимают в глотку, пошло хлюпая слюной, отчего в ушах звенит? Тарталья шумно дышит через рот, мило жмурится — Кэйа замечает это, метая на него редкие взгляды — и сам удовлетворённо стонет, скользя по влажному стволу рукой. Кэйа плавно вбирает глубже и больше, пока с довольным вздохом сквозь глухой кашель, морщась, не утыкается носом в лобок.       Тарталья, запрокинув голову, протяжно стонет. И невольно подаётся вперёд. Кэйа никогда бы не подумал, что такая мысль пролетит в его голове, но ему понравилось. Он похлопывает бёдра Тартальи, призывая продолжать.       Тарталья смотрит на него удивлённо и смущённо. Но всё же предпринимает попытку подстроиться под ритм его движений.       Из-за присущей каждому движению резкости Тарталья не мог позволить себе перенять инициативу, даже несмотря на то, что накручивал локоны на пальцы, скорее, желая лучше чувствовать, нежели создавая какую-то иллюзию власти. Кэйа так хорошо справлялся, что направлять его нужды не было. Гладил бёдра, задевая пальцами гребни тазовых косточек, оглаживал напряжённый живот и вновь плавно спускался к бёдрам. В его движениях не было машинальности. Но была осознанность, доводящая до трепета в груди. Ведь куда приятнее осознавать, что в каждое движение вложено скорее желание удовлетворить, нежели наработанный опыт.       Кэйа плавно снялся со ствола, принявшись ласкать головку, буквально целуясь с ней в засос и шаловливо обводя её языком.       Тарталья опустил голову и посмотрел на Кэйю. Несмотря на пелену в глазах увидел горящее в его взгляде неистовое желание. И смущённо закусил губу.       Это очаровательное зрелище — розовощёкий Тарталья, закусивший губу, но несмотря на внешнюю скромность явно довольный происходящим, — то, что нужно не только для зрительного экстаза.       Кэйа запустил руку в штаны — повезло, что никакие лишние застёжки ему не мешали — и, проведя ладонью по члену, всхлипнул.       Вибрация отозвалась дрожью в коленях. Тарталья зажал рот рукой, пытаясь сдержать какой-то на удивление жалобный скулёж. И помимо ватных ног почувствовал, как потяжелела голова.       Кэйа не переставал двигать рукой по вздрагивающему члену, обхватив губами вершину и сжимая её щеками. Тарталья увидел, как красиво обрисовались его скулы. И восторженно провёл рукой по его волосам.       Кэйа удовлетворённо зажмурился. И, облизав головку, выпустил член из рук. Внимательно осмотрел его со всех сторон. И, слизав с губы оставшиеся капли спермы, важнически кивнул.       Однако, бумага всё-таки понадобилась. Кэйа, заботливо вытерев член и свои руки, метко попал в мусорку скомканной бумагой.       Тарталья как всегда проявил галантность, подав руку, чтобы помочь встать. Кэйа пошатнулся. Но вернувшаяся к Тарталье сила позволила его удержать.       — Спасибо, — Кэйа улыбнулся так нежно, что, казалось, выместил всю свою благодарность.       Тарталья, воспользовавшись тем, что держит его за руку, притянул ближе к себе. И хотя ближе, как казалось, было некуда, Кэйа впечатался грудью ему в грудь.       Они столкнулись носами. И Тарталья обхватил его лицо ладонями.       — Ты бесподобен, — прошептал Тарталья, касаясь его губ своими. И решительно, но всё же мягко и нежно, поцеловал.       От пропитанных ласковостью и трепетом поцелуев исходило больше эйфории, чем от прошедшего действа. Они целовались, утопая в поцелуях как в затягивающем вглубь море. И каждый раз время словно застывало.

