Fantasy

«You should know

You can go where you wanna go

I can take you there

Wildest dreams, put some faith in me

Take my hand to your fantasy»*

В сказках персонажи всегда делились на две группы — хорошие и плохие. Они всегда были противоположностями. Но при этом всегда побеждали только хорошие. Абсолютно во всех ситуациях находилось одно и тоже объяснение по типу: добро побеждает зло. В детстве я верил в эти слова. А после начал все чаще задумываться, а действительно ли это так? Неужели злодеи не заслуживают своего темного счастья? Почему они вынуждены каждый раз ломаться, страдать и умирать? Разве родившись демоном, можно стать ангелом? Хотя, наверное, эти мысли излишни , ведь в современном мире все люди не однозначны. То хорошие и добрые, то злые, как черти. Все стремятся показать свои лучшие качества, прикрывая ужасную сторону, оставляя в тени. Она есть у всех. То, что хочется иногда спрятать даже от самого себя. Стена, заросшая мхом, куда никогда не попадает солнце. Это совсем маленькая вертикальная плоскость, которая всегда остается той же. А ту, что освещает солнце, люди меняют, стараются сделать, как можно правдивее и правильнее, показывая и крича — «Смотрите, а я справедливый и всегда приду на помощь!. Чем-то напоминает рекламу одного и того же магазина, просто меняют музыку, слова и актеров. А иногда и актеры остаются теми же, только надевают новую маску. Темная сторона не нуждается в рекламе, ее и так никогда не покажут и не раскроют. Она вообще лишняя. Можно пойти и сломать. Это старое здание, которое не останется даже в воспоминаниях... Смотря на мир, я все еще хотел стать тем самым ангелом. Добрым, правильным, хорошим... Я любил людей. Мне нравились новые знакомства. Они дарили мне энергию для будущего, о котором я совсем ничего не знал. Это завораживало также, как люди и их темные стены. Да и не только темные. Стена это лишь место для объявления, ну или же прикрытие внутреннего дома. Внутри могло быть что-то другое...  Коробки, в которых лежат воспоминания, лестницы, где протекают потоки мыслей и чердак, там хранится то, что хочется забросить далеко-далеко и забыть. Навсегда. Не показывать никому. Стереть не оставив возможности восстановить. Но чердак остается чердаком, обычным, деревянным этажом с треугольной крышей, дверь которого ты случайно откроешь и вспомнишь... Мне нравилось разгадывать людей и их дома. Но со временем это задание стало надоедать или же, лучше сказать перестало интересовать. Мне было не сложно ввязаться в доверие, и каждый раз я слышал одно и тоже. Сухое и даже почти безэмоциональное «Я влюбилась...»И такое мечтательное молчание после. А через две недели опять тоже самое, только добавлялось «Я полюбила уже другого». Понять таки людей удавалось с большим трудом. Или вот огромный текст похожий на «Ты представляешь, она взяла и прямо так и сказала! Я что хуже нее? Ты только никому не говори. Это чисто между нами! Она на меня весь день косо смотрела!» Я терял логику и смысл в этом осуждение, если его можно таковым назвать. Каждый раз, заходя в чей-то дом, я видел одну и ту же планировку. Только коробки лежали немного иначе. Будто у людей даже к жизни было принято «Нужно, как у всех!». Возможно, именно поэтому мне и перестало быть интересным изучать других. Помню, один человек посмеялся, сказав, что я мог сойти на роль психолога. Мне было обидно. Не прям сильно, но все же стало грустно. Я не понимал, почему он так отнесся к значению этого слова. Как будто психолог это ужасная профессия. А ведь о ней даже плохого не скажешь. Достаточно высокооплачиваемая должность в наше время. Но все равно. Что-то не то. Может люди не привыкли к искренним желаниям и интересам, вот и смеются над ними. Хотя, я и не особо желал стать психологом, лишь в жизни баловался такой затеей. Эта идея не хотела выходить из головы и проявлялась автоматически. Даже после всех одинаковых и скучных, даже после всего пустого.  