Приручить нельзя любить

      Тэхëн впервые увидел его на главной площади города. Это были праздничные дни, и ярмарка была открыта с утра до ночи, поэтому по узким проходам между прилавками невозможно было пройти, не столкнувшись с кем-нибудь плечами. Вокруг было слишком шумно, чужие разговоры сливались с ритмичной восточной музыкой, в воздухе застыл запах знойного лета, чего-то сладкого и едва уловимого. Невозможно было не проникнуться этой атмосферой. Они с братом неторопливо шли мимо небольших палаток, рассматривали преимущественно ткани и громко переговаривались, медленно приближаясь к центру ярмарки. Прилавков становилось всë меньше, люди, кажется, стали передвигаться ещë более хаотично, а вымощенные камнем дорожки и вовсе оборвались, сменяясь тëплым песком, который ещë днëм казался раскалëнным из-за безумного солнцепëка. Музыка здесь играла громче. Всë то время, что они приближались к этому месту, темп, отбиваемый на барабанах, становился только быстрее, нагоняя какую-то тревожность. Тэхëн только поморщился, когда в ушах этот яростный ритм стал отражаться эхом, когда каждый глухой удар ладоней по шершавой поверхности барабана будто бы звучал повторно. Тэхëн слышал, как брат предлагал ему завернуть к другим рядам, чтобы уйти подальше от этого места, но его голос тогда почему-то оборвался на середине предложения. Тэхëн сначала и не понял, по какой причине. А потом и сам поднял взгляд. Не хотел бы альфа говорить, что в этот день его жизнь разделилась на "до" и "после", но так всë, по сути, и было. Он увидел огонь. Не тот, что тëмными ночами освещал улицу, а тот, что стихийно двигался по центру площади среди прочих танцовщиков, все взгляды приковывая к себе. Тэхëн готов был руку отдать на отсечение, что это было самое настоящее пламя, сжигающее дотла и заставляющее сердце отчаянно сильно колотиться в груди. Этот красный костюм до сих пор хранится у них дома: шаровары с прикреплённым к ним летящим полупрозрачным парео; набедренная повязка с кучей небольших монеток, которые во время танца шумно гремели и заглушали даже грохот десятков барабанов; топ с широкими рукавами, закрывающий плечи и руки до запястий, и два полупрозрачных платка, один из которых был повязан на голову, а другой развевался по ветру, управляемый тонкими изящными пальцами. Тэхëн помнит точно каждое движение. То ли потому что в тот день потерял голову, то ли потому что Чонгук не единожды по чужой просьбе повторял этот танец, зная десятки других, которые Тэхëн тоже потом выучил наизусть. В тот день Чонгук танцевал так, что внизу живота тяжелело, дыхание сбивалось к чëрту и сердце билось будто бы в пятках. Его бëдра, его невозможные бëдра с лëгкостью выписывали восьмëрки, волнообразно и завораживающе двигаясь под заданный барабанами ритм. Полупрозрачный платок, удерживаемый цепкими пальцами, пламенем развевался по ветру, сбивая с толку, заставляя взгляд метаться от тонких запястий к звенящему поясу с металлическими монетками. Тэхëн, будто бы околдованный, подходил ближе. Он видел теперь узоры на изящных лодыжках, видел, как прикреплено парео к шароварам, мог внимательнее рассмотреть узор на поясе и не скрытый одеждой участок оголëнной кожи, находящейся между топом и широким поясом. Не было в этом костюме ничего вычурного и пошлого, но ничего более будоражащего разум Тэхëн в жизни не видел. Он не мог оторвать взгляд от изгиба талии, от крупных бëдер, двигающихся будто бы отдельно от всего тела, от невероятно красивого живота и чëрных глаз, которые взглядом пробирали до костей. Все здесь были будто бы для массовки, танцевали на своих местах размеренно, не слишком суетливо, но этот омега... Он беспрерывно двигался между людьми, очаровывая, манящими движениями заставляя следовать за собой, и Тэхëн следовал, не мог не. Он шëл через толпу, будто околдованный, не слыша голос брата, который вскоре потерял его в толпе. Это было похоже на какое-то наваждение, прекрасный сон, невероятно реалистичный и безумно яркий. В нëм чужие изящные руки выводили мягкие узоры в воздухе, по песку летяще струилось сжигающее пламя, и вокруг раздавался обволакивающий звон: сотни небольших монеток, которые в безумном танце будто бы сами сходили с ума, создавая уникальный ритм. Тэхëн в тот день, кажется, лишился рассудка. Он ничего вокруг не видел, только следовал за удаляющейся фигурой, сталкиваясь плечами с людьми, которых почему-то с каждой секундой становилось только больше. Он следовал за омегой по пятам, ловя взглядом ускользающую фигуру, которая будто бы постоянно скрывалась из виду. В ушах звенело, по вискам стекали капли пота и горло сдавливало удушливыми запахами, но Тэхëн, не