don't be dead

      Он не справлялся. Он пытался, честно, храня в глубине души надежду и веру в то, что любимый друг всё же проявит свою необыкновенную гениальность. С детской наивностью всё ещё ждал, что это окажется хитрым трюком. Не желая верить собственным глазам и отсутствию пульса, когда обхватил дрожащими пальцами прозрачно-бледное хрупкое запястье. Не соглашался с вопящей внутри докторской сноровкой, которая не без садизма так и наталкивала воспалённый разум на фатальную мысль. Внутри доктора Уотсона расползалась пустота, чёрная и холодная, грозя затушить тот уже тусклый огонёк, который он с таким теплом и трепетом оберегает.       Дрожащее прикосновение к обжигающему льду гранита отдаётся электрическим разрядом в сердце. Разум никак не может обосновать твёрдо тот факт, что с трагических событий на крыше госпиталя прошло отсилы несколько недель. Время в тот момент остановилось, секундная стрелка в голове мучительно подрагивает, уже бросив попытки сдвинуться с места. Несравнимая ни с чем боль придавила её, не отпускает.       Под глазами залегли глубокие чёрные тени, белки глаз покрыты тончайшими красными прожилками, а слизистая воспалена настолько, что бедная миссис Хадсон при одном лишь быстром взгляде чувствует физическую боль. Джон физической боли не чувствует. На третий день беспрерывного потока рыданий его сознание, в жалкой попытке самосохранения, отключило все нервные импульсы подающего сигнал тревоги мозга. Он ничего не чувствует уже, содрогающая всё нутро чернота поглощает миллиметр за миллиметром, и лишь одна мысль, как луч света в тёмном царстве, всё ещё держится, отказываясь сдаваться до победного. -Будь, пожалуйста, живым...       Измученное рыданиями и долгим молчанием горло может выдать сейчас лишь жалкое подобие голоса, хрип задыхающегося в агонии человека, тонущего в непроглядном мраке.       И голубые глаза того, о ком с таким страданием всё это время думали, чью смерть с таким порывом отказывались принимать, сейчас наблюдают со стороны, скрытые потускневшей для Джона листвой.       Ему тоже, как и миссис Хадсон, очень больно видеть друга в таком состоянии. Невыносимо больно, настолько, что едва удаётся обуздать собственное тело и не броситься тут же к нему, заверить, что всё в порядке, успокоить и избавить от раздирающих в клочья душу страданий.       Нельзя. Нельзя, потому что пока Джон оплакивает его, сам остаётся в полной безопасности. И Шерлок обязан в свою очередь проявить гранитную стойкость.       Но Холмс не понимает, насколько сильную угрозу могут представлять чувства человека и как Джон сам может себя покалечить.       Тремор так и не прекращается, измученное горем сознание с каждой секундой всё больше теряет контроль. И вот уже отчаяние завладевает Джоном полностью, огонёк надежды, столько дней оберегаемый, гаснет в одночасье. На негнущихся ногах мужчина разворачивается и нетвёрдым, но упорным шагом направляется в противоположную от могилы сторону, к выходу, проходит не глядя мимо машины миссис Хадсон, даже периферийное зрение которой не успевает уловить движение.       Зияющая бездна в когда-то тёплом взгляде пугает детектива, страх за друга изнутри буквально встряхивает. Он знает это выражение. Несколько недель назад он сам вот так смотрел на Джона.       Шерлок редко ошибается. Закоулками проследовав пешком несколько километров до Святого Варфоломея (благо он не поймал кэб), теперь уже ему предоставляется возможность наблюдать со стороны за фатальностью происходящего. Бегущей строкой перед глазами, мигая красным, раз за разом пробегают слова "НЕТ" "НЕ СМЕЙ" "ПОЖАЛУЙСТА".       Шерлок не может прямо вот так ни с того, ни с сего выскочить у Джона из-за спины: нервы друга и так на пределе, а такое сильное потрясение убьёт его моментально. Хотя, если ничего не предпринять именно в эту секунду, Уотсон справится с задачей самостоятельно.       