В моей жизни был только один человек. Он был совсем не похож на других, хотя поначалу могло показаться и наоборот. Властный, серьезный, ненавидящий шум и пустую болтовню. Личность, которую не напугает абсолютно ничто. Он лишь пожмет плечами, в случае чего, да пойдет заниматься своими делами, попивая любимый чай. Не такой популярный напиток, но его это не волнует. Без чая можно не приходить — не пустит. Странно, но даже имя с первого знакомства казалось мне властным, каким-то единым и универсальным. Федор. Нет, ну не такая редкость, хотя смотря на этот образ, начинаешь осознавать, что это не такой же, это другой. Достоевский расчетливый, холодный, порой совершенно безразличный и вовсе бесчувственный. Это не было написано не на теневой стороне, не в коробке за шкафом на чердаке. Я вообще не мог понять какие у этого человека стороны, мысли, воспоминания и цели. Федор был непонятен. Его нельзя было разгадать или открыть и собрать, как новый конструктор.  Достоевский не скрывал своего отношения, не шептался ни с кем за углом и не ныл, какая ужасная жизнь. Казалось все, что было в этом мире, его никаким боком не касалось.  Федор — отдельная часть Вселенной. Прямолинейная, по-своему вечно светящаяся звезда. Яркая, как фонарь маяка, тусклая, как луна днем. Он не искал схожести, ему не нужны были слова или подтверждения своих действий. Достоевский был самой улучшенной версией этой кошмарной модной реальности общества. Ведь в нем не было и капли добродушия, не говоря уже про совесть. Он не будет тратить время на театральные зарисовки, а прямо скажет свое мнение и закроет перед носом дверь. Идет дождь или град, умрешь ты или нет, ему будет все равно. Зачем ему ты, когда у него дома лежит в красивых пакетиках чай? Или еще что-нибудь, способное его порадовать. Эта некая открытость делала Федора еще более темным на фоне других. Более идеального. Люди сказали бы «Какой бессердечный человек!», не замечая схожести. Да хоть весь мир будет возмущаться на Достоевского это не окажет никакого влияния. Вот она! Великие целеустремление и толстая шкура, которую никакая критика не пробьет. Но Федор такой только в реальности. А в мечтах? Что он делает, приходя домой? О чем думает перед сном? Достоевского отличал смысл. Причины поступать таким образом. Его можно было спрашивать, не опасаясь услышать мычание и задумчивое лицо.  Такие, как Федор ужасно расчетливы, они умеют в одиночку сворачивать горы, менять мир и строить города по своим правилам. Вы можете долго стоять и спрашивать «Каково черта!?», но им будет все равно. Для них это прогресс. Развитие и желание двигаться дальше.  А самое страшное, так это то, что Достоевский всегда оказывался прав. В его голове было слишком много знаний. Иногда казалось, что Федор вообще знает все. Нет, это были не только те знания из школьных учебников. Достоевский знал жизнь, как никто другой. Он был не мудрый, а какой-то... Слишком земной? Или наоборот очень отдаленный от всего мира, живущий своей жизнью. Федор любил говорить о философии, я это заметил еще давно. Его уголки губ поднимались, а глаза сверкали. Достоевский не даст обычный совет в виде трех слов. Его помощь не будет похожа на нотации или лекции. Федор это и есть само воплощение философии и психологии.  Достоевский — интроверт, не желающий никого видеть. Но разбирается в людях лучше чем кто-либо. Федору не надо было ввязываться в доверие, искать как заполучить человека и пытаться прямо заставить высказаться. Он видел всех насквозь. Знал события наперед, еще до того, как другой о них подумает. Я не мог понять, доверял он мне или нет. У него не было секретов, чтобы рассказать их. Он состоял полностью из мыслей, за ходом которых не всегда можно было уследить. Но я чувствовал, Федор не смеялся надо мной даже в своем мире, не говорил обо мне как о ком-то странном и неправильном. Для него я был человеком. Достоевский даже здесь был слишком реалистичным и мечтательным одновременно. Федор не начинал разговор первым и не звал меня гулять. Я даже не знал, дружим ли мы. У Достоевского не было друзей, и я действительно был единственным, кто разговаривал с ним. Даже сравнивать было не с кем, но я все же принимал Федора за друга. Не просто там какого-нибудь, с кем можно поиграть в видеоигру и напиться в баре, а настоящего. 