сдаваясь, стремился приблизиться. Он не думал о том, что сделает, если сможет прикоснуться, вообще не представлял, для чего он преследует прекрасного танцовщика, но точно знал, что ему это нужно. Будто бы предчувствовал, что впереди — его судьба и любовь всей жизни, которая с каждой секундой будто бы только больше отдалялась. Тэхëн терял очертания манящей фигуры среди толпы и ничего не мог с этим сделать. Последнее, что Тэхëн увидел перед тем, как его чарующее видение окончательно скрылось из виду — глубокие чëрные глаза, обращëнные прямо на него. Альфа даже рванул вперëд, думая, что это его шанс, но кто-то сзади с силой дëрнул его за руку, заставив обернуться. Это был Намджун, которому немногим позже Тэхëн чуть не съездил кулаком по лицу, потому что, обернувшись вновь, он так и не увидел в толпе даже следа прекрасного незнакомца. С того дня Тэхëн потерял спокойствие, и до сих пор в его жизни не было для него места. Тогда альфа потратил на поиски нужной семьи всë то время, что оставалось у них с братом до отбытия, потому что никто в маленьком городке, где все местные знали друг друга в лицо, понятия не имел, кто на праздниках танцевал в красном одеянии. И лишь в тот день, когда они с Намджуном стояли в порту и вот-вот должны были взойти на трап, к Тэхëну обратился мужчина почтенного возраста, указав в сторону ветхого дома местного пьяницы, живущего со своей семьëй где-то на отшибе торгового городка. Тэхëн до сих пор готов отдать собственную жизнь за то, чтобы больше никогда не видеть Чонгука таким, как в тот день. От того танцовщика в нëм были только чернющие глаза, в которых отчаяния и решительности было на десятерых, в остальном же омега больше походил на потрëпанного жизнью подростка, которого заставляли делать грязную работу и с завидным постоянством били за любую провинность. Он смотрел исподлобья со страхом, но выглядел так, будто бы в любой момент готов был начать драться. Тэхëн не знал, что ему делать, он вообще не думал, что будет после того, как он найдëт этого омегу, но в тот момент, когда их взгляды вновь пересеклись, понял: эта бестия должна уехать с ним. Беседа была короткой. Тот мужчина продал своего сына за гроши, назвав лишь сумму и имя омеги, а тот, на удивление, просто стоял рядом, молчал и не отсвечивал, видимо, желая наконец сбежать от отца. Тэхëн сперва удивился и даже растерялся, потому что был уверен, что та бестия в красном костюме, которую он впервые увидел на площади, не может быть такой тихой и уравновешенной в жизни. И он был прав. Он был чертовски прав. Сегодня они отмечают пятую годовщину со дня их свадьбы, а Чонгук до сих пор остается всë таким же упрямым, волевым, слегка заносчивым и свободолюбивым. Тэхëн так и не смог его приручить, хотя сначала пытался. Не сразу понял, что Чонгук бежал от человека, который пытался ограничить его свободу, а не от него самого, не сразу смог найти подход, и лишь спустя время понял, что криками и угрозами ничего не решить. Чонгук был не просто завораживающе красивым омегой, который умело управлял собственным телом в танце и мог стать прекрасным мужем, в первую очередь он был человеком, который хотел быть понятым и принятым, любимым. Вырвавшись из дома, где каждый день жизни был настоящей пыткой, почувствовав свободу на кончиках пальцев, никто не захочет снова возвращаться под чужой гнëт. И Чонгук по-прежнему сбегал из дома, перечил и не желал подчиняться, но он всегда возвращался к тому, кто любил его именно таким — непокладистым и упрямым. Тэхëн смог принять и понять, хотя поведение Чонгука противоречило всем принятым в обществе нормам, полюбил только сильнее и души не чаял в своëм маленьком, невероятно грозном муже. Чего не скажешь об остальных членах семьи альфы. Они были просто в ужасе. Сначала все их многочисленные родственники, за редким исключением, с пеной у рта кричали, что это чудовище из-за бугра они никогда своим считать не будут, а теперь, чуть успокоившись, лишь с выпученными глазами крутили пальцем у виска и пытались убедить Тэхëна в том, что он просто оступился и совершил ошибку, которую всë ещë можно было исправить. Грандиозный конфликт со временем слегка поутих, но папа Тэхëна до сих пор называл Чонгука заморским бесом, который травил жизнь его сыну одним своим существованием, а Намджун, который сперва думал, что Тэхëн забрал себе этого танцовщика для развлечения, и по сей день не мог смириться с тем, что тот всерьëз обручился с ночным кошмаром всей их семьи. В этом решении Тэхëна поддержал только Сокджин, их старший брат-омега, который по-прежнему ласково и с долей восхищения называл Чонгука злобной змеëй. В их доме никогда не было тихо, ссоры и