***

      — Можно лечь с тобой? — неуверенно спросила Синьора, глядя на готовящуюся уснуть Арлекину.       Арлекин обернулась. И увидела стоявшую сзади неё Синьору, обнимающую подушку. Она состроила жалостливый взгляд, выглядывая из-за уголка подушки. И как её прекрасным голубым глазам отказать? Хотя у Арлекины и в мыслях такого не было.       — Ложись. Если не смутишься того, что я почти голая, — она улыбнулась и, улёгшись к стенке, похлопала по свободному месту.       — Ты постоянно по дому полуголая ходишь, — Синьора, улыбнувшись, закатила глаза, — Так что коль не засмущаюсь, так полюбуюсь.       — Вопрос снят, — усмехнулась Арлекин.       Синьора легла рядом, положив подушку себе под голову. Попыталась улечься — но обивка под ней проваливалась. Пришлось лечь так, чтоб лишний раз не тревожить Арлекину.       Время было достаточно позднее, да и от едва прошедшего алкогольного опьянения клонило в сон.       Синьора, прислонившись спиной к спине Арлекины, чтобы укрыться, и под согретым одеялом уснула быстро. Арлекин невольно заулыбалась, услышав её сопение.       Однако, к ней самой сон всё никак не приходил. То ли это алкоголь так на неё подействовал, то ли мысли решили основательно атаковать её раненые клочки души… Арлекин лежала на боку, подложив ладонь под щёку и, закрывая глаза, пыталась бороться с бессонницей. Несмотря на абсолютную в этом деле запущенность, она почему-то всегда верила, что сможет быстро уснуть, не замечая, как часы в ночи бежали быстрее дневных, а она всё лежала, переваривая тревоги и навязчивые мысли.       За холодной стеной, к которой Арлекин случайно прислонилась, послышался скрип кроватных пружин и тяжёлое дыхание. И о своём сне можно было надолго позабыть. Потому что как она будет жить дальше с осознанием того, что за ней происходит, она не знала. Да и не хотелось знать в общем-то.       Отодвинувшись от стены, Арлекин прислонилась к тёплой спине Синьоры. И вновь осторожно отодвинулась, не желая нарушать личного пространства. Хотя, Синьора, казалось, уже десятый сон видела. А Арлекин всё никак. Да и ей давно ничего не снилось.       Шум за стеной становился всё громче. Воспалённый мозг уже воспринимал всю погружённую во тьму квартиру сплошной старой противно скрипящей пружиной. А вожделённое дыхание казалось неадекватной галлюцинацией.       Арлекин не возносила в культ свою проницательность. Конечно, её опыт наблюдения за людьми был весьма богат невзирая на совсем юный возраст, но она никогда не ставила своё мнение выше других. Её манерой высказывания своего мнения всегда были советы и доводы.       Как бы ей ни хотелось совсем оградить Коломбину от отношений с Панталоне, она не могла — не в её компетенции было нарушать такое ценное человеческое право — на общение с другими. Но она советовала быть с ним предельно осторожным, потому что знала его дольше и лучше Коломбины. Она очень деликатно рассказала о том, с чего началось её общение с Панталоне. Но у Коломбины был весьма неплохой эмоциональный интеллект: она чувствовала неприязнь Арлекины от её же рассказа. Но почему-то восприняла её как попытку оклеветать, нежели как сложившееся впечатление о Панталоне.       «Ты просто не любила никогда. Ты не знаешь, как это. Если у тебя не получилось, не держи обиду на другого», — возмущённо отвечала Коломбина на каждый рассказ Арлекины о Панталоне.       Хотя и сама Коломбина ещё никогда не любила толком. Искажённое восприятие принимало за любовь всё, что хотелось за неё принять: приятные слова, поглаживания будто бы невзначай, какие-то маленькие подарки, в общем, любое проявляемое к ней внимание…       Нет, Арлекин понимала, что все выражают свою любовь по-разному. Но знала, что в любви главное не столько её язык, сколько искренность. Искренность, которой у Панталоне нет и никогда не было.       «Ты просто завидуешь, вот и врёшь», — насупившись, поставила жирную точку Коломбина. И своими словами надавила на все болезненные места Арлекины.       Арлекин ненавидела зависть: зависть — удел слабых и ленивых, нужно работать над собой, стараться и добиваться целей. Люди, которые достигают успеха, проходят тяжёлый путь, достойный восхищения, но никак не зависти. А уж касаемо любви, Арлекин придерживалась мнения, что уж лучше ни с кем, чем с мерзавцем.       Арлекин ненавидела ложь. Разумеется, она сама не была чиста — врала о своём самочувствии и состоянии, просто потому что не хотела, чтобы о ней волновались. Но когда дело касалось желания открыть кому-то глаза, она не врала. Не только потому что это подло и неблагородно, но и потому что с враньём такая помощь просто потеряла бы смысл.       И неужели Коломбина не чувствовала исходящий от Панталоне посторонний женский запах? Неужели ничего в её голове не щёлкало от того, что Панталоне никогда толком не проводил с ней время? Ведь на перипетии зрения у Арлекины всегда был Тарталья, уделявший внимание поровну и Синьоре, и новым друзьям-мондштадтцам. Он находил общий язык со всеми, не преследуя каких-то корыстных целей. Ему просто нравилось проводить время с удовольствием в интересной компании.       