И вот уже он у порога злополучного госпиталя. Пришедшая мысль придала уверенности. Больше не осталось надежды и веры, а значит, умерли и сомнения. Шерлок не вернётся. Джону незачем жить.       Руки больше не дрожат, а ноги постепенно начинают слушаться. Осторожными тихими шагами военный доктор медленно поднимается по ступеням пожарной лестницы, туда, где не так давно сломалось несколько жизней сразу. Туда, где разбилось его сердце, где разбился Шерлок. И Джон не намерен заставлять друга долго ждать.       Стараясь изо всех сил не издавать ни звука, прикусив тыльную сторону ладони, чтоб не закричать, причина развернувшейся трагедии следует за человеком, который погряз в своём отчаянии из-за неё. За слабым, хрупким человеком, готовым в любую секунду разбиться на мириады маленьких осколков, и не знает, как предотвратить.       А тот самый человек в данную минуту открывает со скрипом поддающуюся дверь на крышу. Щурит воспалённые глаза от яркости дневного светила, мозг подаёт слабые признаки жизни, включая нервные импульсы, и слёзы тоненькими ручейками начинают течь по бледной коже. Очерчивают контуры скул, спадают крохотным водопадом на шею и возобновляют свой поток.       Удивительное явление - человеческая душа. Даже в миг, когда думаешь что всё потеряно, когда последний яркий огонёк гаснет, не выдерживая напора тьмы, израненная, она продолжает биться бедной птицей, прорываясь сквозь синеву глаз хрустальными слезами. И боль не отпускает ни на мельчайшую долю секунды.       Дрожащая вновь рука медленно тянется к карману брюк, выудив из него маленькую коробочку. Детективу едва удаётся поймать вырвавшийся наружу всхлип. Его разум судорожно думает, в конвульсиях бьётся, пытаясь найти выход, придумать, что же сделать, чтобы успокоить человека, находящегося в нескольких метрах, казалось бы, лишь руку протяни, но так же непомерно далеко.       Джон подходит к краю. Рыдания прорываются сквозь рёбра, диафрагма в судорогах сокращается, сердце в бешеном темпе отстукивает удар за ударом. Стоять тут, на этой самой крыше, стоять там, где стоял он, смотреть на ту же дорогу, машины и людей, но не видеть их вовсе за пеленой, беспощадно застилающей глаза. Доктор решил завершить эти мучения окончательно, он не хочет, чтобы его спасли, потому что жить больше незачем. И именно за тем у него сейчас в руке эта коробочка - он решил подстраховаться.       Вытерев ладонью слёзы, он открывает крышку, высыпая содержимое в руку до тех пор, пока ёмкость не станет невесомой. Концентрирует свой взор на плоских капсулах прозрачно-белого цвета с сероватым порошком внутри. Он доктор, он много знает. Только один человек смог бы откачать его от такой дозы лекарства, но на встречу с этим человеком он и хочет сейчас отправиться.       Серо-голубые, почти прозрачные глаза замирают на руке Уотсона, неумолимо поднимающейся на уровень лица. А в следующую секунду все сдерживающие барьеры, здравомыслие и разум рушатся, с треском катятся в тартарары, и вот уже фигура в чёрном пальто протягивает руку, всем телом по инерции двигаясь вперёд под воздействием волевого импульса. Хватает за запястье, разворачивает на себя и буквально втискивает в бьющийся за рёбрами сильный мышечный орган. Крепкими руками охватывает с обеих сторон, держит так, что у Джона не остаётся ни малейшей возможности даже воздуха глотнуть, не то что двинуться к краю крыши.       Прозрачно-белые капсулы сыпятся на бетонную поверхность, отстукивая странный ритм, сердце Уотсона заходится в бешеном темпе. Зажмуренные рефлекторно глаза открываются, взгляд из-под распахнутых ресниц никак не может сфокусироваться, слабое истерзанное сознание не выдерживает и тело доктора обмякает, повиснув в бережных руках. мой дорогой Уотсон, я должен тебе тысячу извинений