крики, сопровождаемые то проклятиями, то смехом, каждый день сотрясали воздух. Сперва это было серьëзно, Тэхëн множество раз разнимал дерущихся омег, неоднократно отдирал цепкие пальцы Чонгука от волос старшего брата и уклонялся от посуды, летящей то в стену, то на пол. Сейчас ежедневная ругань воспринималась как неотъемлемая часть повседневной жизни, но теперь эти ссоры происходили только между самыми близкими людьми. С остальными своими родственниками, с которыми Тэхëн, по сути, провëл всю свою жизнь до появления Чонгука, пришлось сократить общение до минимума, чтобы омега не переживал и чувствовал себя в безопасности в их доме. Никто вслух не говорил, но все понимали, что отношение к Чонгуку со временем сильно изменилось, потому что именно папа Тэхëна был первым, кто прибегал к ним домой, когда Чонгук болел, а Намджун, ссылаясь на любовь к племяннику и брату, часто из-за границы привозил кучу угощений, бóльшую часть которых мог есть только Чонгук. Он же снабжал их тканями, из которых омега сшил себе уже несколько десятков костюмов, в которых вечерами танцевал перед Тэхëном. Благодарностей Намджун от него никогда не ждал, да и сам говорил, что делает это исключительно ради брата и его увлечëнности танцами Чонгука, но омега и сам понимал, что всë изменилось. Почувствовал тепло. Семья в полном составе собиралась только по праздникам, и сегодня, к сожалению, в их с Чонгуком пятую годовщину, все снова были в сборе. Джиу, их сын, веселился с остальными детишками под присмотром папы Тэхëна, пока тот разговаривал со старшими альфами, которые, конечно же, пользовались безусловным авторитетом в семье, но всë же были не так важны для Тэхëна, как его муж, чьë терпение с каждой минутой становилось всë меньше. — Тэхëн, — Хëншик, дедушка альфы, возвращает чужое рассредоточенное внимание к их многоуважаемой компании. — Может, отведëшь нас в ваш погреб? Шивон так нахваливал твою коллекцию вин. Мы бы хотели посмотреть на неë вживую. Старшие улыбаются, поддерживая мужчину одобрительными кивками, а Тэхëн смотрит на отца, как на предателя, и не знает, что ему делать. Оставлять Чонгука наедине с омежьей частью их семейства было страшно, потому что те в отсутствие Тэхëна вели себя как пираньи, а Гук действительно превращался в змею. Даже в кобру. Чертовски ядовитую, злобную кобру. Хëншик, осознавая причину чужих метаний, подошëл к дивану, на котором расположились старшие омеги, и что-то стал им нашëптывать. Наверняка говорил вести себя прилично и не устраивать погром, пока они не вернутся. Тэхëн подумал, что это просто смешно, и если бы проблемы действительно так решались, последние пять лет были бы куда спокойнее. В погреб спуститься всë же пришлось. Тэхëн сильно увлëкся коллекционированием ещë в подростковом возрасте, но это дело отошло на второй план с его вовлечением в семейный бизнес, а затем и на третий, когда появился Чонгук. Коллекцией он занимался вяло и чужого восхищения уже не разделял, поэтому просто молча стоял рядом и периодически кивал, когда у него что-то спрашивали. Рядом постоянно маячил отец Ëнджу, бывшего жениха Тэхëна, с которым альфу сводили буквально с их рождения. Ещë одна семейная драма и повод ненавидеть Чонгука. — Тэхëн, — Хëншик хлопает внука по плечу, видя, что тот совсем не слушает их разговор. — Расскажи что-нибудь, ну же. Это ведь твой праздник, а мы здесь гости. Альфа дедушку любит и безусловно уважает, но в такие моменты ему хочется громко цокнуть языком и закатить глаза. Потом, правда, вспоминает, что ему практически сорок и вести себя как подросток уже нельзя. Они говорят о бизнесе, конечно же. О производстве тканей, современной моде, о костюмах и швеях. Тэхëн хорошо справляется, у него язык подвешен, но сам он вовлечëнности в диалог не чувствует. Он лишь в напряжении ждëт, когда наконец можно будет подняться обратно, потому что оставлять Чонгука одного в компании старших омег было опасно для их же жизней. — Тэхëн-а, дорогой мой, — отец Ëнджу появляется сбоку слишком неожиданно, уложив ладонь на многострадальное плечо. — А как твоя семья? Пополнение не планируется? Альфа улыбается натянуто и качает головой отрицательно, уже зная, к чему может привести этот разговор. Он таких тем умело избегает, потому что конец всегда и вправду один: Чонгук плохой, и лучше бы Тэхëн всë же присмотрелся к Ëнджу, которому наверняка по семейной линии передалась плодовитость папы, который за жизнь воспитал одиннадцать сыновей. Тэхëн думает, что им с Чонгуком такого счастья точно не надо, и что их семья, их дети – это не тема для всеобщего обсуждения и тем более осуждения со стороны родственников. — А пора бы уже, — к разговору