Уходи, Антон

      Одиннадцатый класс обещал Антону ни один десяток потраченных нервов и далеко не в секундных измерениях потерянное время. Петров понял это, выслушав от силы пару минут пылкого монолога Лилии Павловны, — их вот уже который год неменяющегося классного руководителя, — сидя в конце удушающего класса, где та собрала своих учеников после окончания торжественной линейки.       Пронзая взглядом каждого сидящего за партой учащегося, женщина не прекращала своих попыток достучаться до ума-разума каждого ребёнка, в надежде вбить в их «пустые головы» правдивую реальность того, что все они стоят на пороге своего последнего учебного года, который, по её словам, никому «малиной» не покажется.       Петров же, отчаянно обмахиваясь тонкой тетрадью в клетку в слабых попытках разогнать хоть немного сгустившегося воздуха вокруг себя, в это время думал только об одном: какова вероятность того, что он упустит какую-либо важную информацию, если прямо сейчас соберет все свои немногочисленные пожитки и вырвется навстречу спасительному, прохладному уличному ветру?       Десятки вертящихся в разные стороны голов, неумолкающий гул воодушевленных долгожданной встречей друг с другом одноклассников и просачивающийся в кабинет сквозь открытые настежь окна влажный воздух, не помогали Антону найти и доли того энтузиазма, коим был переполнен, казалось, каждый второй присутствующий здесь.       Мокрая ткань неизменной, аккуратно выглаженной и застёгнутой на все пуговицы белой рубашки неприятно холодила разгоряченную кожу на спине под ней, заставляя парня периодически ежиться и мешая тому сосредоточиться на словах учителя. Петрову казалось, что к концу всей этой нескончаемой проверки на его выдержку, не иначе, его верхнюю одежду можно будет выжимать в ведро с половой тряпкой на дне того, что стояло в углу их небольшого кабинета. Небольшая помощь дежурным в виде ненадобности бегать на этаж ниже с целью набора воды, так сказать.       Наконец, осознав полную безнадежность в своих попытках охладить распаленное тело, Антон небрежно бросил тетрадку с незначительной информацией, что кое-как смог уловить его затуманенный мозг, на край парты, ненароком глянув на настенные часы.       12:47       Факт того, что с начала этой изощрённой пытки прошло всего семнадцать минут, парень успешно проигнорировал.       Сдвинув очки на макушку, Петров слабо провёл тыльной стороной ладони по лбу, к корням белоснежных волос, убирая мелкие излишки пота и с досадой вспоминая этот же день ровно год назад.       В то утро солнце не прикладывало таких изысканных усилий, раскидывая свои лучи по всей округе и пытаясь довести до точки кипения каждого, находящегося вне спасительных стен человека. А охлаждающий ветер, одержавший победу в борьбе над палящей звездой, посылал свои прохладные порывы в каждую нуждающуюся в нем точку на местности, вызывая у жителей посёлка облегчённые вздохи и даря тем холодные мурашки по телу.       В тот день Антон опаздывал, скитаясь по всей своей комнате и перерывая каждый её угол, ибо: — «Я проебал у тебя дома сигареты, жду их сегодня на линейке». А так же из-за парочки заверений, что если при встрече желанная пачка не окажется в руке у требующего, тот, «положив хер на это недо-торжественное скопище», потащит его домой обратно, дабы удвоить возможности найти нужную тому вещь.       Об обещании удвоения увечий Антон предпочитает не помнить.       Так, с горем пополам, выслушивая очередные возмущения матери, что кроме промашек своего сына ничего в поле своего зрения не видела, Петров таки достал из-под кровати несчастную пачку сигарет, — и как только умудрился? Быстро ныряя в свои новые, буквально на днях купленные в городе туфли и закидывая на плечо кинутый ранее на комод рюкзак, парень стремительно выбежал из дома под причитания мамы о том, что он без конца телится. «Тебе пешком до школы ещё идти, а это, знаешь ли, тоже время».       «Ну, да», — мрачно думал Антон, ровным шагом преодолевая оставшееся расстояние, — «Отцу ведь некогда».       Привычное рукопожатие и осторожная передача требующейся вещи однокласснику, помогли Антону, мозг которого еще не до конца проснулся, будучи слишком утружденным спросонья, немного заземлиться. Проигнорировав замечание о том, что он слишком долго копошился, а так же последующие шутки и шепотки от двух своих вроде-как-приятелей, Петров вслушивался в голос ведущих и наблюдал за новыми лицами, что только встали на тропу школьной жизни, без единого представления о том, какие трудности их здесь ещё поджидают.       Сейчас, в очередной раз прокручивая это в своей голове, и тем самым завлекая к себе всё больше воспоминаний о том, как много событий с ним здесь произошло, Антон, словно впервой, удивляется, как же всё-таки быстротечно время. Почему-то факт того, что это и в самом деле его последний год, когда он с регулярной периодичностью видит знакомые лица, ходит по досконально изученным коридорам школы и сидит в уже в привычных кабинетах никак не хотел укладываться в его голове. Казалось бы, что буквально пару недель назад он только переехал в этот забытый всеми и вся посёлок, с малой, но всё же теплящейся в груди надеждой на лучшую жизнь и такое желанное успокоение, а на деле прошло уже пять лет.       