Но даже у него были определённые рамки и голова на плечах. Он никогда не спешил называть знакомых друзьями. Но уж если находил ключи к чужим сердцам — распахивал в ответ и своё. Его дружелюбие было искренним, что позволяло ему располагать к себе практически сразу как к старому другу. Неудивительно было, что он с лёгкостью находил себе друзей и знакомых, с некоторыми из них даже до сих пор переписывался. Арлекин всегда с улыбкой до ушей вспоминала, как Тарталья, на радостях показывая небольшую тетрадку, говорил, что это Тигнари прислал ему сумерский гербарий, и как он летом вместе с ней собирал гербарий с растениями Снежной, чтобы отправить его в ответ.       И даже несмотря на явно добрую насмешку в тоне Арлекины:       — Тигнари? Это тот самый заучка из Сумеру?       Тарталья искренне оскорбился как за себя:       — Никакой он не заучка! Он просто умный и начитанный парень. Всегда столько всего мне рассказывал… Я, считай, благодаря нему в своём познании настолько преисполнился!..       В такие моменты Арлекин понимала, что Тарталья очень хороший друг, и такого надо беречь. И она берегла всеми силами.       За годы совместного путешествия со своей группой Арлекин так или иначе ко всем привязалась и не могла игнорировать шероховатости в отношениях своих временных подчинённых. Она ведь даже Скарамуша иногда чему-то вразумить пыталась…       Растрачивая свои силы на других, Арлекин забывала о себе. Не давая себе как следует отдохнуть, вскоре у неё не осталось ничего. Она хоть и изредка, но срывалась на других, надолго уходила из дома или закрывалась в комнате, всех игнорируя. Всё это частично разрушало её авторитет и разрушило бы совсем, если бы рядом не было Синьоры и Тартальи, которые всегда напоминали о должном уважении к назначенному начальнику.       Синьора выросла в относительно богатой семье, с хорошими родителями, которые посвятили ей себя. Они, прожив полжизни в городе свободы, подарили Синьоре беззаботное детство и юность, что, к её сожалению, сделало из неё немного тепличного человека.       Тарталья, как и Арлекин, вырос в простой, не самой богатой семье, и был не единственным ребёнком. Родители у них обоих были часто пропадали на работе, может, и не желая того, но сваливая груду ответственности на них — Арлекину и Тарталью — самых старших. Поэтому Тарталья понимал Арлекину больше остальных.       Постоянные заботы о младших детях в семье у Арлекины стремительно переросло в желание позаботиться обо всех, кто был так или иначе к ней близок. Когда счастье она стала видеть в опустошённых тарелках — это значило, что её еда пришлась по вкусу. В чистой посуде и чистоте дома в целом — она не брезговала мытьём полов и прочей уборкой. Когда невзначай укрывала других одеялом ночью, закрывала все окна, суетилась вокруг заболевших и отчитывала тех, кто одевался не по погоде.       В обществе она представала суровой, чёрствой а иногда и злой, стервозной девушкой. Так было проще оградить себя от ненужных контактов и дать себе какой-никакой отдых от бытовых забот. Она чувствовала себя свободной и независимой. Вела двойную жизнь. И её такой уклад полностью устраивал… Первое время.       Быть отстранённой в конце концов понравилось ей больше. Но что-то внутри неё твердило ей, что по отношению к близким холодной быть нельзя.       И всё же холодность со временем стала проникать в её слова. Забота приобрела оттенок машинальности. Возможно, на ней так сказывался недосып или она и вовсе выгорела. Но возможности разобраться этом у неё не было.       Арлекин сидела за столом, о чём-то глубоко задумавшись. И даже не обратила внимание на вошедшего на кухню Тарталью.       Тарелка супа, что так и осталась стоять на столе, несмотря на то, что другие давно уже пообедали, наверное, уже порядком остыла. Но Тарталье, кажется, дела до этого не было: он принялся за еду с большим аппетитом. Правда, изредка поглядывая на Арлекину. И почему от этого взгляда становилось некомфортно?..       Тарталья доел и положил ложку в уже пустую тарелку. И, отодвинув её от себя, посмотрел на Арлекину взволнованно, но с весьма серьёзным настроем.       — У тебя всё в порядке?       Нашёлся ответ на вопрос, почему ей было так некомфортно. Потому что взгляд Тартальи на ней был изучающим. И, что хуже этого — слишком проницательным. Было понятно, что ответ на вопрос он знал. Но самовнушение Арлекины давно стало её своеобразным щитом. И во много раз её пересиливало.       Поэтому, какой вопрос, такой и ответ — абсолютно глупый.       — Да.       Бесчувственный, неискренний, ненастоящий. Ложь. Чистейшая. И Тарталья это чувствовал.       — Нет, — решительно заявил он, полностью уверенный в своей правоте.       Эта уверенность ранила. Потому что Тарталья был прав.       — Зачем тогда спрашиваешь, раз такой всезнающий?       Этот тяжёлый диалог походил на дуэль двух безумцев, приставивших дула пистолетов ко лбам друг друга. Только вместо выстрелов — осечки, накалявшие до предела. Ведь неизвестно было, у кого всё-таки получится выстрелить.       — За тем, чтобы ты это знала, — Тарталья говорил строго, что совсем на него не было похоже.       А затем встал из-за стола со своей тарелкой и, отнеся её в раковину, не ушёл, как обычно, а включил кран. Чтобы помыть посуду.       Арлекин прекрасно знала. Вот только заботой со стороны Тартальи такое обличение почему-то не показалось. Арлекин, скорее, походила на котёнка, которого, взяв за шкирку, ткнули носом в его же экскременты.       — Я тебя прекрасно понимаю, — завёл шарманку Тарталья, умывая посуду, — У меня тоже все мелкие, а родичи с утра до ночи раньше впахивали. А я со своими братьями и сестрой возился так же: убери, помой, пожрать приготовь. Всем раздай перчатки с шапками и шарфами, потому что холодно, или бегай вокруг кровати с больным ребёнком, потому что у него температура под сорок. В этом мы с тобой, считай, не отличаемся. Но знаешь что? Твои родные — это твои родные, они тебя любят и ценят. А вот эти паразиты ебучие, которые в комнате прохлаждаются, — он кивнул на стену, как раз от той самой комнаты ограждающую, — Они нихера твой труд не ценят. Ладно, Синьора белоручка, росла как принцесса. Но она и то может за собой тарелку помыть и по стенке ходит, чтобы полы влажные не пачкать. А остальным поебать. То Панталоне в ботинках потопчется, то Коломбина повсюду вещи разбросает. Про Скарамуша я промолчу, потому что сильно заводиться не хочется.       Тарталья вытер руки полотенцем и бережно протёр раковину. Арлекин, если честно, удивилась. Потому что всех мужчин считала неспособными к делам домашним.       — Так что иди-ка приляг и поспи. Отдохни, книжку почитай. И забей болт на этих… — он хотел было ядом плюнуть, но сдержался, раздражённо выдохнув. — Пускай сами себе думают. Я понимаю, что ты хочешь позаботиться. Но когда заботу не уважают, это уже в прислуживание какое-то превращается.       Тарталью хотелось послать. Значит, действительно правда глаза режет. Поэтому Арлекин ушла молча, хлопнув дверью. Тарталья, глядя на закрытую дверь, чувствовал, как хлопок звенел в ушах. И, тяжело вздохнув, пожал плечами.       Проблема была в том, что Арлекин не умела принимать заботу в свою сторону. И помощь Тартальи не признавала, а терпела. Терпение у неё оказалось непрочное. И вскоре более-менее спокойную атмосферу совместного проживания стали нарушать скандалы. Арлекин стала воспринимать Тарталью как соперника, потому что в моменты отдыха и безделья чувствовала себя бесполезной. А Тарталья не мог смотреть на то, как она, уставшая, готовит еду, моет полы и посуду. И как после уборки всё стремительно засорялось снова не потому что людей в одной квартире проживало несколько, а потому что следить за порядком они не умели.       Тарталья не смог долго терпеть к себе такое отношение. Да и Арлекин на удивление нашла в себе силы объясниться. У них оставался последний год совместного времяпровождения — в Мондштадте. По приезде сюда Тарталья принял решение жить отдельно.       А глаза и правда открываются, видимо, когда всё увидишь сам. Несколько раз понаблюдав за тем, как кто-то беспардонно шёл по мокрому полу, у Арлекин опустились руки. Когда, перемыв гору посуды, она видела ещё одну подброшенную грязную тарелку в раковине — тоже. В конце концов она прекратила постоянно убирать за всеми. А перед Тартальей, который изначально об этом говорил, было попросту стыдно.       И всё же Арлекин не могла полностью наплевать на своих сожителей. Но слова Коломбины, пускай и сказанные ею в нетрезвом состоянии, ударили её под дых. Удар оказался контрольным.       И сейчас, когда она слышала откровенные стоны, сбитое дыхание и скрип кровати, по щекам потекли слёзы. И как бы она ни пыталась их сдержать, в этот раз они почему-то были сильнее неё.       Паршивее стало от того, что Синьора стала поглаживать ее плечи — видимо, проснулась, возможно, потому что услышала всхлипы. Арлекин не любила плакать, особенно при ком-то, потому что считала свои слёзы признаком слабости.       — Арлеки-и-ин… — жалобно протянула Синьора, поднимаясь.       Она села поудобнее и осторожно притянула Арлекину к себе. Арлекин на удивление подчинилась, совсем как тряпичная кукла. И прижалась к Синьоре, зарыдав ещё сильнее.       — Что случилось? — Синьора стала гладить её по голове.       Да и она знала, что случилось. За три года жизни под одной крышей с такими лицемерами действительно устанешь. Сейчас выходили её годами копленные эмоции. Вот только зачем было их носить в себе? Или в этот последний год яд в крови её подчинённых был на пике воздействия на неё.       — Я не знаю… Я устала! — пролепетала Арлекин сквозь слёзы. — Скарамуш от рук отбился. Панталоне баб ебёт налево-направо, ещё и к Коломбине лезет. Да и Коломбина сама… плевок такой в меня… Да ещё и Тарталью все вместе унижают. Я устала это слушать и видеть, устала!       — Я тоже их ненавижу, — Синьора угрюмо кивнула.       — За Тарталью особенно обидно… — немного успокоившись, пробормотала Арлекин. — Я только недавно поняла, сколько он для меня сделал от чистого сердца, и что ему в ответ делала я…       — Поверь, он всё понимает, — Синьора улыбнулась. — И поэтому никогда зла на тебя не держал. Да и к тому же он всегда хорошо говорит о тебе за глаза. И интересуется твоим самочувствием.       