подключается Хëншик, и Тэхëн едва сдерживает вымученный тяжëлый выдох. – Вы не молодеете, а наследник нужен. — И не нужно такое недовольное лицо корчить, вот родит тебе альфу и... Все резко затыкаются, снисходительные улыбки сходят с лиц, когда сверху доносится чей-то крик и звук разбивающейся посуды. Тэхëн уже не ждëт и разрешения чужого не спрашивает, просто разворачивается и несëтся к лестнице. Он, блять, знал, что так будет! Альфа бежит в гостиную и видит уже знакомый сюжет: бледный дядюшка Юнхо в окружении охающих омег, смотрящих с осуждением и презрением на злющего Чонгука, хватается за сердце и падает на диван. Тут же вперëд выходит Ëнджу, встаëт ровно напротив, и вот тогда Тэхëн понимает, что сейчас будет драка. — Гадëныш! — Индюк! — Будешь гореть в аду! — Но сначала станцую на твоей могиле, гадюка! — А на твоей могиле даже танцевать будет некому, потому что ты так и умрëшь бездетным, бесполезным и убогим! Тэхëн ловит мужа в полëте, когда тот прыгает и вытягивает цепкие пальцы с очевидным намерением выдрать у соперника клок волос. Он ставит Чонгука за спину, с укором смотря на стушевавшегося, резко побледневшего Ëнджу. — Тэхëн, — дядюшка Юнхо, усаженный на софу с прижатой к груди рукой, пытается сгладить ситуацию. — Никто не хотел обижать Чонгука, мы просто поинтересовались, как у вас дела, а там слово за слово... — Он лжëт! — Чонгук рвëтся вперëд, но Тэхëн его снова тормозит. Омега смотрит на него грозно исподлобья, хмурит брови и всем своим видом показывает, что он будет защищаться до последнего. — Ты слышал? Он сказал, что я бесплодный и бесполезный! — Чонгук держится стойко, но Тэхëн видит, что его чужие слова всë же задели, хотя они оба знали, что это неправда. — Он такого не говорил, не придумывай, — Юнхо говорит со снисходительной улыбкой, больше похожей на оскал, он буквально шипит, пытаясь давить авторитетом и почëтностью собственного положения. Пытается заставить Чонгука согласиться, потому что до сих пор не может смириться с тем, что Тэхëн всегда встаëт на его сторону. — Мы просто спросили, точно ли у тебя нет проблем со здоровьем, разве это плохо? — И ты первый начал огрызаться, — Ëнджу опасливо косится на Тэхëна, всë ещë ищет во взгляде нежность и понимание, а потом вновь переводит взгляд на Чонгука, которого было практически не видно за широкой спиной альфы. Ëнджу прячет подрагивающие руки за спиной, пытается выглядеть бесстрашно, будто бы подражает Чонгуку и всë пытается понять, почему полюбили именно его. — Против тебя вся семья. Все, кто наблюдал ссору, говорят, что ты не прав. Разве это не повод признать ошибку и извиниться? Ëнджу ищет поддержки у старших омег, и те кивают с важным видом, поддакивают. Сбоку от них стояли альфы, которые явно не собирались поддерживать Чонгука, и Тэхëн с болью вдруг вспомнил, как он стоял рядом с ними, не защищал, а только больше давил. Теперь он, конечно, понимает, почему омега сбегал, почему вечно огрызался и кидался на каждого, защищаясь. Он один против всех бесстрашно отстаивал свои границы и никогда не искал поддержки, будто бы знал, что его не поймут. Тэхëн понял и принял, и теперь он всегда вставал спереди, пряча омегу за спиной, потому что ему жизненно необходимо было обезопасить своего маленького грозного мужа. Чонгуку не было страшно сейчас, были ссоры и страшнее, но давление от этой поехавшей семейки ощущалось сильнее прежнего. Наверное, Чонгук просто отвык. Перебранки с папой Тэхëна не идут в сравнение с конфликтом, где он в одиночку пытается противостоять нескольким десяткам взрослых людей. Чонгук резко переводит взгляд в сторону, когда рядом с Тэхëном, плечом к плечу, встаëт его папа. Почему-то неприятно кольнуло в сердце при мысли о том, что он тоже сейчас встанет на сторону Ëнджу. Чонгук, несмотря на собственную показушную язвительность, Субина искренне любил, хоть тот и называл его заморским чудовищем. — Юнхо, это ведь вы начали наседать на него. Чонгук хмурится, думает, что ему послышалось. А потом смотрит на чужие подлетевшие под чëлку брови и понимает, что нет, точно нет. Он совсем не прячет расцветающую на лице улыбку, наоборот, задирает нос и смотрит, как стыдливо Ëнджу отступает, покрываясь красными пятнами. — Чонгук один, а вас много. Он просто под давлением начал защищаться, — Субин оглядывается на Чонгука и окидывает его каким-то неоднозначным взглядом, в котором упрëк смешивается с любовью. — Но и ты, Чонгук, не прав. Огрызайся поменьше и перестань бросаться на людей, словно одичавшая кошка. Чонгук тут же мрачнеет, фыркает и показательно отворачивается в другую сторону. Нет, он не согласен. Все эти дедушки, дядюшки, бесконечные братья, близкие