Настоящая жизнь начнется завтра

Этот городок я никогда не любил. Сидя у окна, я курил, глядя на улицу и прохожих сквозь облачко дыма: улететь бы вместе с ним и раствориться вдали. Если бы одной сигареты было достаточно для осуществления этого желания… Поддавшись вечерней тоске, всякий раз неизбежно опускавшейся на город с заходом солнца, я пытался вспомнить хоть один эпизод, который мне хотелось бы сохранить в памяти, за который я держался бы и который был бы готов пронести в себе через годы. В те моменты, что я позволял себе рефлексировать, перед внутренним взором проносились череда однообразных дней, недель, месяцев и лет, безликие люди, пустые разговоры и бессмысленная жизнь. Я не понимал, что значит быть самим собой, и полагал, что никто вокруг меня этого не знает. Словно всё здесь происходит исключительно по инерции; словно это городок в табакерке, пружины, валики, шестеренки — и ни души. Интересно, каково это — жить настоящей жизнью? Где она, эта настоящая жизнь? Должно быть, в шаге отсюда. Вот только ноги словно бетоном залили. Я мечтал уехать подальше отсюда, прочь из этого захолустного городка, где всё так однообразно и где все одинаково механические, куда-то, где стучит неспящее сердце города, большого, динамичного, реального. Где можно начать жизнь заново и стать кем угодно. Даже собой. Что мешало сделать это раньше — как всегда, целый ряд причин для таких, как я. Я ведь вырос в этом городке, пропитавшись его атмосферой. Сделать решающий шаг и перевернуть свою жизнь? Кажется, местным легче умереть, чем что-то изменить. Оставалось надеяться, что я недостаточно долго живу на свете, чтобы стать лежачим камнем отныне и навеки. Отговорок много — но разве причин улететь с ветром перемен не меньше? В этом городе у меня престарелый отец, в доме на самой окраине, нашем родовом гнезде. Мать давно умерла. Я единственный сын. Не то чтобы он не мог прожить без моих регулярных визитов — он всю жизнь занимался сельским хозяйством, в отличие от меня, — но у меня была удобная отговорка, чтобы не впускать перемены в свой мир. Соседям всё тоже казалось логичным: где родился, там и пригодился. Вот только я всё никак не пригождался, зато, словно на поводке у них, оставался в городке и влачил свое жалкое существование. Нелепый мир, скучная работа, механические люди и полное отсутствие перспектив. Развлечений здесь не было никаких. Поэтому единственным способом развеяться для меня был секс. Случалось это не так уж часто — что тоже весьма досадно, когда ты еще даже до среднего возраста не дотянул, — но когда случалось, я отрывался по полной. Я уже отчаялся мечтать о постоянном партнере — если здесь и был кто-то моей ориентации, то жил так же, как и я — вечно притворяясь. А с такими же, как я, мне не хотелось быть вместе. Поэтому я выбирался на свидания в соседний город — не такой захолустный, как наш, но и достаточно близкий, в автомобильной доступности. Всякий раз летать в столицу за разовым сексом было бы дорого и неразумно; если уж лететь, то навсегда. А навсегда я всё никак не мог собраться, хотя годы пролетали один за другим. У моих случайных партнеров были такие же цели, как у меня: они искали быстрого развлечения, утомленные своей скучной, ненастоящей жизнью. Бурные ночи отвлекают от безрадостных мыслей, вот только на следующий день поневоле задумываешься о том, как классно было бы проводить такие ночи, не оглядываясь по сторонам. Даже если у тебя нет постоянного партнера. Не ездить за сексом в другой город, где тебя мало кто знает. Не ходить с так называемыми друзьями на тусовки с девушками, которые мало тебя интересуют. Жить нормальной жизнью в нормальном городе — разве я так многого хотел? Впрочем, с недавних пор меня не покидало ощущение, что последняя капля близка. Я ни за что не хотел состариться здесь, как мой отец. В конце концов, жизнь дается только один раз, и многие годы этой жизни уже потрачены впустую. Никогда не подумал бы, что в унылом городишке мне доведется засвидетельствовать вспышку яркого чистого света. Этого паренька я знал пару лет, с тех пор, как съехал из родительского дома. К моменту событий он учился в выпускном классе. Красивый. Живой. Яркий. Динамичный. И все бегал по городу с фотоаппаратом наперевес, а я глядел на него из окна. Сначала я просто наблюдал за ним. Потом он заметил — и