«Мы не можем избежать страданий в этом мире, но мы можем выбрать того, кто причинит нам боль. я своим выбором доволен. надеюсь, она своим тоже»

Джон Грин

Тем не менее, каким бы Федор не был отстраненным, закрытым, холодным, он всегда говорил правду, он оставался верен самому себе, он не скрывал своих недостатков. Достоевский был собой везде. Настоящий демон, дьявол, настолько независящий от остальных... Я ненавидел, когда меня оскорбляли, я ненавидел токсичных людей. Я иногда боялся их, а иногда разрывал их мысленно на куски. Люди были теми, кто запер меня в клетке, как птицу. Она не может летать, не может ощутить ту часть жизни, которая заложена в ее природе. Я чувствовал себя потерянным, навечно застрявшим в этом маленьком ящике из палочек и пола. Самое больное было то, что я знал, какого это ощущать и принимать себя. Приходя в детский сад и идя в будущее, мы начинаем все больше сомневаться в себе, бояться и ненавидеть самих себя. Мы сами для себя становимся никем. Обесцениваем свои собственные потребности и симпатии. Мы обесцениваем друг друга, в далеком желание стать никем...  Люди ломают, сажают под цепь. Я был привязан. Как многие другие. Как все. Я по истине желал свободы, хотел стать ангелом, как в одном интересном романе... Чтобы помочь и спасти жизни другим... Но пришел Федор. В черном плаще с капюшоном с черными крыльями на спине. От него летели перья во все стороны. И только тогда я осознал, что Достоевский вовсе не демон и не дьявол. Это лишь оболочка. Но не выдуманная и не чужая, а живая и натуральная. Федор подошел ко мне, смотря как и всегда спокойным, чуть потускневшим взглядом, мысленно произнося: «А я ведь был прав».  Я улыбнулся, ласково гладя по щеке. Федор сломал чертов замок, одним движением руки превратил всех в ничто. Совершенно не нужное и пустое мнение, которое больше не тяготило и не трогало меня. Достоевский не ушел после этого. Остался все тем же... моим другом... Все же, я видел в Федоре много необычного и сказочного. Того, что не было нигде. Достоевский позволил утопиться в своем мире, возвращаться, как домой...  Мне оставалось гадать, что чувствовал он. Я боялся спросить. Боялся спугнуть любой момент, проведенный рядом с ним. Спустя небольшое время, я начал понимать, как сильно люблю его. Полностью, всем сердцем и душой. Я готов отдать всего себя, если Федор захочет. Посветить всю свою жизнь... Но Достоевскому это не надо. Я предполагал, что он знает о моих чувствах. Но он никогда не смеялся, не называл меня глупцом. Вообще не произносил вслух своего мнения. «Только те люди, что подходят друг другу, не скучают в тишине. Такой вот парадокс» Николас Спаркс, "Дневник Памяти" Мы долго сидели в парке на траве. С Федором я научился находить комфорт в тишине. А может... Он просто был тем самым. Наверное, даже второе. Достоевский действительно имел большое значение в моей жизни. Федор был для меня писателем, умевшим красиво излагать мысли. Я любил читать его произведения об жестокой реальности. Но из его рассказов я узнал, что она вовсе не ужасна. Если заглянуть глубже можно увидеть других людей... Увидеть их души. Посмотреть, каким мог быть мир и чтобы изменилось... Достоевский не ангел и не тот добрый рыцарь в доспехах на белом коне. Федор все же больше похож на что-то среднее, страшное, но хорошее, темное, но яркое... Мы молчали долго. Достоевский о чем-то думал, а я все хотел сказать... Что-нибудь. Шутить