Губы Арлекины на миг тронула радостная улыбка. И она, выдохнув, хоть и совсем немного, но успокоилась.       — Я понимаю. И я тоже очень признательна ему за всё. Просто обидно, когда другие этого не видят. Когда Панталоне видит в нём только безрассудного долбоёба и педика, а Скарамуш вообще утверждает, что он всех нас вниз тянет!       — Ну, с Панталоне понятно всё, у него давно в башке сперма вместо мозга. А Скарамуш никогда не говорил ничего хорошего о других. Считает, что все вокруг мрази, один он молодец. Неполноценный урод с низкой самооценкой и комплексом бога. Нечего его даже слушать. Он всех ненавидит. Даже мамашу свою, а она у него одна! — Синьора тяжело вздохнула. — Слава архонтам, он от нас уйдёт…       — Ну и твари. Оба, — Арлекин шмыгнула носом.       Она мягко отстранилась от Синьоры и вытерла влажные дорожки от слёз. Повисла немая пауза.       За стеной всё ещё слышались стоны и хрипы. И слушать это было невыносимо. Но Арлекин и Синьора старались навести порядок в мыслях. Обдумать сказанное и услышанное.       — Теперь я точно поняла, почему Тарталью ненавидят, — Арлекин прочистила горло. — Потому что он простой человек. Искренний, настоящий, такой какой есть. Потому что красота в простоте… а мы все уроды. Уроды по своей природе ущербны. Они не способны понять и принять красоту и поэтому ненавидят её.       Тарталья ведь в отличие от некоторых из нас не брезгует обществом иностранцев, с удовольствием заводит друзей и заботится о каждом из них. У него ж в каждом уголке Тейвата какой-нибудь друг найдётся. Он общается со всеми на равных. Он всегда поможет. И за его этим высоким статусом, деньгами и прочим всё ещё стоит тот самый простой парень из деревни Морепесок. И он не стесняется этого.       Да, он любит паясничать. Но сильно он никогда не переусердствует. И корону на своей голове он никогда не носил. Помню, сказал однажды: «Чем корона тяжелее, тем больше шансов споткнуться и упасть. А падать всегда больно». Всегда говорил, что деньги и статус можно потерять в любой момент. А человечность ты никогда не потеряешь. И если ты человечен, то перед тобой все дороги открыты, и неважно, кто ты такой и сколько у тебя денег в кошельке.       — Ну и в чём он не прав… — задумчиво ответила Синьора риторическим вопросом.       За стеной послышался блаженный хриплый стон. Арлекина брезгливо поморщилась.       — Мерзость, — процедила Синьора сквозь зубы.       — Я пыталась её спасти, — удручённо пробормотала Арлекин. — Но, наверное, надо было раньше.       — Влюблённого человека спасёт только он сам, милая, — Синьора приобняла её за плечо. — Когда его розовые очки разобьются о суровую реальность.       Арлекин задумчиво кивнула, соглашаясь.       — Но Панталоне реально мудак. Потому что как всегда мутил с несколькими бабами, а ему всё мало. Решил сломать психику ребёнку. И разрушить понимание любви просто в прах, — Синьора всплеснула свободной рукой.       — Я разговаривала с той девушкой, с которой Панталоне встречался здесь, — Арлекин нервно улыбнулась. — И могу с уверенностью сказать, что вот они стоят друг друга.       Синьора заинтересованно посмотрела на Арлекину. И она с натянутой улыбкой пояснила:       — Пиздабол и шмара образовалась пара. Каждый в своём роде спекулянт. Синьора рассмеялась.       — И что же она?       — Ну, начну с её белой куртки. Больно она похожа на нашу, — замечание прозвучало слегка возмущённо. — Не хочу даже знать, откуда она у неё. Про одежду молчу, просто уже интересно, когда девки с Ли Юэ в нижнем белье ходить начнут. Да и меня бесят дерзкие и наглые девушки. Толкового диалога у нас не вышло. Потому что мадам стала сильно фамильярничать. И в разговоре ставила себя выше меня, хотя мы, считай, были незнакомы. На самом деле мне просто хотелось посмотреть на неё, не более. Я осталась недовольна. Но удовлетворена. Типа гештальт закрыла, знаешь.       — Знаю, — кивнула Синьора.       — Поскорее бы уже домой, — Арлекин устало вздохнула и завалилась на плечо Синьоре.       — И не говори, — Синьора в ответ опечаленно кивнула.       В повисшей тишине послышался шорох закрывающейся входной двери — постоянный сквозняк в Мондштадте был тем ещё стукачом.       Несмотря на то, что думать было нечего, потому что всё было налицо — не верилось. Всё равно не верилось, невозможно же быть настолько безнравственным человеком…       Арлекин и Синьора переглянулись. И, не сговариваясь, одновременно тихо вскочили с дивана и вышли в коридор.       Рассмотреть прихожую в кромешной темноте было нереальной задачей. Поэтому пришлось идти сразу к месту происшествия — тем более дверь в комнату Коломбины была приоткрыта.       Арлекин заглянула в щель. Лунный свет плохо просачивался сквозь шторы, но его было достаточно, чтобы рассмотреть кровать, на которой спала Коломбина.       Коломбина лежала растрёпанная с неприлично задранной ночной рубахой, обнимая ногой скомканное одеяло.