заинтересованно посмотрел на меня; я понимал, что ему хочется меня сфотографировать (он, кажется, уже полгорода заснял на свою камеру), но он стесняется сделать это без спросу. И я сам заговорил с ним, предложив похвастаться фотографиями. Парнишка оказался на удивление общительным и открытым: показывал свои работы с удовольствием, а я с удовольствием их разглядывал. Во-первых, потому что у него действительно здорово получалось: на его фотографиях модели, простые жители нашего городка, казались лучше, чем в реальной жизни. Увидел бы их в журнале — посчитал бы за интересных людей… Во-вторых, приятно было сидеть рядом с ним, слушать его голос и любоваться им. У мальчика волосы были светлые и мягкие, а глаза — серые. И он показался мне еще привлекательнее, чем на первый взгляд. Мальчик зачастил ко мне. У него появлялось все больше новых фотографий, и я был рад, что он хочет делиться ими со мной. И когда он, наконец, решился попросить меня позировать, я с удовольствием согласился; он смотрел серьезно, прямо как профессионал, а я не мог не улыбаться ему. Тогда он улыбался мне в ответ и щелкал камерой. Лицо. По пояс. В полный рост. Дома и во дворе. Чаще дома. Ему нравились мои позы — а я сам себе дивился: делаю карьеру модели у одного мальчишки. Потому что мне нравилось, какими становились его глаза при взгляде на меня. Этот взгляд я чувствовал и через объектив. Особенно когда снимал футболку. Потом мы сидели рядом, я обнимал его за плечи, по-юношески хрупкие, а он демонстрировал мне результат своих усилий. У него были очень красивые руки и изящные пальцы. Я хотел, чтобы он прикоснулся ко мне. Я хотел его. Когда я спросил, есть ли у него девушка, он улыбнулся и покачал головой, не глядя мне в глаза. Сложно было бороться с желанием истолковать все это в свою пользу. Он подливал масла в огонь, доверив мне свою историю: отец не одобрял его увлечения фотографией, которое он хотел сделать своей профессией. Господи… этот город душит любые настоящие желания. Я его понимал. Я ему сочувствовал. Мне хотелось обнять его и утешить. Хотелось, чтобы со мной он позабыл обо всем. Не делай такие грустные глаза, думал я; мне еще сильнее захочется целовать тебя. А он рассматривал фотографии и с восхищением говорил, как я здорово получаюсь и что это его лучшие снимки, а потом глядел мне в глаза и добавлял, что я красивый, как модель. Это было слишком. Каждый раз, отпуская его, я сжимал кулаки: такого, как ты, я здесь еще не встречал. Ты не должен тут быть. Но… наверное, и у тебя такая судьба. Первое мое воспоминание из этого города, которое мне захотелось удержать в памяти навсегда, — тот день, когда он сделал первый шаг. Ясное небо, солнце, мы с ним у окна, щелчки, блеск серых глаз, лучи в его волосах… А потом он отложил камеру и сказал еще раз, какой я красивый. Так серьезно сказал. И добавил, что ему стоит стать профессионалом хотя бы из-за меня — чтобы фотографировать меня всегда. Я попытался отшутиться, но он оставался серьезным: мол, если бы не я, его жизнь была бы в десять раз тусклее. Что я яркий, как солнце, такой же теплый и добрый. Что он любит меня больше всех. Сказал — и сам испугался. А взгляд не отвел. Этого мне хватило: я сгреб его в охапку и начал жадно целовать его отзывчивые губы. Делать то, что мне всегда хотелось сделать. Он ни разу не отстранился, отвечал так, будто всю жизнь этого ждал. Я понял: на самом деле ждал. Этот чертовски привлекательный, милый, честный, энергичный и целеустремленный мальчишка не мог дождаться, когда я сделаю его своим. Это срывало мне крышу. В тот день я сделал его своим, и мне было хорошо, как никогда раньше. Он оказался неопытным — я стал его первым, — но таким страстным, что у меня тотчас отбило желание ездить куда-то на охоту за другими мужчинами. В постели со мной он был таким же открытым, откровенным и ярким — и это сводило с ума. Я чувствовал себя его единственным. Меня искренне любили, а это многого стоило, пусть даже он был наивным мальчиком, ничего не знающим о жизни. У меня впервые за все эти годы появился любовник. Юный. Невинный. Полный надежд. По уши в меня влюбленный. Мы встречались у меня и, разумеется, никто ничего не подозревал. Он вдыхал в меня жизнь. С ним я чувствовал себя так, как уже и не надеялся в здешних краях. С ним было удивительно легко. Он не носил масок… Пока