друзья семьи, вся эта свора чужих ему людей не имеет никакого права так себя вести с ним. Чонгук полноправный хозяин дома, никто не смеет его унижать, и если он кому-нибудь когда-нибудь выбьет зубы или вырвет клок волос, то так тому и быть. — Может, Тэхëну тогда стоит взять второго мужа? — голос отца Ëнджу режет слух, а его слова больно бьют поддых неожиданностью. — Любовь любовью, а наследника Тэхëн сам себе не родит. Где это видано, чтобы омега так себя вëл и отказывался рожать? Чонгук впивается в мужчину враждебным взглядом, в котором впервые так отчëтливо виден страх. Впервые в этих стенах звучит такое предложение, а для Чонгука оно хуже смерти. Мысль о том, что даже с минимальной вероятностью Тэхëна придëтся с кем-то делить, поднимает внутри целую бурю. Чонгук настолько теряется, что даже не может рот открыть, не чувствует, как альфа хватает его за руку, поддерживая. — Это был бы хороший вариант, — Юнхо кивает, будто бы его одобрение действительно настолько важно. Чонгук морщится, когда нехотя самому признаëтся: вообще-то, да. Все вопросы брака в их семье согласовываются с этим омегой, и единственным исключением из правил как раз стал сам Чонгук. Когда Тэхëн брал его в мужья, он никого не спрашивал, хотя одобрение взрослых в их семье было важнее всех документов. Чонгук надеялся, что и в этот раз альфа никого не станет слушать. Он как-то непроизвольно сильнее сжал чужую ладонь, вжавшись в сильную спину. Чонгук любил своего мужа, хоть и говорил об этом очень редко, краснея и будто бы делая одолжение. Ему тяжело давались признания, но сейчас он готов был вцепиться в чужие плечи мëртвой хваткой и кричать на весь этот проклятый дом, что никакого второго мужа не будет и любому, кто к его альфе приблизится, Чонгук лично глотку перегрызëт. — И подходящая кандидатура уже есть, — Юнхо продолжает, додавливает, видя, как Чонгука зацепило, а Ëнджу, поганый мерзавец, краснеет так, будто бы решение уже принято и ему только что сделали предложение. Напряжение, повисшее в воздухе, можно было ножом резать. Все переглядывались между собой, молча пытаясь вычислить человека, чьë терпение лопнет первым, и никто не заметил появившегося среди них малыша Джиу. Чонгук первым увидел любимую до боли макушку, но не успел он подозвать сына к себе, как тот подбежал к Ëнджу и со всей силы, которой мог обладать ребëнок четырëх лет, пнул ненавистного омегу прямо по голени. Тэхëн тут же потянулся вперëд и взял сына на руки, когда Ëнджу взвыл, согнувшись. — Ты змея, Чонгук, и сын твой не лучше! Гук уже не разбирал, кто и что говорил, потому что шум поднялся просто ужасный. Он дико злился, и если бы не Джиу, он бы сам кинулся на Ëнджу, чтобы впиться ногтями в чужую гладкую кожу. — Мне это надоело, — Тэхëн спустя какое-то время всë же не выдерживает, говорит негромко, его слышат только Чонгук и Субин, которые тут же напрягаются от чужого тона. — Повторяю в последний раз, в следующий выставлю за порог, — альфа почти кричит, и все тут же замолкают. Тэхëн редко повышает голос, его довольно тяжело вывести из себя, но когда его всë же доводят, страшно становится всем. — Вы все находитесь в нашем с Чонгуком доме, Чонгук – мой супруг, хотите вы этого или нет, и никакого второго мужа у меня никогда не будет. Оскорбив его, вы оскорбляете меня, ясно? Чонгук под шумок забирает испуганного Джиу с рук мужа и прижимает к груди. Он сам, кажется, дрожит, потому что эмоции сдавливают горло. Ему хочется расцеловать сына, выцарапать Ëнджу глаза и прижаться поближе к мужу, который успокаивался гораздо быстрее, чем заводился. В какой-то момент Тэхëн шумно выдохнул, растирая ладонями лицо. Посмотрел на свою родню и устало опустил руки. — Праздник подошëл к концу. Спасибо всем за испорченный вечер.

***

      Тэхëн смог добраться до спальни только спустя час после скандала. Они с папой ещë долго разбирались с размещением гостей, которые, естественно, смотрели с укором и всем своим видом показывали, как они недовольны поведением альфы. Тэхëну, если честно, было плевать, потому что он жутко устал и лишь хотел поскорее лечь спать, чтобы этот день наконец закончился. Чонгука в кровати не было, и сил у альфы хватило лишь на полный разочарования выдох. Он уселся на край постели и откинулся назад, раскинув руки в стороны и уставившись в потолок. Засыпать без Чонгука не хотелось, но глаза будто бы сами непроизвольно закрывались, а голову атаковали разные неприятные мысли. Тэхëн думал о том, что именно из-за его семьи они пока что не могут завести ещë одного ребëнка, хотя они правда стараются. Сокджин говорил, что это из-за нервов, потому что Чонгук не чувствовал себя в безопасности и постоянно