Пять.       Ровно столько месяцев он не слышал ни единого слова от человека, который за все эти годы здесь стал для него одновременно самой надёжной защитой и самой большой опасностью.       Убитые в кровь костяшки, глубокие, жестокие порезы, багровеющие на теле синяки и незаживающие ссадины вместе с неизменным ножом-бабочкой стали для Петрова Антона чем-то привычным. Чем-то, что уже не заставит укрыть ладонями в удушающей тревоге приоткрытый рот. Чем-то, что не заставит расшириться глаза от смеси дикого ужаса и страха за чужую жизнь. Тем, что не заставит трястись, как в судорогах, руки, что распутывают уходящие со стремительной скоростью бинты. Тем, из-за чего не придётся утирать так не вовремя проступившие на глазах слёзы, смакуя на языке привкус сожаления и беспокойства.       Но привычность — не значит смирение. Не значит понимание. Привычность не даёт покой. Не даёт уверенность и убеждённость. Она начинает приходить внезапно, пробираясь с визитёром в дом сквозь оконные щели, притворяясь сквозняком, от не накрепко закрытой двери. Она заберёт ту меньшую часть мучений в благодарность за терпение, но дарует в ответ то, что принесёт одну лишь боль.       Принятие.       Принятие того, что, думается, неизбежно.       Принятие — это запах отцовских сигарет, забытых на подоконнике на кухне. Это ощущение пронизывающего до костей холодного ночного ветра из приоткрытой форточки окна. Неприятное жжение в глазах и искривлённый в гримасе боли рот. Это тремор рук и ожоги на пальцах от дымящегося табака на конце тлеющего фильтра. Принятие — это незатягивающаяся дыра в груди, что с каждым днём в спою пучину зазывает сердце.       И Антон не знает, чему он был бы рад больше.       Он не знает, что ему делать с этим всем дальше.       Но самое главное — Антон не знает, чем он заслужил к себе такое отношение от того, кто, по сути, это всё ему и преподнёс.       Почему тот, кто всегда стоит перед ним каменной стеной, не допуская даже малейшей возможности дать притронуться к нему любой живой душе, или даже ударить случайно брошенным словом, сам же причиняет ему такую боль?       Тот роковой случай произошёл в апреле этого года, когда тёплые лучи весеннего солнца только начинали играть на лице яркими оттенками золотого, путаясь в ресницах и невольно вызывая улыбку на лице.       Весна — она мягкая. Согревающая, приятная, как подаренный от всего сердца шерстяной плед. Звонкая, как перезвон колокольчиков над дверью излюбленной магазинной лавки, и в тоже время совершенно умиротворённая, как любимая мелодия перед сном. Нежная, как прикосновение родного человека и ласковая, как ждущий дома четвероногий друг. Яркая, как драгоценный камень на обручальном кольце и насыщенная, как жизнь, наполненная детской беззаботностью. Она полна красок и любви.       Весна — полная противоположность Ромы.       Пятифанов — это грубость. Колющая жестокость и обжигающая тело своими ядовитыми языками пламени агрессия. Гнев и полное безразличие. Это приглушенные хрипы на ухо и пьяный смех, перебиваемый утробным, раздраженным рычанием. Это широкие, шершавые ладони на запястьях и на основании шеи. Бесчувственный и отталкивающий. Он — непроглядная тьма, та, что видит Антон каждую ночь перед тем, как закрыть глаза и провалиться в сон. Та, которая окружает его каждый раз, когда он рядом.       — «Уходи, Антон. Ты здесь не нужен».       Антон не уходил. Антон всегда оставался.       Оставался, каждый раз забывая о тех неуспевающих зажить увечьях на изуродованном холсте собственного тела, в регулярно пополняющуюся коллекцию к которым он был так счастлив получить новые телесные отпечатки и бугристые следы.       Еле выдавленная усмешка сквозь испачканные кровью зубы? — Привычность.       Новая порция гематом на животе и рёбрах за попытку поговорить? — Принятие.       И Антон снова не знает, чему он был бы рад больше.       Не знает, зачем продолжает приходить.       Единственное, что он знает — он будет приходить и дальше.       Видеть, как в чужих болотных глазах разгорается огонь ненависти и злобы, как крепкие руки сжимаются в кулаки, вздувая каждую проступающую на них вену, как бешено играют желваки и обнажаются в кривом оскале крепкие зубы — чувствуется как спасение.       Петров держался за него изо всех сил своими подрагивающими руками.       Дни летели со скоростью потушенных о старую пепельницу сигарет, сменяя снежные сугробы мерзкой слякотью, а там сухим асфальтом и усыпанными разноцветными листьями тропинками.       Апрель Петров любил больше всего. Золотая середина чего-то особенно безмятежного и поистине прекрасного.       Вот только Петрова не любили в ответ.       