не носил, с горечью думал я, глядя в его счастливые глаза, обнимая его. Скоро ему предстояло научиться. Его тренировки уже начинались, как только он покидал мой дом: первая большая тайна, которую он никому никогда не раскроет. Тогда я был в этом уверен — и мне было жаль его: он и впрямь слишком хорош для этого города. Но что он мог сделать? И не такие покорялись течению потока. А пока он искренне улыбался — и я был счастлив за него, пусть на краткие мгновения. Я и сам не заметил, как постепенно начал раскрываться перед ним — чем еще я мог отплатить за его честность? Когда мы говорили о будущем, он бредил фотографией, профессией мечты, я же хотел только одного: уехать отсюда. И когда свершилось чудо и я получил положительный отзыв на резюме от столичной компании, у меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Вот оно. Если я не сделаю этого сейчас, думал я, второго такого шанса может и не представиться. Очень удобно, просто чрезвычайно, даже для местных жителей, отца и соседей: еду зарабатывать деньги в большой город. Логично? Вполне. Но первым, кто узнал, был он. Я не мог таить это от него. Услышав об этом, мальчик не мог скрыть ни радости, ни печали: да, он искренне радовался за меня — потому что уже сейчас чувствовал удушающий воздух этого города; и да, он грустил, потому что любил меня и не хотел со мной расставаться. Его первая любовь. Человек, которому он доверял больше всего. Мне было одновременно отрадно и тяжело от осознания того, кем я для него являюсь. Он был потрясающим — хотя всего лишь мальчишкой. Но когда он, купаясь в моих ласках, шептал мне, как ему будет одиноко без меня и как ему тоже хотелось бы поехать в большой город, чтобы всерьез заняться своим любимым делом, я, в тот момент не в силах противостоять своим чувствам, горячо поцеловал его и предложил поехать со мной. Чистейшей воды безумие. Но страсти всегда безумны. А он словно засиял, услышав мои слова. Словно все было в порядке. Словно на нашем пути не было ни одного препятствия. Словно он не был выпускником, не жил с родителями, не зависел от них целиком и полностью, не витал в облаках… Словно он был серьезным взрослым человеком, выросшим в другой обстановке, способный с легкостью принимать трудные решения и реализовывать их. Но ведь все было совсем не так. Я и то не мог позволить себе такого. Интервью было назначено на июль, когда все кандидаты должны были приехать в офис компании. До июля хватало времени. Я успел сообщить отцу, немного поспорить с ним, отец успел сообщить соседям, они, в свою очередь, обсудить мой планируемый поступок… Как иначе. В этом городе — никак. А еще мне хватало времени с кажущейся беспечностью наслаждаться любовью. Подходил день выпускного, и с каждым разом блеск в его глазах становился все ярче — мальчик был счастлив: несмотря на мнение строгого отца, он все равно был полон решимости следовать зову своего сердца и заниматься тем, чем хочет. Я жалел его: как ты планируешь это сделать? Не ты первый, не ты последний. Отправят тебя, куда посчитают нужным, и будешь изучать то, что отец для тебя запланировал. Ну, а фотография останется твоим красивым хобби до тех пор, пока рутина не поглотит и его. Но сказать ему об этом я ни за что не смог бы. Не в ту весну его юности. Пусть несколько месяцев, но он должен быть счастлив; я хотел, чтобы в моих объятиях он мог себе позволить оставаться беззаботным. Чтобы печальные мысли не отвлекали его от горячих поцелуев. Чтобы в его страстном шепоте не было ни нотки тревоги — только любовь ко мне. Теперь понимаю, что вел себя, как ужасный эгоист — но когда я видел его, то не мог больше думать ни о чем другом. Он делился со мной всем, потому что я всегда готов был выслушать его и морально поддержать. Я был единственным, кто заслуживал его доверия… И одним из многих, кто его предал. После случившегося у меня ни за что не хватило бы смелости вновь взглянуть ему в глаза — потому что в моей памяти он навсегда останется тем честным и наивным мальчиком, чувства которого были такими чистыми. В те дни, когда я видел его, я не думал о будущем — да и не хотел. Мне было слишком хорошо, чтобы предаваться печали. Это я оставлял себе одному. Поэтому я так хотел с ним встретиться — всякий раз, с нетерпением, как подросток. Поэтому я первым хотел поздравить его с выпускным, глядя в