***

      Повезло, что Мондштадт стал последним городом, в котором маленькая группировка под предводительством Арлекины провела год как в командировке. В целом, такое кочевание по городам и так сильно утомило, но Мондштадт стал в своём роде особенным.       Город свободы под стать своему званию заставил всех расслабиться. И все, наконец, сняли маски, показав свои истинные личности.       Коломбина после ночи, проведённой с Панталоне, стала совсем другим человеком. И помощь с поддержкой со стороны не принимала совсем — считала это вмешательством в личную жизнь и гиперопекой. Пары ссор хватило, чтобы просто начать игнорировать даже её присутствие.       Панталоне больше не навещал троицу в лице Арлекины, Синьоры и Коломбины. Хотя это было даже к лучшему. Никто не хотел его видеть и сохранялись хоть какие-то остатки нервной системы, позволяя хотя бы уже просто дожить до дня вылета.       Скарамуш так же, как Тарталья и Панталоне жил отдельно. Но его дрянного общества с лихвой хватало в школе. Он в открытую срывался на свою мать в телефонных разговорах. И Арлекин с Синьорой, каждый раз в такие моменты отрешённо переглядываясь, понимали, что отродясь не слышали столько отвратительных слов. Тем более в адрес родного человека.       Как будто Арлекин не понимала, куда вступала. Не нужно было ожидать дружелюбия и понимания от людей, что с порога были тебе конкурентами и соперниками. Она мало что знала о «Фатуи» при вступлении кроме того, что здесь сможет исполнить свою мечту. И хотя большего ей и не надо было, неприятный осадок от постоянного лицемерия снова взрастил в ней отчуждённость и недоверие к людям. Впрочем, уже этим летом она сможет продолжить свой путь в одиночестве, и никто не сможет ей помешать.       И всё же не всё было так плохо. Синьора приятно удивила — если раньше казалось, что она совсем ничего не умеет из бытовых дел, то именно в Мондштадте она помогала Арлекине с уборкой. И в принципе просто всегда была рядом. Была самой надёжной поддержкой и опорой. Может, именно чувство признательности всё-таки вынудило Арлекину признаться ей в чувствах. Синьора ей и правда давно нравилась: она была умной, исполнительной и расчётливой. Эти качества Арлекин ценила в каждом человеке. Но помимо этого Синьора оказалась на удивление ещё и просто добрым и понимающим человеком. А в Мондштадте все её положительные качества раскрылись ещё лучше. Вера в человечество всё-таки не была бесследно утеряна.       Видимо, свобода — заразная болезнь. Потому что спустя годы постоянного напряжения и тревоги, в Мондштадте Арлекин практически забыла о них и смогла немного переосмыслить себя. Поняла, что перевоспитывать взрослого человека бессмысленно, да и не получится. И хотя ошибки прошлого не исправишь, их можно учесть, чтобы не наткнуться на те же грабли в будущем. Она точно знала, что из этого города выйдет совсем другим человеком.       Но особенно Арлекину поразил Тарталья. Было заметно, что этот город оказал на него большое влияние, хоть Тарталья присоединился к ним совсем недавно и бывал вместе с ними до этого лишь в двух городах. Арлекине примелькалось услышать, как о нём говорят за глаза. Однажды она подслушала воодушевлённый рассказ какой-то девушки о том, как Тарталья защитил её от нападок Скарамуша. И от того, с какой теплотой эта девушка говорила о нём, Арлекину пробирала гордость за Тарталью.       Из самого примечательного были восхищённые речи о том, что Тарталья не такой, как остальные его соотечественники. И про себя охотно с этим соглашалась. Ведь зачастую остальные заботились только о себе: прошли бы мимо человека в беде, смотрели на всех свысока и разговаривали надменно, одним только тоном в голосе ставя огромную стену между собой и собеседником.       Да что там с другими. Это не так страшно, как то, что и со своими обычно обходились так же. А если кто-то и помогал, то всегда не просто так и не от чистого сердца.       От мыслей о том, что многие люди из Снежной лицемерные и эгоистичные, Арлекине становилось паршиво. И всё же ей было интересно не только то, как Тарталья вырос совсем другим, но и почему он всегда позитивно отзывался о своей стране и о людях, живущих в ней.       Ответ, однако, был прост как дважды два: человека определяет его окружение. Арлекин немного знала о семье Тартальи, но знала, с каким трепетом он относится к своим братьям и сестре, и к родителям. Она замечала в его кошельке фотокарточку с его семьёй. У них были такие же простые приветливые лица и, кажется, все они тоже были добрыми, поэтому Тарталья вырос таким хорошим человеком.       Арлекин хорошо знала о том, что маленькие дети набирают опыт общения исходя из наблюдения за теми, с кем они находятся рядом. Поэтому могла сделать вывод, что у Тартальи дружная семья. В Сумеру и в Ли Юэ, когда они жили все вместе, Тарталья нередко звонил домой и часами разговаривал с младшими и родителями, говорил, как сильно скучает и рассказывал интересные истории, которые происходили с ним в течение дня. Из каждого города он уезжал с подарками для всей семьи, всегда внимательно подбирал их и с предельной аккуратностью складывал в чемодан, даже если подарки не были хрупкими. Наблюдая за этим, она не могла не улыбнуться.       