Прокуренные, обшарпанные стены старого гаража и немногочисленная сломанная, убитая временем мебель встретили его как родного. Чего не скажешь об неизменных обывателях промозглого места.       — Какие люди, — прохрипел знакомый низкий голос с проваленного, еле стоящего на своих ножках дивана. — Проходи, Антош, располагайся.       До боли знакомая, въевшаяся в самую подкорку сознания ухмылка на насмешливом лице, служит для него оповещением о начале игры.       Обводя высокомерным взглядом каждое присутствующие лицо, Петров только выше поднимает подбородок и, презрительно кривя губы, смотрит прямо в глаза развалившегося на потрепанной мебели парня.       Дразнит.       Выводит.       — Подпевал твоих на этот раз заметно меньше, — зеркалит он мерзкую улыбку напротив. — Негласный лидер сдаёт позиции и теряет былой авторитет? — Антон издал краткий смешок, засунув дрожащие руки в карманы брюк, что раскрывали его напускную уверенность.       Вынуждает.       Усмехнувшись подобному заявлению, Рома пронизывающими насквозь глазами сканирует реакцию своих товарищей, которые, словно бы под прицелом снайперской винтовки, тут же стёрли все проскальзывающие до этого на своих лицах эмоции, превращаясь прямо-таки в каменных изваяний.       Того гляди, дёрнешься — пристрелят.       Прислужники.       Жалобный скрип пружин под весом Пятифана заставляет по телу Петрова пройтись крохотный разряд тока, пока тот неотрывно следит, как главный запевала лицемерной шайки неспешно поднимается с дивана.       Приближается медленно, спокойно. Невозмутимому лицу противоречат лишь глаза, неспособные удержать в своих тисках заливающие каждую клетку изнутри привычные чувства.       Не знай, Антон, Пятифанова лучше, и в правду, подумал бы, что лишь игра. Простое развлечение, что вот уж какой год стабильно прерывает измучившую того скуку, принося в подарок дающие избавление от повседневной рутины примитивные эмоции.       Однако, можно ли так играть, зная, что полученное совершенно не компенсируемо?       Противный запах крепкого алкоголя и дешёвых сигарет опаляет щёку, пока изувеченная рука обманчиво аккуратно ложится на тонкую шею, сжимая и тем самым заставляя Петрова приподнять голову, удерживая хищный, нездоровый взгляд напротив.       — Как бы ты сам себя не потерял, Антошка, — нагло насмехается Рома, с каждым словом увеличивая собственную хватку на измученной части тела. — Глядь, пропадёшь, ещё без удовольствия меня оставишь, х-а-х, — выдыхает он в самое лицо, обдавая мерзким запахом перегара, через мгновенье поясняя: — Ебло твоё никчёмное день за днём лицезреть.       Режущие слух смешки шестёрок на заднем плане служат фоновой музыкой картине, что предстала пред серыми глазами:       Всё те же черты лица: резкие и выразительные. Неприятные. Та же злорадная ухмылка и тёмно-зелёные радужки, почти напрочь перекрытые смольной чернотой расширенных зрачков, в отражении которых видно собственное лицо.       Пустое.       Настолько лишённое какой-либо эмоции, что становится по-настоящему страшно.       Но не так страшно как от того, что происходит где-то там, внутри. Что дрожит от страха выйти наружу, показав, наконец, свой истинный лик. Оно боится. Оно хочет спасения.       Но Петров бояться не намерен.       Только не перед ним.       Так есть ли тогда смысл продолжать прятаться за маской, если можно действовать на опережение, не дожидаясь болезненного удара в челюсть? Идти на поводу за тем, что фактически кричит тебе: «Беги!» Но прерывается придушённым шёпотом: «Хочу».       «Это всё игра», — напомнил он себе.       И Антон ставит на кон всё.       С трудом вобранный сквозь удушение воздух и такое обманчиво лёгкое, буквально через силу выдавленное: — И тебе это нравится.       …Опуская палец на курок,       Обрывая мысли, и не давая себе больше и шанса задуматься, Антон сдвигает все свои выигранные фишки на середину стола, резко подаваясь вперёд и впечатываясь в ненавистные губы напротив.       …Прямым выстрелом, попадая прямо в цель.       Но так ли важен утешительный приз, когда ты не числишься победителем?       Петров проиграл.       И Петрова всё еще не любят в ответ.       — Еще раз поздравляю вас всех с началом нового учебного года, — устало, но всё же с небольшой улыбкой на лице проговорила Лилия Павловна, выдохнувшись после продолжительной и благополучно пропущенной мимо ушей Петрова речи, — Можете все быть свободны. Жду вас завтра как обычно к восьми тридцати. И чтоб не опаздывали! — грозным тоном предупредила женщина.       Неспешно скатывающаяся по спине влажная капля в очередной раз заставила поёжиться, от чего Антон раздражённо скинул тетрадь и ручку в рюкзак, рывком поднимаясь с насиженного места и сразу же закидывая тот на плечо. Вскользь обведя взглядом помещение, и замечая как взбудораженные долгожданной свободой одноклассники, толкаясь и громко гогоча, вылетают за дверь, Петров неспешно направился к выходу из класса.       Ему срочно нужно было умыть лицо холодной водой.       