готовился защищаться, знал, что к нему хорошо относится только сам Тэхëн, Сокджин, Намджун и их папа. Конечно, стало лучше, уже несколько лет с остальными членами семьи они виделись только по праздникам, но этих праздников было столько, что этого ограничения будто бы было недостаточно. Тэхëн так и вырубился, не раздевшись, не сдвинувшись к подушкам, всë в той же позе: с ногами на полу и раскинутыми в стороны руками. Сил не было, и он просто надеялся, что Чонгук разбудит его, когда окажется в их спальне. Этого не случилось, и Тэхëн проснулся сам в каком-то разбитом состоянии спустя неопределëнное количество времени в полной темноте. Так показалось сначала, пока альфа не повернул голову в сторону и не увидел стол, полностью заставленный свечами. С другой стороны стоял точно такой же, и возле него, расплываясь в тусклом свете, виднелся чужой тонкий силуэт. Тэхëн не мог сосредоточиться, не мог его разглядеть, потому что после сна перед глазами всë шло рябью, и омежья фигура сначала имела лишь нечëткие очертания, в которых невозможно было распознать до боли знакомые плавные изгибы. Чонгук зажëг ещë одну свечу и потушил длинную спичку, после чего тихо отошëл в сторону и направился к кровати, передвигаясь на носочках босых ног по холодному полу. Тэхëн моргал часто, пытался щуриться, чтобы точнее разглядеть фигуру, всë силился понять, что отливает золотом в свете огня, и чем прикрыта чужая нагота, но его судорожные попытки разглядеть всë от и до были наглым образом прерваны самим Чонгуком. Тэхëн успел зацепиться только за несколько золотых цепочек, оплетающих изгиб талии, а после утонул в чужих сверкающих глазах, когда непроизвольно поднял взгляд на лицо мужа. — Чонгук, что... — Тэхëн смотрит как-то потерянно, осоловело, а его муж только прикладывает палец к губам и подходит ближе. Тэхëн приподнимается, пытается встать, но Чонгук вдруг толкает его ладонями в грудь и забирается сверху, усаживаясь прямо на бëдра альфы и тут же впечатываясь в чужие губы настойчивым поцелуем. Альфу все эти действия дезориентируют, и он заваливается обратно на простыни, схватившись за крепкие обнажëнные бëдра. — Лежи, — всë, что говорит ему Чонгук. А потом снова целует, убивая чужую осознанность. Тэхëн рычит в чужие губы недовольно, но в итоге, конечно же, слушается, потому что не может не. Омега и в постели никогда не был покладистым, он не превращался из змеюки в одуванчик и никогда просто так не подставлялся. Ему нравилось управлять процессом, нравилось чувствовать себя главным, и Тэхëн ему всë позволял, подчиняясь, потому что любил просто безумно. Сейчас альфа мог опираться только на собственные ощущения, и ему нравилось то, что он чувствовал. Отбросив все попытки что-то разглядеть, он прикрыл наконец глаза и смял бëдра омеги, потом погладил нежно и сжал чуть грубо, чувствуя, как тело в его руках начало мелко подрагивать. Чем больше проходило времени, тем больше Тэхëна захватывало происходящее. Он чувствовал упругость крепких ляжек, ненавязчивый запах масляных духов, который слишком гармонично смешивался с природным ароматом омеги, слышал едва уловимое потрескивание огня. Атмосфера вокруг казалась всë более интимной, а возбуждение нарастало так быстро, что Тэхëну вскоре стало совсем неудобно в собственных штанах. Ему было мало. Мягкие губы хотелось сожрать, хотелось сжать посильнее мягкие бëдра, побыстрее снять всë лишнее и погрузиться в любимое тело, невероятно гибкое и отзывчивое. Чонгук никогда не затягивал, не видел смысла в "глупых дразнилках", потому что Тэхëн часто был возбуждëн до предела от одних лишь танцев омеги, и порочно ласкал себя ещë в процессе, глядя на любимое тело. Чонгук в последнее время ещë и повадился растягивать себя самостоятельно, чтобы после нескольких минут энергичных движений, завалить своего мужа на кровать и сразу же усесться на истекающий смазкой член. Тэхëн знал, что и в этот раз омега уже готов, он чувствовал, как намокли его штаны на уровне паха, куда Чонгук уселся своей очаровательной задницей. Поэтому он совсем не удивился, когда омега наконец оторвался от его губ, прикусив нижнюю напоследок, и сполз на пол, чтобы снять чужие брюки вместе с бельëм. Чонгук с нежностью прильнул щекой к обнажëнному бедру, оставил мягкий поцелуй на выпирающей косточке, с особым блаженством уткнулся носом в жëсткие тëмные волоски на лобке, а потом без предупреждения взял в рот головку, заставив мужа крепко зажмурить глаза и прошептать сквозь зубы какое-то проклятие. Чонгук и сам промычал от удовольствия, и сразу же задвигал головой, а затем на ощупь нашëл руку альфы и уложил себе на затылок. Тэхëн толкнулся в мягкую глотку с громким