Сегодня, завтра, спустя годы

Хельмут нервно измерял шагами скудную поляну, едва ли глядя на семенившего за ним юношу. На дворе посёлка на окраине Вюрцбурга 14 августа 1940-го года. Немецкая жара впервые за всё лето решила пощадить людишек, обойдясь только погожим солнечным днём да залитым золотистым покровом травянистым изумрудом под ногами. Казалось бы, спустя стольких недель безбожно горячих лучей августейшего солнца подобная погода должна была вызвать облегчённый выдох, но тягота всей ситуации заставляла закрыть глаза на подобную мелочь. — Эй-эй, Хель, погоди. Светло-русый мальчишка негодующе сжал губы в тонкую линию, когда куда-то спешивший друг отказался замедлить ход и дождаться его. И слушать, кажется, тоже. — Да подожди же! — наконец-то крикнул Фабиан, в нескольких вероломных прыжках оказавшись рядом с ним, пока сам собеседник преодолевал расстояние размашистыми шагами. — Поубавь скорость, да и нервозность свою убери, а то ещё увидят тебя так и подумают, что ты что-то замышляешь. — А разве это не так? — срываясь на раздражение, вопрошающе процедил Хельмут. Одарить того взглядом, тем не менее, он не удосужился. — Ну, так, — согласно кивнул тот. — Только вот одно дело, когда об этом знаем мы с тобой, а другое, если об этом прознает какая-нибудь соседская бабушка и доложит на тебя офицерам. А ты представь, если подозрение дойдёт до самого фюрера. Хельмут нервно выдохнул на такое заявление. — Если ты пытаешься помочь мне, то у тебя очень плохо это получается, Фабиан, — сквозь зубы ответил он, попытавшись выдавить из себя улыбку. На раздавшийся в его голосе сарказм его приятель почти что оскорблённо фыркнул. — Друг, что за нервы с самого утра? — не выдержав столь едких комментариев, спросил Фабиан. И Хельмут, словно это подействовало на него щелчком пальцев, остановился. Он оглянулся через плечо, глянув на того так, словно услышал глупейшее заявление в своей жизни, а уже через миг повернулся к нему всем телом. Грудная клетка поднималась и опускалась, выдавая бурлившее в нём возмущение. — Что за нервы? Хельмут запустил дрожавшие пальцы в бурые вихры, на несколько секунд задержав взгляд на собственных туфлях, прежде чем отошедшая в сторону ярость позволила ему взглянуть на Фабиана. И сделать пару шагов к нему, чтобы то, что он скажет, никто помимо них не услышал: — Да потому что, Фабиан, ты забыл, что мы прячем от простых граждан еврейку.

* * *

Проходя вдоль мелкой речушки и прислушиваясь к лейтмотиву журчания и пения пичужек на ветках, Хельмут позволил себе на миг расслабиться. Тут же он напрягся: они были совсем уже близко к старому ветхому дому, поросшему со всех сторон мхом и, как могло бы подуматься, брошенному в глубине леса и не имеющему жителя. Лишь они оба знали, что всё было не так, и каждый такой поход для Хельмута был словно испытанием. Осторожно отворив дверь, моментально ответившую неприятным скрипом, они аккуратно зашли внутрь, оглянувшись вокруг так, будто они были в этой лачуге впервые. — Рашель? — раздался отбивающийся от стен эхом голос Хельмута. И каждый раз, как в первый, он боялся, что либо ответа не последует, либо же из угла моментально выйдет злорадно ухмыляющийся ему немецкий солдат, удерживающий в руках брыкающееся тело и грозящий им обоим незамедлительным наказанием за государственную измену. Но, к его же счастью, со второго этажа раздался топот ног, с каждой секундой становившийся громче, и уже скоро Хельмута чуть было не сбил вихрь ярко-рыжих кудряшек. — Ты вернулся. Хельмут не без облегчения выдохнул, как только та радостно кинулась ему