с ним было сложно, никогда не знаешь, отреагирует он или нет. Хотя это было и не обязательно. Рядом с ним не нужны никакие отговорки, намеки и шутки. Федор — место, где ты это ты. Без глупых масок и слепых надежд. И сейчас я думал только о нем. Пытался прочитать мысли и представить разные образы. Я подсел ближе. Достоевский продолжил смотрел вперёд. Но я знал, что он меня не игнорирует. Федя вообще никого не игнорирует. Его безразличие это что-то другое. Не специальное. Это в его природе. Мне нравилось разглядывать его внешность. Она как раз и походила на демона. Черные прямые пряди волос до плеч, острый нос, синие, особенные глаза, в которых всегда хотелось утопиться. Нет, не в том смысле, что покончить с собой. А по-другому... Мне казалось, что как раз душа Федора выглядела такой же синей с оттенками фиолетового и голубого, с яркими искорками, с темными зрачками. Я подвинулся ещё ближе, аккуратно кладя голову на его плечо, подмечая себя на мысли, что хочу его внимания. А ведь Федор и так здесь... Федя. Любимый... Достоевский все же повернул голову, смотря прямо в глаза. На его лице была заметна совсем крошечная улыбка. Гоголь оказался слишком близко, что дыхание визави ясно ощущалось на себе. Николай боролся с одним лишь желанием... Приблизиться ещё на один сантиметр... К покусанным, где-то бледным, а где-то ярко красным губам... Федор ждал. Не отстранялся. Знал, о чем думает Коля. И все таки тот решился. Аккуратно припал тёплыми мягкими губами. Достоевский прикрыл глаза, отвечая, добавляя в этот поцелуй частичку страсти и много-много нежной и прекрасной любви. Так, чтобы Гоголь был уверен, что его чувства взаимны. Достоевский знал, что придёт, знал, что не за что не оставит Колю умирать в этом мире. Федор хотел вытащить его оттуда. С этого ужасного места. И унести в другие края и места... Сделать его счастливым... Мягкие и нежные поцелуи приятно отдавали в сердце. Настолько приятно, что не хотелось ничего другого. Просто быть рядом, без слов и каких-либо объяснений. Любовь не требует многого. Просто быть здесь, просто быть рядом. Вместе. Руки Гоголя переместились на плечи, обнимая и прижимаясь ещё чуточку ближе. Достоевский таял. Видел и слышал, как сердце Коли вот-вот выпрыгнет из груди. Он обнял в ответ, начиная медленно и ласково перебирать светлые пряди волос, заплетённые в косичку, которая успела чуть-чуть потрепаться. Волосы Гоголя были мягкие. А в его объятиях становилось тепло.  Коля сам того не подозревая стал чем-то значимым для Феди. Действительно одинокого, холодного и отстраненного. Гоголь даже не догадывался, что Достоевский тоже умеет любить, по-настоящему трепетно и сильно. Федор не просто умел, он хотел. Редко, но все же мечтал страстно целовать эти красные губы, смотреть в любимые, ставшие родными глаза. Николай был дорогим человеком. Тем, за кого Федя постоит, защитит и заберёт от пагубного влияния, найдя Коле более приятное общество, где его поймут и примут. Рядом с Колей Федор становился более мечтательным, открытым, спокойным и даже нежным. Хотелось растянуть этот момент на целые часы и дни... Также прикасаться к этим губам... Они целовались долго, медленно утопая друг в друге. Так, чтобы уже не вернуться, так, чтобы всегда быть рядом, так, чтобы даже в следующей жизни быть вместе, парить над облаками, созерцать высокие горы, смотреть яркие алые закаты и лежать на горячем песке... Навсегда. Без шансов вернуться...