судорожным выдохом. Чонгук, находясь между его ног, что-то проурчал под нос и со стоном заглотил, прикрыв глаза. Выдержки у альфы хватило на несколько беспорядочных толчков, после которых, он всë же сел и вжал Чонгука носом в свой пах, крепко сжав волосы на вихрастом затылке. Никогда бы он так не сделал, если бы не знал, как сильно это нравилось омеге, который в этот же момент, с тонким скулежом, сжал бëдра. Тэхëн мягко оттянул Чонгука от своего члена, и тот с грязным отзвуком шлëпнулся об низ живота. Альфа смотрел на своего мужа, будто околдованный, и не мог оторвать взгляд от распухших губ и какого-то противоестественно нежного оскала. — Иди, иди сюда, пожалуйста, — Тэхëн поднимает омегу с пола, тянет на себя за талию, и наконец видит, во что одет его ненаглядный. Он цепляет пальцами соски, оглаживая грудь, оттягивает золотую цепочку на талии, забирается рукой под красный платок, повязанный на бëдрах. У альфы едет крыша. Он стонет сдавленно, заламывая брови, возможно, даже молится молча высшим силам. — Чëрт, чëрт, — Тэхëн тянется ближе, совсем не реагирует на руки, которыми Чонгук снова упирался ему в плечи. Омега снова хотел повалить мужа на простыни, но тот не поддавался — притягивал ближе, смазанно целовал всë, до чего дотягивался, кусал вставшие соски, игнорируя лëгкие удары тяжелой руки. — Давай снимем это... — Тэхëн умоляюще бормотал себе под нос, уже развязывая узел на бедре, но Чонгук внезапно сильнее толкнул его в грудь, всë же уложив на лопатки. — Нет, — Чонгук ещë несколько секунд, тяжело дыша, сидел вот так, уперевшись руками в чужую крепкую грудь. Чуть позже, он медленно выпрямился, расправляя красный платок, чтобы после, глядя прямо Тэхëну в глаза, взять в руку его толстый член и направить головку прямо в себя. Чонгук садился долго, покачиваясь, самостоятельно оттягивая ягодицы, чтобы было чуть легче. На Тэхëна он шикал, когда тот тянулся, чтобы помочь, хотел сделать всë самостоятельно, потому что ему так больше нравилось. В какой-то момент, он наконец уселся окончательно, но тут же приподнялся, чтобы начать выписывать бëдрами круговые движения. Тэхëн смотрел на это и сходил с ума. Он ждал разрешения, дышал громко и тяжело, смотря, как его любимый муж в удовольствии запрокидывал голову, двигая бëдрами то вперëд-назад, то вверх-вниз. Этот дьяволëнок нащупал сзади крепкие ляжки мужа и опëрся на них, ритмично насаживаясь с громкими стонами. Ему нужно было немного побаловаться, разыграть аппетит, Тэхëн это знал и терпел, пока Чонгук наконец не сел ровно, глядя прямо ему в глаза помутневшим взглядом. — Можешь трогать. Тэхëн, наконец дорвавшись, оголодавшим зверем жадно смял в руках задницу мужа, притягивая ближе и усаживая на себя до упора. Он сразу же сориентировался, упëрся пятками в постель и стал подкидывать бëдра, придавливая Чонгука к себе, а тот лишь с дрожью выдохнул, вцепившись в чужие руки и стараясь поддерживать темп. Тэхëн не выдерживал, не мог терпеть такую красоту. Он смотрел на обласканную солнцем кожу, тëмные горошины напряжëнных сосков, выпирающие линии ключиц и невероятной красоты округлые плечи, и не мог перестать думать о том, как сильно ему повезло. Он был одержим Чонгуком, его красотой, его упëртым характером и буйным нравом. И совсем немного самым красивым на свете животом, который так замечательно украшали золотые цепочки. Чонгук был невероятно выносливым, он мог часами объезжать своего альфу без помощи, но сейчас Тэхëн безумно хотел увидеть его разбитым, надеясь на то, что в честь их праздника Чонгук позволит своему мужу небольшую вольность. Он жутко любил всë контролировать и терпеть не мог подчиняться, но Тэхëн лучше, чем кто-либо знал, как его мужа крыло, когда он не мог держать всë в своих руках. Поэтому он и упирался каждый раз, когда Тэхëн пытался его перевернуть и поставить на колени. Ему было слишком хорошо, чтобы это терпеть. Чонгук сейчас был расслаблен, он в ровном темпе встречал глубокие толчки и тонко постанывал, заламывая брови. Внутри было тесно, туго и очень мокро, смазка пузырилась и грязно хлюпала, а Тэхëн всë крепче сжимал крепкие бëдра под смятым платком, представляя, что будет, если у него всë получится. Чонгук, когда его повалили на кровать, не сразу понял, в чëм дело. Тэхëн потянулся вниз, и омега совсем не то подумал. Поэтому он и не начал сразу отбрыкиваться, когда его вдруг перевернули на живот. Из-за пелены удовольствия Чонгук просто не воспринимал происходящее. — Давай, золото, — Тэхëн придавил омегу к кровати своим весом, когда тот начал вяло отпираться. — Что ты... — Чонгук инстинктивно сводил бëдра крепче, когда Тэхëн пытался раздвинуть их коленом, и только