на шею, и осторожно обнял её за плечи. — Ты каждый раз удивляешься этому, — беззлобно усмехнулся он. Подобные встречи, когда они прятались от надзора патрульных солдат и жили каждый день с осевшим чувством риска, кажется, начались ещё в середине 1939-го года, когда жившие рядом евреи начали постепенно пропадать из виду. Старики, женщины, дети — любого, на кого повесили ярлык еврея, вскоре забирали офицеры, и тогда их уже никто не видел. К его величайшему непонимаю, немецкие соседи, которые считали происходящее в стране чертовщиной, в какой-то момент точно так же исчезли. — Никого не было видно поблизости? — отстранившись, вполне серьёзно спросил Хельмут. — Никого, — покачала головой Рашель, отчего её забавные кудри качались из стороны в сторону маятниками. — Разве что посреди ночи я слышала, как вдалеке рыскали овчарки, но они были достаточно далеко от дома. — Дело плохо, Хельмут. Они ведь так и добраться сюда могут, — хмуро подметил подошедший к ним Фабиан, на что получил от друга многозначительный взгляд. — Лучше расскажите, какие новости получили, — обречённо взмолилась девушка. — Сначала нас постоянно ограничивают, потом делают изгоями, после чего устраивают погромы в местах, а теперь евреев ещё и уводят не пойми куда. Вы не узнали, куда? — Нет, — разочарованно ответил Фабиан, медленно присев на ближайший стул. — Но говорят, что с ними всё хорошо и они живут в хороших условиях. Я не думаю, что стоит волноваться по… — Не неси чушь, Фабиан! Это всё гитлеровская пропаганда, а ты её повторяешь! — Тише, Хельмут, вдруг поблизости кто-то ходит, — тут же остановил его испуганный возглас Рашель. Хельмут громко выдохнул. — Прости, — тихомолком промолвил он, — но я и правда не верю в то, что нам говорят. После случившегося в Австрии и Чехословакии, а потом ещё и нападения на Польшу и объявления войны, я не верю, что Гитлер будет держать евреев в хороших условиях. — Твой отец один из приближённых к канцлеру, — переминаясь с ноги на ногу, вспомнила Рашель. — Он не говорит тебе ничего? — Нет, — Хельмут тут же нахмурился. — Он погряз в делах и постоянно посещает другие земли, а когда приходит домой, то рассказывает маме, что «дела становятся лучше». Я не знаю, что он имеет в виду под этим, но я слышал что-то про участившиеся поимки протестующих немцев в Саксонии и Баден-Вюртемберге. И тогда же Хельмут уловил в ярко-синих глазах Рашель пробежавшее рысью отчаяние. Тонкие руки скрестились замком на груди, пока глаза упали на щербатый пол дома. Он прекрасно знал, что та держалась из последних сил, отчаянно веря, что совсем скоро можно будет спокойно выйти в люди, не боясь, что там же её скрутят на месте офицеры. — Мне жаль, — едва слышно прошептал он. Хельмут нисколько не врал: ему и правда было жаль. Их дружба началась спустя два года после того, как произошла смена власти в Германии, но раньше, чем когда страну окончательно поглотила идеология национализма. Мальчик и девочка. Немец и еврейка. Казалось бы, ничего удивительного. Однако в один день родители начали косо поглядывать на него, а в школе неожиданно стали поднимать тему антисемитизма. В какой-то миг Хельмут начал понимать, что ей в этом государстве, отовсюду трубящем безумные идеи чистоты арийской крови и принижении целой нации, никогда не будет безопасно. Уже скоро, когда немецкие офицеры увели её родителей, — пока сама Рашель, к их общему счастью, была вдали — Хельмут понял, что её надо было спасать. Он даже не был уверен, что её родители живы, а отец на любые вопросы отмахивался, уверяя, что на всё воля фюрера. И вскоре было