Тома и Кэйа приехали в аэропорт, чтобы попрощаться с Тартальей. Арлекине это говорило о многом. О том, что Тарталья стал им дорогим другом. И о том, что они будут скучать.       Арлекин думала, Тарталью придушат в объятьях. Тома и Кэйа, окружив его, действительно будто намертво вцепились. Она видела, как они едва ли не поднимали его на руки.       — Желаю тебе исполнения твоей главной мечты, Тома, — Тарталья крепко обнял его и похлопал по спине.       — И я тебе желаю исполнения всех твоих желаний, — Тома довольно зажмурился, осторожно погладив Тарталью по спине. — И успехов в работе!       — Спасибо… — растроганно ответил Тарталья, широко улыбнувшись.       Они нехотя оторвались друг от друга. Потому что и Тома, и Тарталья сильно привязывались к людям. И Тарталья невольно вспомнил, как с таким же трудом прощался и с другими своими друзьями из других стран.       Тарталья подошёл к Кэйе. А Тома тихо отошёл к Арлекине и Синьоре. Они с замиранием сердца смотрели на то, как Тарталья стоит напротив Кэйи и говорит ему что-то. Кэйа отвечал ему, улыбаясь, и взял за руку.       Он плавно переместил свою руку на предплечье Тартальи и, оглаживая, поднял её к плечу. Улыбки на их лицах, кажется, стали горше. Синьора, чувствуя, как сердце болезненно сжимается, схватила Арлекину за руку. Арлекин улыбнулась. И мягко её огладила, успокаивая.       Тома взволнованно сложил свои руки в замок. И с силой сжал, когда Кэйа и Тарталья потянулись друг к другу.       Они поцеловались мягко, осторожно. Так, будто если бы кто-то из них стал бы напирать с большей страстью, они бы растворились, словно всегда были иллюзией.       Они разомкнули поцелуй. Посмотрели друг другу в глаза. Тома, наблюдавший за ними, был готов закричать или и вовсе разрыдаться. В этот момент Синьора положила ладонь ему на плечо. И приободряюще похлопала.       Тарталья с Кэйей склонились друг к другу снова. Но в этот раз поцеловались жадно и ненасытно, кажется, поняв, наконец, что они расстаются. Они прижались друг к другу, стискивая в объятьях. Кэйа едва ли не душил Тарталью.       Казалось, они стояли так вечность, не давая друг другу передышки. Но Кэйа вдруг испуганно отстранился. Взволнованно посмотрел на Тарталью, что-то ему сказал. И, обхватив его лицо ладонями, огладил его.       Тома от переполняющего его волнения пошатнулся. Но Синьора крепко сжала его плечо. И затем приобняла.       Тарталья уткнулся носом Кэйе в плечо. Кажется, плакал. Кэйа заботливо гладил его по спине. И что-то нашёптывал на ухо.       Спустя долгих пару минут Тарталья поднял голову. И они с Кэйей снова обменялись парой слов. Улыбнулись друг другу. Кэйа приложил свои холодные ладони к горячим щекам Тартальи. И, встав на носочки, поцеловал в лоб.       Они взяли друг друга за руки и подошли к Томе, Синьоре и Арлекине. Кэйа обнял и их тоже.       — У меня есть кое-что для вас, — Синьора улыбнулась Кэйе и Томе и, открыв свою небольшую сумку, принялась что-то искать.       Вскоре она вытащила две маленьких застеклённых коробочки с брошками в виде бабочек. Выглядели они очень необычно, не такие, какие обычно встречаются в природе: их остроконечные красные крылышки напоминали языки пламени — такая поразительно тонкая работа мастера — Кэйа и Тома внутри себя распереживались, что не смогут их носить, боясь сломать.       — Пламенная бабочка, своеобразный символ нашей Синьоры, — прокомментировала Арлекин. — Всего у неё таких восемь, и дарит она их только тем, кто особенно ей понравился. Короче, считайте, вас пометили, — она усмехнулась.       — Пометили? — Синьора непонимающе нахмурилась. — Звучит очень грубо!       Она перевела взгляд на Кэйю и Тому, улыбнувшись им.       — Я бы сказала, что это просто подарок на память. Вы очень интересные личности и благодаря вам, наверное, теплится всё-таки какой-то остаток любви к Мондштадту в моём сердце. Спасибо вам!       Её улыбка стала вдруг смущённой, но оттого она выглядела только милее.       — И вам спасибо! — Тома, отличающийся особой любовью к родному городу, очень воодушевился. — Мы благодаря вам перестали… стесняться людей из Снежной…       Синьора и Арлекин по-доброму усмехнулись. Им было приятно быть достойным примером хороших людей среди тех, кого обычно считали плохими.       Только Тарталья остался самим собой. Улыбнулся. А от улыбки повеяло чем-то таким родным и тёплым — Кэйа невольно провёл параллель между улыбкой Тартальи и Дилюка, потому что сейчас различий между ними практически не было. Возможно, это из-за того, что Тарталья сам был старшим братом в своей семье…       — Не бойтесь людей, которые ничем кроме национальности от вас не отличаются. Они такие же люди как и вы. А здесь они, тем более, в гостях. Позволив гостю наводить свои порядки в вашем доме, вы обречёте его на беспорядок. Вы должны смело отвечать на выходки иностранцев, чтобы они помнили, что находятся не дома. Ну и кто здесь главный, соответственно, тоже.       