сильнее начал изворачиваться, когда у альфы получилось пристроиться. — Нет, — омега попытался скинуть тяжëлое тело, но от толчка внутрь увернуться не смог. — Я сказал нет! Тэхëн! Чонгук вцепился ногтями в бедро мужа и сам стал подаваться назад, вопреки собственным словам. Тэхëн сверху справлялся не хуже, плющил мягкие половинки бëдрами, с шлепками толкаясь в жаркое нутро, и мычал на ухо омеге, целуя мочку. — Нравится же, родной, — и задвигался чаще, чувствуя, как с пульсацией сжимается растянутая дырочка. — Нравится? — Нет, — Чонгук зубами цепляет наволочку, а потом вжимается лицом в кровать, практически крича. Он хнычет и выпячивает ягодицы, подставляется, сдаëтся. — Да, да, да... да, мне очень... нравится. Тэхëн, поняв, что Чонгук поддался, ставит его коленками на кровать и аккуратно прогибает в спине, тут же снова задвигавшись, целуя выпирающие крылья лопаток. Чонгуку сил хватило только на то, чтобы повернуть голову в бок и уставиться на семейную фотографию, которую он специально поставил у изголовья, часом ранее. Оттуда на него смотрели многочисленные родственники мужа, и Чонгук вдруг улыбнулся шкодливо, приподнимаясь на локтях и только сильнее выгибаясь. — Ещë! Тэхëн толкался рвано, быстро, кусая загривок мужа и отчаянно вжимаясь в полные ягодицы, пока Чонгук, которого мотыляло вперëд-назад, показывал язык Ëнджу, чью фотографию он раздобыл в семейном архиве. Этому снимку чуть меньше десяти лет, на нëм Тэхëн и Ëнджу стоят совсем близко, и Чонгук, чувствуя, как раздувается узел, пакостливо улыбался омеге, подставляясь. Тэхëн перевернул их в последний момент, вновь усадив Чонгука сверху, и омега в этот же момент затрясся, кончив мужу на живот. После этого сил хватило лишь на то, чтобы просто лечь на чужую скользкую грудь и прикрыть глаза. Тэхëну, крепко прижавшему к себе разморенное тело, достаточно было ещë нескольких хаотичных толчков, чтобы вогнать в омегу узел и увидеть звëзды перед глазами. Чонгук вместе с распирающим чувством наполненности ощущал сильную пульсацию, которая постепенно расходилась по всему телу, а ещë ужасную усталость и долю радости от удавшейся пакости. И ещë немного любви. Совсем чуть-чуть, думается Чонгуку, когда он прижимается губами к крепкому плечу, жмурясь до пятен перед глазами. Настолько немного, что в груди щемит. Зато злости не было, хотя Чонгук обычно долго обижался, когда Тэхëн пытался его под себя подмять. Умиротворение в груди затапливало сознание, ругаться не хотелось, и настроение было такое... нежное. — Спасибо, что заступился за меня сегодня, — Чонгук даже не открывает глаза, отчасти надеясь, что Тэхëн к этому моменту уже вырубился и ничего не слышал. Тот, к сожалению или к счастью, ещë не спал. Слишком редко он слышал что-то подобное, хотя знал точно, что Чонгук такие моменты, как сегодняшний, очень ценит. И его самого омега ценит не меньше, просто показывает это по-своему и говорит очень редко. — Я всегда на твоей стороне, даже когда ты не прав, — Тэхëн целует мужа в макушку и в такой тëплой атмосфере любви не сразу чувствует, как тот напрягается. — Секундочку, — омега тянет возмущëнно, приподнимаясь на локтях. — Когда это я был не прав? Тэхëн посмеивается, щиплет обнажëнное бедро и не даëт подняться, когда Чонгук брыкается в его руках. — Никогда, мой золотой. Всегда только ты, — альфа скрывает улыбку и крепче прижимает к себе. Он несколько секунд молчит, думая о чëм-то своëм. — Ты из-за сегодняшнего скандала устроил... вот это всë? — Нет, — Чонгук пыхтит как ëж, уткнувшись в сгиб между плечом и шеей. Там же оставляет короткий поцелуй и снова укладывается головой на грудную клетку, слушая ровное сердцебиение. — Ну, только если отчасти. У нас же сегодня годовщина, нужно было как-то спасать праздник. Тэхëн думает, что у омеги получилось, потому что от раздражения и злости у него осталось только едва уловимое неприятное послевкусие, обида за мужа. Тэхëн не думал, что его что-то сможет обрадовать больше, чем крепкий сон в объятиях мужа, а теперь ему действительно было наконец спокойно. Кажется так должно ощущаться счастье. — Ты хочешь что-нибудь? Я могу чуть позже спуститься вниз и взять что-то из оставшихся блюд. Чонгук затихает лишь на несколько секунд, а потом приподнимается и смотрит своими глубокими чернющими глазами. Влюбляет и околдовывает, завораживает. — Нет, мне нужен ещë один заход. А потом ещë, — Чонгук внезапно двигает бëдрами и почти не морщится, когда поясницу простреливает острой болью. — Я очень хочу ещë одного малыша. Омегу, — шепчет и шкодливо улыбается, мельком глядя на фотографию у изголовья. — Сегодня точно получится, я чувствую. — Как скажешь, золото. Как скажешь.