решено, что Рашель Байнеш пора было умереть для всех. Придумать родителям правдоподобную историю, якобы та попыталась сбежать и утонула в реке, было несложно. Принести им одежду со звездой «Juden» и соврать, будто это всё, что от неё осталось, было весьма умным решением, но Хельмут всё равно чувствовал, как вселенская неуверенность оседала в нём. Как какой-то голос повторял, что так долго продолжаться не сможет. Солдаты с приближенными к Гитлеру офицерами разыскивали пропавшую без вести еврейскую девушку достаточно долго. Документы переписи населения, налоговые декларации, списки членов синагог, архивные записи синагог, регистрационные формы в полиции, допрос соседей, да даже информация, полученная от этих же соседей и муниципальных чиновников — всё без толку. Хельмуту думалось поначалу, что либо же отец не поверил в его версию случившегося, либо же решил, будто пропавшая еврейка каким-то образом смогла обдурить их и теперь пряталась где-то, где её тяжело было бы найти. В любом случае, показать коллегам разорванную одежду Рашель он решился не сразу. — Папа говорил что-то о концетрационных лагерях. Я подслушал его разговор с матерью. Он… он говорил, что часто едет в один из них в Мюнхен. Кажется, этот лагерь назывался Дахау, — задумчиво рассказал Хельмут, проредив пальцами волосы на затылке. — Концетрационный лагерь… — тихо повторила Рашель, так, словно перекатывая эти слова на языке и пробуя их на вкус. — Мне не нравится, как это звучит. Не… не думаю, что там те условия, о которых пишут в газетах. — Я знаю, звучит не очень, но-о-о, — Фабиан вдруг вскочил со стула и приблизился к друзьям, — по-моему, всё не так плохо, как нам кажется. Да, знаю, звучит страшно, — юноша пожал плечами, но моментально дрогнул, стоило Хельмуту мазнуть по нему осуждающим созерцанием, — но там явно не убивают людей. Верно же? Неожиданно Рашель удручённо выдохнула. Обняв себя за плечи, она развернулась и засеменила к окну, чего раньше редко себе позволяла, да и то под страхом смерти: увидят же издали, подумают, что сбежавшая от полиции и сдадут её в лагерь. — Я просто хочу, — дрогнувшим голосом вымолвила она, — чтобы всё это прекратилось. Мама рассказывала мне про Первую мировую. Я не думала, что застану Вторую. — Рашель, это не может длиться долго, — уверенно протараторил Хельмут, несколькими быстрыми шагами оказавшись рядом с ней и осторожно взяв её за плечи. — Да, Гитлера поддерживают Муссолини с Хирохито, несколько стран под оккупацией и прочее, но это же не сможет длиться долго. — Я устала прятаться, — девушка медленно развернулась, прижавшись ближе к другу и ткнувшись лицом ему в шею. — Скоро ты выйдешь отсюда. Обещаю, — кивнул он, прижав ту ближе к себе и надеясь, что все его обещания не окажутся пустыми. — Мы ведь договаривались с тобой через пару лет посетить Мюнхен. Ты только подожди ещё немного. Я хочу быть уверен, что тебе не грозит опасность. Хельмут отчего-то дрогнул, будто от холода, что было невозможным в столь тёплую погоду. Его всё равно не покидала мысль о том, что всё обернётся совсем не так и что война обойдётся ей вовсе не потраченными в старом одиноком доме годами. Что всё станет куда хуже, что правда в один день выплывет наружу. Хельмут всеми силами попытался отогнать прочь все страхи. Его руки, сцепившиеся вокруг её плеч, сжались сильнее, и он попытался уверить себя, что эта война отнимет у них совсем немного. Где-то за спиной с долей отчаяния вздохнул Фабиан. Все надежды ощутимо истлевали с каждой новой газетой, в которой правительство вскармливало народ новой пропагандой.