Липкое чувство на коже никак не хотело уходить, вязкой массой покрывая тело и подпитывая нарастающее внутри раздражение. Петров никак не мог понять, толи это от ненавистной, ниспадающей вот уже который день жары, или же от тревожного предчувствия, невесть откуда взявшегося в груди.       Каждый шаг давался тяжко, будто собственные ноги пытались перенять на себя контроль и повернуть их обладателя в обратную от мужского туалета сторону. Антону казалось, что с каждым пройденным метром из него и вовсе уходят все силы, отчего он на миг запнулся, тут же почувствовав, как перехватило где-то в горле дыхание.       Плавно проведя ладонью по грудной клетке, словно безмолвно успокаивая зашедшийся в ускоренном ритме сокращающийся орган, Петров сделав глубокий, успокаивающий вдох и, постаравшись выкинуть все неприятные мысли из головы, двинулся дальше в нужном ему направлении.       Не хотелось думать о том, что могло вызвать такую реакцию. Хотелось поскорее охладить лицо и отправиться домой. Мыслей сегодня и без этого было слишком много.       Мрачный полумрак туалета на третьем этаже окутал парня, стоило только тому ступить за скрипучую, хлипкую дверь. Идея запирать младшие классы в уборных и раздевалках за все годы школьной жизни превратилась в настоящую традицию, приносящую свои последствия в виде держащихся на последнем издыхании дверей. Да вот только слова учителей о том, что давно бы их уже пора привести в божеский вид, почему-то никогда не были подтверждены действиями. Виноват был ли в этом трудовик, вот уже вторую неделю не появляющийся на работе по неизвестным для всех причинам, или же банальное нежелание отдавать «баснословные» деньги ремонтникам за простую переустановку двери — Антон не знал.       «Да и к чёрту её», — подумал он, ступая к керамической, кое-где усыпанной трещинами раковине.       Задумываться о дерьмовых дверях в своей школе хотелось ему уж точно в последнюю очередь.       Осторожно поворачивая ручку, которая, казалось, как и всё в этом месте, была готова попрощаться с жизнью, Петров сложил ладони «лодочкой», слегка нагибаясь и умывая лицо льющейся из крана водой.       Желанная влажная прохлада на нагретой коже принесла свои плоды, и Антону подумалось, что даже дышать стало немного легче.       «Жаль, с жизнью такой механизм не сработает».       Как бы Петров не старался удерживать преграды в собственной голове, не позволяя навязчивым мыслям проникнуть внутрь, те с завидной упорностью находили запасные входы, окутывая его разум своей непосильной тяжестью.       От осознания собственной никчёмности и беспомощности перед поставленной задачей что-либо изменить — становилось тошно. Настолько, что на мгновение пришлось подавить рвотный позыв.       Вспоминая о том, с какой слепящей глаза надеждой он собирал свои вещи, после слов матери об их скорейшем переезде, Петров чуть было не зашёлся в нервном смехе.       Глупец.       Настолько наивным как он не была даже Оля, которая, хоть и явно испытывала искреннюю радость по поводу оглашённой новости, каждый раз при этом дёргала маму за рукав выцветшей кофты, шепча еле слышно, будто бы боясь, что кто-то услышит: — «Мам, а эти страшные дяди к нам точно больше не придут?».       Антон верил, что не придут. Он ничего не спрашивал. Антон верил, что теперь всё будет хорошо.       Верил, даже когда после переезда отец стал пропадать на неделю и две, и когда трель их домашнего телефона с первого этажа стала для него страшнее, чем те жуткие звери из леса, которые приходили к нему в кошмарах.       «Скоро всё изменится», — сидя на корточках и крепко прижимая к себе своих детей, тихо шептала мама в макушку на тот момент восьмилетнего Антона, что сдавливал её в своих объятиях обеими руками, цепляясь за тёплый свитер. Сильно, до боли в своих маленьких детских пальчиках стискивая ткань. Маленький Антон держался за свою маму так, будто она была их последним спасением из этого, ставшего реальностью, кошмара. «Скоро всё будет по-другому», — нежно целуя в висок ещё ничего не понимающую малышку Олю, продолжала напевать она.       И когда Тоша — как ласково всегда звала его сестра, лепеча звуки и недоговаривая буквы в силу возраста, — поднял взгляд на свою мать, чтобы попытаться выразить от себя хотя бы безмолвную поддержку, показать, что она не одна в своём отчаянии, вымученная улыбка сползла с его губ, даже не появившись.       Мама, продолжая прикрывать волосами жгучие следы от безжалостных пощёчин, отвернулась к окну, сдерживая перекрывающие дыхание, болезненные спазмы в горле и не давая горьким слезам пролиться наружу. Она смотрела так, как не должен смотреть ни один человек, дающий надежду.       В её взгляде было смирение.       Такое безнадёжное, вынужденное, тяжёлое и взрослое смирение, что Антон почувствовал, как загорелись пламенем неконтролируемого страха глаза, заставив его судорожно втянуть воздух и зажмуриться, считая про себя до десяти сквозь грохочущий в висках пульс, как он делал всегда, когда его пугали те самые резко появляющиеся лица в телевизоре.       