горящие глаза. Я сам пришел к нему — это бывало очень редко, и только когда он оставался один дома. Тот день должен был стать для него особенным. И стал. Он с порога бросился мне на шею, не успев переодеться, в школьной форме и простой белой рубашке, пуговицы которой я так любил расстегивать. Обнимая меня, он говорил, что теперь точно сможет стать самостоятельным, выбирая занятие себе по душе, искренне веря, что перед ним открыты все границы. Господи, я тоже был таким наивным? Мне стало грустно — поэтому я поцеловал его. Его поцелуи всегда прогоняли грусть, как и любые другие чувства, кроме одного. Конечно, я не подозревал, что этот поцелуй станет нашим последним. До тех пор, пока в дом не вошел его отец. Столько времени уже прошло, а до сих пор воспоминания об этом моменте смазаны: да, я был взрослым человеком — но шок испытал не меньший, чем он. Если не больший. У него — только испуг; у меня же… да, взрослый человек, всю жизнь скрывающий свою ориентацию, прекрасно понимающий, в каком городе и среди каких людей он живет, не строящий иллюзий. И школьник. Он растерянно смотрел на отца, его губы блестели от моих поцелуев, а глаза мужчины сверкали яростью. Отец спохватился первым. Сказать, что он угрожал, значило бы совсем ничего не сказать. Помню, мальчик пробовал возразить. Его не слушали. Ну, а я и не пытался оправдываться — вышло бы глупо, учитывая, что нас очень недвусмысленно застукали: какие тут могли быть сомнения в роде нашего занятия… Что ж, хотя бы было видно, что мальчик не против; это могло бы стать смягчающим обстоятельством — однако не для его отца. Его прогнали в комнату; тот не хотел идти, но отец чуть не силой заставил его. Я покинул их дом под сыпавшиеся на меня угрозы и проклятия, зная, что мальчик не станет на меня заявлять, его не заставят, даже применив силу. Хотя отец никогда его не бил. Боже, что за идиотская ситуация… Почему у меня никогда не бывает по-человечески? Что теперь с бедняжкой — домашний арест? Дураку понятно, что в данной ситуации он жертва, а я преступник: если отец вынесет эту историю за порог дома, его будут жалеть, а меня клясть последними словами. Именно в таком свете всё это и предстанет, став долгоиграющей жвачкой сплетен нашего городка. А я не хотел, чтобы было так. Я больше ни секунды не хотел здесь оставаться. Оглянувшись назад, я увидел свет в его окне. Домашний арест, выговоры от отца, мечты, надежды — и ничего более. Мой милый мальчик. Ты и правда был слишком юным, и это заставляло меня в бессилии сжимать кулаки. Прости, малыш. Я не смогу взять тебя с собой. Как это будет выглядеть? Как похищение? Как использование невинного мальчишки? Конечно, его отец не оставил бы нас в покое. Преследование было бы нам обеспечено. Не с этого я хотел начинать свою новую жизнь. Мальчик мой, твой старик успокоится и, быть может, забудет. Может, и ты забудешь. Я бы хотел, чтобы ты любил того, с кем сумеешь быть счастливым — и не знал, существует ли такой человек для тебя. Сам я желал себе самостоятельного и независимого партнера, честного перед собой и другими… такого же честного, как ты. И не знал, существует ли такой человек для меня. Вещей я взял мало. До собеседования оставался месяц. Плевать: уехать хотелось в тот же миг. И, ожидая поезда на платформе, я понимал еще острее, как ненавижу этот город. Единственное, что заставляло меня тосковать по нему, было воспоминание о мальчишке с открытой улыбкой и тяжелым фотоаппаратом. Он единственный искренне любил меня. Такое не забывается. После такого и себя начинаешь ненавидеть. В конце концов, тогда я был всего лишь частью этого города. Прости меня. Ты достоин лучшего. Случится ли с тобой это лучшее? Может, ты сломаешься под напором; может, вырвешься из порочного круга — но тебе точно не нужно было убегать из дома вслед за мужчиной с неясным будущим. Я ведь и сам в себе не был уверен: стоял на станции, осознавая, что завтра у меня не будет ни работы, ни жилья, только скудные сбережения — разве этим я мог похвастаться? Разве я имел право втягивать в это мальчика? Господи… Он же еще на ногах не стоял. Так же, как и я. Мы пошли разными путями — и я убеждал себя, что так лучше для каждого из нас. Я сжег мосты. Другого варианта у меня не было. Если я смогу сделать из себя человека, это уже будет в следующей жизни. Которая начнется завтра.