Тома с Кэйей в ответ улыбнулись, покорно кивая. А Синьора с Арлекиной всё ещё приятно удивлялись таким словам Тартальи. Жаль, что он редко говорил такое раньше — ведь нередко в устранении ссор так нужна была чья-то умная мысль! Но ссоры, видимо, ослепляли так сильно, что умных мыслей среди этого хаоса было не видать. Да и Тарталья в них почти никогда не участвовал и не поддерживал — кажется, это и было самым разумным поступком.       — Да, — Арлекин кивнула и слегка улыбнулась, — Не позволяйте всяким наглецам властвовать над собой и будет вам счастье.       Они обнялись все вместе, впятером. И, разомкнув объятья, с какой-то необъяснимой радостью посмотрели друг на друга ещё раз. На прощание.       — Если честно, мы будем скучать, — Арлекин, несмотря на серьёзный вид и скрещенные на груди руки, улыбалась. — Мне кажется, я растаяла здесь, — она с наигранным разочарованием мотнула головой. — А говорят ещё, что Фонтейн самый романтичный город…       — Понятие романтики у каждого своё, — несмотря на то, что Кэйа улыбнулся, в голосе явно просочилась ревность.       И правда, в Мондштадте больше знали о любви, веселее отмечали Праздник ветряных цветов, и сами мондштадтцы были куда романтичнее фонтейнцев. Мондштадт явно больше заслужил звание романтичного города, в то время как Фонтейн был и остаётся больше зацикленным на стремлении к справедливости и жизни по закону. До великой философии любви жителям явно не было никакого дела, однако для привлечения туристов они придумали множество легенд о любви, которые нагло украли у фольклора Мондштадта.       Кэйе, правда, не хотелось всё это высказывать… Иначе он бы и себя расстроил, и остальных.       — У нас скоро вылет, надо поторопиться! — взволнованно предупредила Синьора, глядя в экран телефона. — Уверена, мы ещё увидимся!       Она мило улыбнулась Кэйе и Томе на прощание. Арлекин с такой же улыбкой кивнула. И они пошли в сторону улицы, ближе к самолётам.       А Тарталья всё никак не мог насмотреться, запомнить. Он бы никогда в жизни не подумал, что ему будет настолько тяжело расставаться с кем-то. За этот год он провёл очень много времени с Томой и Кэйей, они стали ему почти как родные. А с родными очень тяжело расставаться — Тарталья прекрасно знал это, потому что долгими месяцами не видел свою семью и всегда очень сильно по ним скучал.       — Не смотри так печально, — Кэйа улыбнулся, но едва ли сам не через боль это сделал. — Ты от нас точно не отвяжешься! Так что ещё встретимся!       Тома закивал головой, охотно соглашаясь с Кэйей.       В порыве эмоций они обнялись снова.       — Тогда не прощаемся, — Тарталья с надеждой улыбнулся.       — Не прощаемся, — с уверенностью подтвердил Кэйа.       Тарталья отстранился от Кэйи с Томой и кивнул. Хотя, скорее, поклонился. В благодарность за неугасаемую веру.       Напоследок он ухватился за руку Кэйи. Мягко огладив пальцы, отпустил всё же нехотя.       И отрешённо пошёл в сторону выхода.       Тома с Кэйей печально вздохнули. Но Тома приободряюще похлопал Кэйю по плечу.       Кэйа посмотрел в сторону, в панорамное окно. Наверное, сама судьба велела. Ведь у окна с другой стороны стоял Тарталья и, улыбаясь, подзывал к себе рукой.       Кэйа с Томой спешно подбежали к окну. Но Тома и представить себе не мог, что станет свидетелем такого поистине очаровательного безумства…       Тарталья встал напротив Кэйи и потянулся к стеклу. Кэйа улыбнулся — понял, что он собирается сделать, и потянулся к нему взаимно. Они прислонились губами к стеклу, словно целуясь. И, отстранившись, смущённо улыбнулись друг другу.       На окне остался запотевший след. Тома видел, как Тарталья и Кэйа, уже не сговариваясь, потянулись к нему одновременно. Его лицо озарила воистину очарованная улыбка — из-под их пальцев вырисовывалось небольшое сердечко. А Тарталья с Кэйей не переставали улыбаться друг другу.       Они обменялись воздушными поцелуями. И только после этого Тарталья поспешил к своим товарищам.       Кэйа продолжал смотреть ему вслед всё с той же влюблённой улыбкой. Он ни капли не сомневался — ещё одна встреча уж точно предначертана им судьбой. Он прекрасно помнил слова Моны: «Для вас не будет преград. А расстояние позволит вашим чувствам обрести новое дыхание, когда вы встретитесь снова».       Мона никогда не ошибалась — Кэйа дружил с ней давно, и она не раз предсказывала ему будущее. Все её предсказания сбывались с необыкновенной точностью. Поэтому Кэйа охотно ей верил.       Тома приобнял его. Кэйа дёрнул уголками губ вместо улыбки. И, запрокинув голову, глубоко вздохнул.       Он приподнял повязку, открыв глаз. И первая слеза покаталась именно из правого.       Почувствовав это, Кэйа улыбнулся.