Антон не заплакал.       Открыв глаза, он смог улыбнуться маме, еще раз крепко сжав ту в объятиях, и побежал к себе в комнату.       И уже там, зарывшись исказившимся от проступающей боли лицом в свою подушку, и укрывшись любимым пледом, защищающим его от всех бед, Антон, что есть силы зарыдал.       И даже после этого, слепая вера в то, что всё наладиться, никак не хотела покидать его наивный детский разум.       Переезд всё же состоялся. А изменения, которые так клятвенно обещала им мама — нет.       А потом появился Рома.       Будто судьба решила, что недостаточно было ему прошлых испытаний, или же больно смилостивилась та над бедным Антошкой, подкидывая ему с лёгкостью решаемые задачи. Вот и решила она, что расслабился он малость, пора бы и разнообразия добавить.       Антон же это разнообразие вертеть хотел и так и эдак, как и, собственно, судьбу свою на пару с Ромкой.       То, что их отношения не «заладятся» — Петров понял ещё с самой первой их встречи, когда те решили прессануть его своей небольшой компанией в чаще леса.       Прессануть не вышло. А вот товарища потерять — очень даже.       Да вот обзавестись новым оказалось гораздо труднее, чем казалось на первый взгляд.       Спустя столько лет он всё еще не знал, как можно охарактеризовать то, что происходит между ним и Пятифаном. Если ли у этого вообще название? Может, Антон просто не знает его? Кем приходится человек, что раз за разом оставляет на коже болезненные, багровые пятна, но при этом каждый вечер сидит на чужой кровати, так доверчиво протягивая вновь покалеченную кисть? Что порой словами бьёт больнее, чем ударами в лицо, но каждый раз разбивает едва зажившие костяшки о физиономию «Того выблядка, который на физ-ре тебя подрезал». Человек, который под жутким ливнем развернётся на полпути обратно, чтобы забрать забытую на берегу тетрадь с карандашными рисунками, ведь: «Все рисунки намокнут же. Под таким дождём она промокнет напрочь». Но в тоже время тот, который на беспокойное: «Расскажи мне», ответит привычное: «Отъебись, Тох».       Рома никому не позволит причинить Антону боль.       Рома прекрасно справляется с этим сам.       После того рокового поцелуя Петрову пришлось вправлять нос и еще пару недель мучатся от ноющей боли в челюсти, молча наблюдая за тотальным игнором со стороны виновника его последних бед, и ощущая вокруг себя всю ту же, ненавистную незримую защиту.       Апрель больше не был любимым месяцем Антона.       Антон больше ничего не любил,       кроме всё тех же отцовских сигарет и своего вязаного пледа, продолжающего защищать его ночами, как когда-то в детстве.       Внезапно вспомнив о лежащей в кармане пачке, Петров, вынырнув из вновь закрутивших его мыслей, встряхнул руки, закрутив ручку крана, и подошёл к небольшому окну, пытаясь открыть, придерживая то за дряхлую раму.       Холодная вода и идентичный температуре ветер помогли прийти в чувства, и Антон, тяжко вздохнув, чиркнул спичкой, подкуривая желанную сигарету и подставляя лицо навстречу уличной прохладе.       Тягостные мысли перебили желание отправиться домой, несмотря на прельщающую его перспективу отдыха, и лишь подняли не утихающее внутри волнение.       Ощущение преддверия беды стойко впечаталось в подкорку мозга, отчего сделать очередной глубокий затяг становилось всё проблематичней.       Беды?        — О-па, — внезапно раздалось сзади, заставляя парня вздрогнуть, не успев вытянуть руку и тем самым роняя пепел на загрязнённый подоконник. — Думаешь о бытие своей ничтожной жизни, Тошик? — уменьшительно-ласкательное так легко слетает с искривлённых губ, будто и не они все эти годы до этого выплёвывали самые отвратительные слова в адрес Антона.       Чёртов ублюдок.       Захлебнись своим ядом.       Антон не отвечает.       А Рома ответа и не ждёт. Твёрдой поступью подходит ближе, обдавая въевшимся, казалось бы, в самую душу запахом. Крепкие сигареты смешиваются с ароматом резкого одеколона, заглушая слабые оттенки мятной жвачки и совсем невесомой свежести.       Петров ненавидит этот запах, как и его обладателя.       — Не поделишься? — искоса на того поглядывая, кивает Пятифанов на никотиновую палочку в дрожащих пальцах Петрова.       Антон ошарашено раскрывает глаза, опасливо оборачиваясь и оказываясь почти что нос к носу с хитро ухмыляющимся Ромкой.       — Чё пыришь? — моментально огрызается тот. — Мои закончились, а ебучая потребность может заставить меня обратиться и к более ущербным.       — Есть более ущербные? — хмыкает в ответ Антон, всё же достав полупустую пачку из кармана и протягивая ту парню рядом.       Не отвечай.       — Сомневаюсь, — поразмыслив мгновенье, Рома чиркает зажигалкой и затягивается. — Ты такой единственный, — на выдохе, глядя в глаза и пуская едкий смог в лицо. Смотрит так пристально, будто действительно что-то разглядеть пытается. Но можно ли увидеть что-то там, где вот уже который год пусто?..       Молчи.       — Единственный, — плавно выплывают слова, растворяясь в воздухе и принося за собой едва заметно приподнявшиеся уголки губ.       А на душе так, будто рассвет встречаешь: просторы бескрайнего поля и возвышающиеся куда-то вдаль холмы. Бесчисленное множество цветов вокруг, да так их много — и не сосчитать вовсе. Порывы ветра в волосах играют, нося за собой дивный аромат, а озорные лучи солнца глаза открыть мешают, тем самым вызывая неприкрытый смех.       — Ага, — возвращает кривоватую улыбку Ромка. — Хер где ещё найдёшь такого, — отворачивается он, задумчиво пуская клубы дыма в открытое окно.       В этот момент, здесь и сейчас, Антону было так на удивление спокойно рядом с Ромой, что он снова невольно задумался о том поцелуе.       Они ведь так и не поговорили об этом. Хотя они, в общем-то, за эти пять месяцев совсем не говорили, Петров всё же чувствовал, что без следа пройти такое никак не может.       Такое нельзя игнорировать и пускать наутёк, надеясь на то, что «само рассосётся». Если будешь молчать и держать это в себе, оно заставит тебя проболтаться против своей воли. И неизвестно, в какой момент и на взрыве каких эмоций вырвется сказанное.       Нет, Антон этого не хотел.       Ему нужно было знать, что об этом думает сам Ромка.       Он нуждается в том, чтобы эта ситуация была обговорена.       И почему-то он был уверен в том, что сейчас Рома его не ударит.       Голоса внутри, наконец, замолчали, словно в предвкушении ожидая произнесения давно заученных слов. И даже предательское сердце, обычно отбивающее неспокойный ритм рядом с ним, сейчас билось ровными, глухими ударами, будто бы уверенное в том, что волнение здесь совершенно неуместно. Да и не нужно, на самом деле.       — Не знал бы я тебя лучше, подумал бы, что ты действительно умеешь думать, — Пятифан затушил истлевший до фильтра бычок об обшарпанную раму окна, щелчком пальцев отправив тот на асфальт на той стороне. Выпрямился, передёрнув плечами, словно стряхивая с них что-то незримое, и обернулся всем корпусом всё с той же неизменной ухмылкой. — Хотя тебе, наверное, и нечем, — подумав, язвительно добавил он.       Антон больше не реагирует. Не чувствует того, что, как ему казалось, уже давно забыто. Привычность же это или принятие — его не волнует.       Антону впервые в жизни рядом с Ромой легко, и он воспользуется этим, чему бы ему это ни стоило.       В конце концов, возможно ли сделать ещё хуже?       Петров собирает валяющиеся на дне остатки своей смелости, гордо вскидывая подбородок и пронизывая стальным взглядом собеседника: — За всю свою жизнь я не подумал только в одном случае, — смутно замечает, как тот напрягся, сжав челюсти. — С тех пор стараюсь больше таких ошибок не повторять.       И только эти слова сорвались с его губ, Петрова словно током прошибает от осознания того, что он лжёт.       Так нагло и бессовестно лжёт, как лгал самому себе все это время.       Он думал. Думал каждый чёртов день о том, какого это, как это, и что если.       Ложился в постель и, прикрывая глаза, представлял ту картину, вспоминать о которой боялся даже в собственных мыслях. Подъём по утрам, с трудом съеденный утром завтрак и прогулка до школы; сама школа, уроки, перемены, столовая, коридоры и улица — день за днём всё это сопровождали одни и те же представления и размышления.       Антон умный мальчик. Рассудительный и рациональный.       Но иногда пугающе очевидные вещи проскользают мимо него столь незаметно, что это заставляет его сомневаться в правдивости своих собственных догадок.       Все эти прогрызающиеся в нём пустотой чувства, разрастающаяся тьма внутри и не отпускающие своими металлическими цепями даже во сне думки, всё это — лишь последствия вранья самому себе?       Виски прошибает ноющей болью, посылая импульсы в мозг. Антон хватается за голову и понимает, что, пытаясь разобраться — запутался в себе окончательно.       Рома смотрит нечитаемым взглядом, выдавая своё напряжение только время от времени играющими на лице жевалками, и молчит.       Петров не задумывается о том, какое у него самого выражение лица на данный момент, он просто хочет залепить себе пощёчину за беспросветную тупость.       И Роме тоже, в придачу.       Ибо, почему он молчит только тогда, когда не надо?!       Почему не может вымолвить и слова, когда Антону так нужна помощь?       Хотя бы одна маленькая зацепка, за которую он мог бы ухватиться в надежде на хоть какое-то объяснение.       Но тот не издавал ни звука. Петрову на миг даже показалось, что Пятифанов и вовсе не дышит, забыв о том, что человеку прилагается моргать.       Эта гнетущая тишина с каждой секундой давила всё больше на и так значительно пошатанные нервы, и Антон почувствовал, как внутри него начинает разрастаться желание сбежать.       Сбежать от Ромы, из этого проклятого туалета, из школы, от своих чувств и угнетающих мыслей.       Сбежать домой и зарыться в подушку. Укутаться в шерстяной плед и снова верить в то, что всё точно будет хорошо.       «Всё будет хорошо, ты только потерпи», — дрожащим голосом причитал как-то Антон, суетясь над Ромкой, когда тот пришёл к нему посреди ночи с такой глубокой раной, что он удивился, как Пятифан вообще смог дойти до его дома, не потеряв на полпути сознание от такого количества потерянной крови.       «Да не переживай ты, Тох, — вытягивал тот улыбку на искажённом от болезненных ощущений лице, — «Жить буду».       Антон и не переживал.       Он был до смерти напуган.       И стоя сейчас с Ромкой здесь, в звенящей тиши покрытого полумраком туалета, он понимает, что в эту самую секунду он напуган точно также, как и в тот день.       Напуган неизвестностью. Незнанием того, что произойдёт дальше и какие действия ему придётся предпринять.       Тогда Антон не знал, что будет с Ромой. Что с ним делать и как ему помочь. Как облегчить ему жгучую боль и найти наиболее безболезненную возможность успокоить кровоточащую рану.       Сейчас же Антон не знает, что на самом деле скрывалось за тем, что он так привык считать ненавистью.       И он не хочет задумываться о том, был ли тот страх сильнее того, что приходится ему испытывать сейчас.       Внезапное прикосновение горячей ладони к запястью заставило парня рывком оторвать руки от головы, вскидывая голову и ловя напряженный взгляд напротив.       Петров всё ещё был уверен в том, что на этот раз Рома его не ударит. Но вместе с тем он также осознавал, как в данный момент он сам этого желает.       — С хуя ли такой жалкий вид принял, а? — неожиданно прорычал Ромка, не выпуская из мощного захвата худое запястье.       — Что, прости? — мозг словно превратился в кисель, и переваривать сказанное стало в разы сложнее, но грубый тон проигнорированным не остался.        — Прощение, Петров, заслужить нужно, а языком молоть умеет каждый, — недобро скалясь, выдохнул Рома, заставляя Антона в замешательстве нахмурить брови. Пятифан внезапно дёрнулся и, проморгавшись, словно скидывая с себя наваждение, продолжил: — Сопли, говорю, с лица утри. Выглядишь, как брошенная девица у алтаря. Смотреть мерзко.       Мерзко.       «А касаться меня тебе не мерзко?»       «Приходить ко мне домой с видом побитой собаки тебе не мерзко?!»       Плевать, о чём там думал Антон минутами ранее. Если он лгал себе изначально, значит, он будет продолжать делать это и дальше. Он ненавидел его, и ничто этого изменить не сможет. Никогда.       — Тебя никто смотреть и не заставляет, — с нотками возмущения в голосе проговорил Антон, пытаясь тщетно выдернуть руку из плена чужих пальцев. — Как говорить со мной, так и в принципе стоять рядом, — зло вырываются, слово сами собой, слова. — Катись к чёртовой матери, раз тебе так неприятно на меня смотреть, мразь.       Петров никогда не оскорблял Пятифанова вслух. Как никогда и не позволял себе ударить его в ответ.       Он не знал почему. Но стоило только сквозь него этим мыслям пронестись, как этот вопрос словно набатом стал биться в его голове.       Почему?       И такой простой, совершенно банальный ответ — потому что не мог.       — Ты бы за словами следил, — Рома загорается сразу. Рома — спичка, которыми Петров не раз обжигал руки, пытаясь огонёк той трясущимися пальцами поднести к не зажжённой сигарете. — Не забывай, с кем ты разговариваешь, и что тебе за это может быть, уродец.       Антон не забывал. Никогда не забудет.       Антону просто всё равно.       Ему просто надоело.       Приложив чуть больше усилий, и всё же выдергивая собственное пострадавшее запястье, Петров, гневно выпуская воздух из ноздрей, позволил всему терзающему его, сидящему где-то в самом тёмном углу его души, прорваться наружу: — Хватит! — едва не переходя на крик и пытаясь удержать всю бурлящую силу эмоций внутри, повысил голос Антон. — Мне это надоело, — злостно припечатал он.       Будто где-то внутри прорвало плотину, и сдержать все слова стало непосильно для человека, он, игнорируя все проснувшиеся голоса в голове, будто тех и не было вовсе, продолжал свою яростную тираду:       — Надоело каждый вечер стоять у окна и убивать себя мыслями о том, где ты и что ты! — Антон не слышал себя, не слышал того, что будто бы против его воли вылетает из собственно рта: — Надоело думать о том, что творится в твоей безмозглой голове, и почему ты так со мной поступаешь! Надоело каждый грёбаный раз залечивать твои руки, что на следующий же день разобьют мне челюсть! — он слышал, как жалко дрожит его голос, не обращая на это ни капли своего внимания. — Почему ты, сука, не можешь хоть раз сказать элементарное «спасибо»?! — наплевав на все свои барьеры, Петров уже вовсю размахивал руками, даже не замечая того, как истерически повышался его голос, и неприятно жгло глаза. — Почему ты такой неблагодарный? Ты ведь не заслуживаешь этого. Не заслуживаешь ничего, из того, что имеешь!       Казалось, что он и сам не понимал, что и зачем он говорит, но чувство того, что незримый груз, что носил он все эти дни, месяца, господи, годы… Всё это будто бы спадало с его плеч, заставляло говорить дальше.       — Ты никого не ценишь. Ты обращаешься с людьми, как с ненужными вещами. Тебе плевать на всех и вся, ты думаешь лишь о себе и ни о ком больше!       Воздух вокруг них, казалось, накалялся с каждой секундой, молча наблюдая за тем, как яростно рассыпается своими чувствами Антон, и как безмолвно стоит Ромка.       Неподвижно.       — … Я ненавижу тебя, слышишь?! — словно на последнем издыхании проговаривал Антон, закрыв пылающее отчего-то лицо руками. — Так сильно ненавижу…       Браво. Это финишная прямая, Петров.       Ты показал при нём слабость.       Но даже несмотря на это осознание, заведённый Антон не испытывал ни малейшего желания останавливаться в своём возмущении. Ему хотелось продолжать и дальше, хотелось вылить всё, что будоражащими волнами омывало его тело.       Хотелось заразить Ромку этими разъедающими внутренности души эмоциями.       Да вот только тот, похоже, был в корень не согласен с таким развитием событий.       Только Петров, набрав достаточно воздуха в лёгкие для очередной тирады, хотел открыть рот, Пятифан отвёл его напряжённые руки от лица, внезапно притягивая к себе чуть ближе и пытаясь заглянуть в его сердитые глаза.       Антон не помнит, когда Рома в последний раз смотрел на него…так.       И смотрел ли когда-либо вообще.       И этот пристальный, немигающий, такой отчаянный и отчего-то просящий взгляд давно отпечатанных на обратной стороне век зелёных глаз — уничтожил Антона окончательно.       Он так стыдился того, как же жалко сейчас выглядит.       Пятифан не должен видеть его таким.       Непрошенные слёзы всё же срываются с глаз, мокрыми дорожками расчерчивая пунцовые щёки. Петров лихорадочно делает глоток воздуха, погибая в тьме расширенных зрачков напротив. Он уже не ощущает сжимающие запястья пальцы, не фокусирует толком взгляд, он лишь замирает на месте, даже не успевая сделать выдох.       Рома не меняется.       Так же, как и не меняется вкус его губ.       Всё та же терпкость и горечь. Всё тот же привкус обречённости.       Антону всё ещё плевать.       Он цепляется за неизменную кожанку на широких плечах, желая прорвать её своими обкусанными ногтями и разодрать под ней кожу в кровь, наблюдая, как кровавые капли срываются вниз по твёрдому телу, окрашивая белый мрамора туалета. Он хочет сделать больно.       Он раскрывает губы навстречу влажному, скользкому языку, что во рту его чувствуется совершенно чуждо, и прижимается вздымающейся грудью к чужой.       Антон стонет в поцелуй и, кажется, понимает, что все эти годы скрывала за собой ненависть.       То, что так не хотело мириться с неуклонной привычностью, и так хотело избавиться от проклятого принятия.       То, что хотело будущего.       Из приоткрытых губ вырывается совсем уже несдержанный стон, стоило только сильным рукам оказаться на тонкой мальчишеской талии, сдавливая ту так сильно, будто стоит только ослабить хватку, отпустить — и Антон исчезнет.       Испарится. Так, как испаряются сейчас все устоявшиеся грани и устои в голове Петрова, под давлением сухих безжалостных губ, сминающих собственные с садисткой жестокостью. Такой, с какой родные руки оставляли отпечатки на его покалеченном теле.       Антон чувствует, как плавится изнутри, как пульсирует собственный член в тесных брюках, словно кровь под чужими касаниями превращается в кипящую лаву, своими огненными испарениями покрывая каждый миллиметр его кожи.       Горячо.       И жарко. Настолько, что хочется скинуть такую ненавистную сейчас рубашку, что ещё утром так кропотливо отглаживал Антон, и белоснежная ткань которой в данный момент поддавалась зверским мучениям от горящих огнём рук Ромы.       Ноющее давление внизу уже начинало приносить дискомфорт, невольно заставляя Петрова тереться о тело парня напротив, в слабой попытке получить хоть каплю трения.       Злость на себя, на Рому, на непонимание от всей ситуации в целом, вместе с опаляющим внутренности желанием, слились вместе в ядерный коктейль, будоража нервные клетки и посылая стаи ласкающих кожу мурашек.       Хотелось большего, и хотелось сильно.       Поэтому, когда Антон почувствовал, как чужие проворные пальцы судорожно пытаются расстегнуть пуговицу его брюк, он не стал этому противиться, лишь больше распаляясь в своём льющемся за край желании и хватая прерывистые вздохи с губ напротив.       Пятифанов не церемонился, отстраняясь от антоновых губ и сразу же припадая к виднеющимися за оттянутой рубашкой ключицам, потянув вниз молнию чёрных брюк. Руки совершенно не слушались, и приходилось периодически кидать взгляд вниз, отрываясь от уже начинающей покрываться алыми пятнами, желаемой кожи.       Дорвался.       — Скажешь кому — это, — с нажимом провёл он по шраму на правой щеке, когда-то подаренному Петрову пятифановским ножом. — Покажется тебе ничтожной царапиной.       Антон понял, в чём лгал он самому себе.       Но Антона никогда не полюбят в ответ.