* * *

Все последующие дни и месяцы сжигали все домыслы о скором окончании войны. В сентябре 1940 года итальянская армия во главе с Муссолини совершила нападение на находящийся под контролем Британии Египет с территории подконтрольной итальянцам Ливии. В октябре того же года Италия вторглась в Грецию с территории некогда оккупированной Албании. С апреля по июнь 1941 года Германия, Италия, Венгрия и Болгария вторглись в Югославию и разделили ее. Совсем скоро Германия и Болгария начали наступление на Грецию, помогая итальянцам. Греция прекратила сопротивление в начале июня 1941 года. Хельмут окончательно понял, до чего фюрер доводил их, лишь 22 июня 1941 года, когда Гитлер пошёл против соглашения о ненападении и напал на Советский Союз, а уже в августе того же года со стороны Балтики в Германию стали лететь боевые самолёты, кидая бомбы на центр Берлина. Ко всему прочему, ему удалось подслушать очередной разговор родителей и выяснить, что помимо эксплуатации в концетрационных лагерях очень любили проводить эксперименты над людьми. Если же те не могли больше работать или были непригодны для опытов, то их либо сжигали, либо убивали в газовых камерах. Как бы ни было прискорбно, но Хельмут признал про себя: родителей Рашель в живых уже не было. Либо же они были в таком состоянии, что уж лучше смерть. Сидя в комнате и сжимая в руках новую газету, — и когда любимые книжки о фантастических приключениях и детективах сменились на скучные новости в газетах? — он временами ложился на кровать и сжимался в позу эмбриона, думая, когда всё подойдёт к концу. Ему требовалось делать не так уж и много: улыбаться Рашель, делать вид, будто всё хорошо и скоро войны не будет. Кто бы уверил его, что всё будет хорошо? Складывая еду в корзину, — и предварительно, если его заметили за этим родители, уверяя, что он идёт на пикник с друзьями — Хельмут думал, как долго это всё будет. Как долго он сможет прятать Рашель от всех. Уже в её доме он едва ли находил себе места, сидя на старом кресле и прячась вместе с ней в комнате без окон: за последнее время у Рашель выявилась паранойя, вынуждавшая просиживать большую часть времени в помещении, где её никто бы не мог увидеть. — Итак, — сев напротив, начала она, параллельно размазывая на остывших тостах кусок масла, — какие новости? Хельмут вздрогнул. К Гитлеру присоединились Венгрия, Румыния и Финляндия. Германия захватила ещё несколько стран. Началась война с СССР, а некоторые страны бомбят нас. В концетрационных лагерях массово убивают евреев. Твои родители мертвы, Рашель. — Ничего нового, — как можно более беспечно пожал он плечами, дрожащими руками принимая от неё сандвич. — Хорошего не скажу. Плохого тоже. Пока что всё… — Хельмут мысленно скорчился, — стабильно. — Что ж, ситуация не становится хуже, уже это хорошо. Хельмуту хотелось потрясти её за плечи и заорать, что ситуация стала в разы хуже, но он промолчал. У Рашель всё ещё должен был оставаться свой иллюзорный мир, в котором всё было стабильно. Ни хуже, ни лучше. — Да, — кивнул он, — хорошо. — А что твой отец говорит? — Я-я-я… — Хельмут отломал зубами кусок хлеба, и ему показалось, что его хруст заглушал даже собственные мысли, — я больше не подслушивал, что он говорит. Прости, не могу ничего сказать. — Мхм, — Рашель, явно ожидавшая другого, поджала губы в тонкую линию. — Как там Фабиан? — Его родители не хотят, чтобы он со мной общался, — недовольно фыркнул он. — После того, как я не выдержал и заявил на уроке, что правительство делает нас зомбированными, они говорят, что я позор семьи и всей Германии. Теперь мы с Фабианом видимся тайно. Рашель, до этого чистившая яблоко, остановилась и уткнулась окаймленным горечью созерцанием в собственные ноги. — Нас превращают во врагов, Хельмут. Юноша встрепенулся, тут же возведя тёмно-серые глаза на сидевшую напротив девушку. — Рашель, — осторожно позвал он её, — ты мне не враг. И я тебе тоже. Ты ведь знаешь это. — Да, просто… — Я не верю ни во что из того, что нам говорят, — как можно более вкрадчиво произнёс он, откладывая в сторону недоеденный тост. — Ни в идеиологии Гитлера, ни в то, что говорят его подчинённые. Даже в то, что с таким ярым фанатизмом рассказывает мне отец. — Хельмут, я знаю, — удручённо вымолвила она, прикрывая лицо руками. — Я не считаю тебя свои врагом, ты не так понял меня. Я просто хочу сказать, что Германия хочет добиться этого, и с большей частью народа у неё это уже получилось. Люди верят во всё, что им говорит канцлер. Они… они как будто под гипнозом! Он заломил брови домиком, невольно соглашаясь с услышанным. Вспомнил, как даже некоторые его друзья, которые поначалу противились новым законам Германии, резко примкнули к этому, единогласно высекая в подкорках сознания правильность идей антисемитизма. Как зомбированные. На выдохе, словно взяв волю в кулак, Хельмут аккуратно накрыл ладонью её руку. — Я на твоей стороне, Рашель, — вполне серьёзно заявил он. — Сегодня, завтра, спустя долгие месяцы, да даже если пройдёт десять лет — я никогда не примкну к идеям Гитлера.

* * *

7 декабря 1941 года Япония напала на Перл-Харбор. На следующий день США объявила войну Японии и вступила во Вторую мировую. Японские войска высадились на Филиппинах, во французском Индокитае, включающем в себя Вьетнам, Лаос, Камбоджу, и в британском Сингапуре, к апрелю 1942 года оккупировав Филиппины, Индокитай и Сингапур, и уже к маю была взята под контроль Бирма. Через пару дней после обстрела Перл-Харбора 1941 года Нацистская Германия и ее союзники объявили войну Соединенным Штатам. В мае 1943 года начались бомбардировки в Кёльне, а уже скоро и в других больших городах Германии. 10 июля 1943 года американские и британские войска высадились на Сицилии. К середине августа Союзники взяли Сицилию под свой контроль. Через пятнадцать дней Большой совет итальянской фашистской партии сместил Бенито Муссолини и поручил маршалу Пьетро Бадольо сформировать новое правительство. 6 ноября 1943 года Советская армия выгнала нацистов из Киева. Из разговоров родителей Хельмут узнал, что на фюрера было совершено больше десяти покушений со стороны оппозиции. Газеты, так или иначе, тоже не умалчивали об этом. В июле 1944-го года был казнён Клаус Шенк фон Штауффенберг, некогда являвшийся приближённым к Гитлеру солдатом и пытавшийся убить фюрера, подложив под стол чемодан с бомбой. К счастю, сам Гитлер отделался лишь незначительными увечьями. — Фабиан, давай, быстрее, — как можно мягче попросил Хельмут, минуя проросшие сорняки в чаще леса. Сам Фабиан что-то недовольно пробурчал, сетуя, что физические нагрузки ему были не по душе, но Хельмут, судя по всему, не особо его и слушал. Разламывая сухие ветки и отбрасывая их в сторону, он ускорял шаг, и лишь завидев вдали очертания старого дома, замедлился. Он оглянулся по сторонам, словно ожидая, что его могли бы засечь, и, убедив себя, что они были одни, Хельмут отворил дверь. Внутри его, как и всегда, приветствовала пустота. — Рашель! — позвал её Хельмут. Но ответа не последовало. Он нахмурился, ощутив осевшую над ним призраком тревогу, и побежал к ведущей на второй этаж лестнице. — Рашель! — вновь окликнул он девушку. И снова: никакого ответа. — Хельмут… — настороженно прошептал Фабиан. — П-погоди, — предательски дрогнувшим голосом перебил его юноша, медленно поднимаясь наверх. К комнате без окон. К первому месту, о котором он подумал. Отворив дверь в страхе никого не найти, — или, ещё хуже, найти кого-то постороннего — Хельмут тут же увидел её, испуганно зарывшуюся в одеяло и сидевшую рядом с кроватью. И тогда он, не мешкая и не раздумывая ни о чём, сразу же побежал в её сторону. Стоило ему положить руку ей на плечо, как Рашель, резко вздрогнув, вскрикнула и отпрянула от него, будто и не понимая, с кем находилась. — Тише, тише. Хельмут приподнял руки в извиняющемся жесте, испуганно глядя в одичавшие азуритовые глаза девушки, и ему стоило приложить немало усилий, чтобы представить, что могло воспроизвести на неё такое аффективное состояние. От него не укрылось, что она дрожала. Что она оглядывалась по сторонам, будто в комнате мог быть кто-то ещё помимо них. Хельмут оглянулся: никого, кроме них двоих и Фабиана. — Рашель, — сбивчиво назвал он её по имени, опасливо уложив ладони ей на плечи, — что произошло? Здесь кто-то был? Она судорожно помотала головой в знак отрицания, забившись в одеяло сильнее. Хельмут, опустив руки ниже, обхватил дрожавшее тело и осторожно обнял, словно то была не девушка вовсе, а напуганный дикий зверь, готовый в любой момент напасть. — Всё хорошо, — пытаясь придать голосу уверенности, проговорил Хельмут, зарывшись пальцами в её рыжие кудри и уткнувшись лицом ей в плечо. — Я тут, — напомнил он, почему-то решив, что этот факт поможет ей хоть немного успокоиться. — Что испугало тебя, Рашель? — Офицеры, — словно в прострации проговорила она, — они проходили где-то рядом. Я их слышала. Хельмут вдруг ощутил, как внутри всё похолодело. Ему хотелось спросить, заходили ли они в дом, но сразу же он словил себя на мысли, что этот вопрос был бы как никогда глупым: зайди они сюда и застань её в доме, то непременно уволокли бы куда подальше. Куда именно — Хельмуту думать не хотелось. — Они… они были близко, — раздался первый всхлип, и он почувствовал, как впервые в жизни у него разбилось сердце. — Они чуть не нашли меня, Хельмут. Они бы убили меня, верно? Они бы убили меня. Он тяжело задышал от этой мысли. Рашель казалась ему такой маленькой по сравнению с ним, пускай между ними и было всего четыре месяца. Её так хотелось защитить от этого всего, увести подальше от мира, где ей подобных приказали уничтожить до единого. Он бы не простил себя, случись с ней что-то, что случалось с евреями в концетрационных лагерях. Хельмут обнял её сильнее, так, что между ними не было никакой дистанции, и хотел всем видом показать, что всё было хорошо, хоть его бешеное сердцебиение и ударивший в голову адреналин выдавали в нём другое. — Фабиан, — внезапно обратился он к стоявшему позади другу. — Да? — недоверчиво отозвался тот. — Тебе ведь скоро надо будет вернуться, верно? Скажи, пожалуйста, моей маме, что я останусь ночевать у Рихарда перед тем, как он покинет Баварию. — Ты и правда пойдёшь к Рихарду? — Нет, — Хельмут отстранился, не сводя взгляда со смотревшей на него в ответ девушки. — Я переночую здесь. А утром вернусь. Синие глаза Рашель вспыхнули изумлением. Хельмут же казался твёрже стали, лишь тайно боясь, что в любой момент сдержанная маска спадёт с него и нагонит больше страха, чем у неё уже было. — Хорошо, — спустя минуту ровным голосом согласился Фабиан. — Т-ты уверен? — девушка плотнее укуталась в одеяло, словно борясь с несуществующим холодом. — Вдруг сюда кто-то зайдёт и застанет тебя здесь? Тебя ведь накажут. — Не зайдут, — сразу же покачал головой Хельмут. — Раньше проходили ведь мимо этого дома, так вряд ли спустя несколько лет решат сюда зайти. К тому же, — он буднично пожал плечами, — думаю, тебе будет спокойнее, если я останусь тут. Рашель, всё ещё не поднимая взгляда, кивнула. В следующий миг Хельмут осторожно приподнял её подбородок, так, чтобы их взоры встретились. — Рашель, послушай, — на тяжёлом выдохе прожолжил он, — я знаю, что тебе страшно. Мне тоже страшно. Это продолжается уже четвёртый год. Но Германия слабеет вместе со своими союзниками. Против нас воюют и США, И СССР, и победа явно на их стороне. Эта война должна скоро закончиться. Пожалуйста, продержись ещё немного. Рашель попыталась улыбнуться ему, словно верила в услышанное. Всё, что получил Хельмут — искривлённые уголки рта. Она перестала верить. Возможно, потому что слышала всё это уже не первый год.

* * *

23 августа 1944 года Появление советской армии на реке Прут побуждает румынскую оппозицию свергнуть режим Антонеску. Новое правительство заключило перемирие и незамедлительно перешло на сторону Союзников. Такой поворот румынской политики заставил Болгарию сдаться 8 сентября, а Германию — покинуть территорию Греции, Албании и южной Югославии в октябре. 4 сентября 1944 года Финляндия согласилась на перемирие с Советским Союзом и вывод немецких войск. Хельмут, как и все эти годы, бежал через лес к побитому дому, минуя знакомые мелкие камушки и вслушиваясь в хруст опавших ветвей под ногами. За ним следовал и Фабиан, уверявший его, что новости проигранной войны должны были порадовать их подругу. Решающая точка в этой баталии ещё не была поставлена, но они оба понимали, что до окончания оставалось немного. Хельмут бегло зашел в дом, оглянувшись вокруг, как он и и делал все четыре года по привычке. Никого, как и обычно. — Рашель! Он вслушался в осевшую по комнатам тишину, ожидая, что вот-вот услышит топот со второго этажа или голос подруги. Но нет. Его вновь приветствовало сплошное молчание, как и пару месяцев назад. — Проверь в той комнате, — спустя несколько секунд безмолвия проговорил стоявший за ним Фабиан, — а я посмотрю в остальных местах. Может, она в ванной. Хельмут, не теряя времени, побежал по пыльным лестницам на второй этаж, пытаясь при этом прислушиваться к посторонним звукам и вычислить, где бы она могла быть. В комнате её не было. Лишь аккуратно заправленная кровать и деревянная тумбочка с различными принадлежностями, которые он тайно приносил ей на протяжении несколько лет. Но её самой не было. Хельмут метнулся в соседнюю комнату, ту самую, в которой огромное окно открывало вид на сосновый лес и мелкое озеро вдали. Но Рашель не было и там. Он испуганно выдохнул, попытавшись побороть дрожь в собственном теле, и понадеялся, что если не он её отыскал, то это сделал за него Фабиан. Хельмут бегло спустился вниз, разыскивая друга. Тот стоял посреди прихожей, совершенно один, и, не увидев рядом с ним никого, окинул его растерянным взглядом. Хельмут затаил дыхание, мысленно перебирая всевозможные места, в которых та могла бы спрятаться. — Ты… ты что, не нашёл её? — неверяще переспросил он, перебегая с одного угла в другой и хватаясь за волосы. — Её нигде нет! Нигде! — не без доли отчаяния признался Фабиан. — А подвал? В подвале смотрел? — Здесь нет подвала. — Чёрт! Хельмут вновь поспешил в комнату без окон, не слушая, что за ним кричал Фабиан. Та комната была излюбленным местом Рашель. Возможно, он просто невнимательно смотрел и не нашёл её там, поддаваясь страху слишком рано. Он раскрыл старый деревянный шкаф, чья дверца моментально отлетела в сторону и столкнулась с полом громким лязгом. Хельмут подумал, что подруга его, вероятно, пряталась там от кого-то и могла не услышать их. Однако помимо парочки одежд в шкафу не было абсолютно ничего. И никого. — Хельмут. Он откинул с кровати одеяло, в приступе паранойи решив, что она умело скрывалась, но и там никого не оказалось. — Хельмут. Он принялся бездумно открывать шкафчики трюмо и хрупкую дверь огромных маятниковых часов, хоть и понимал где-то в уголках сознания, насколько то абсурдно. — ХЕЛЬМУТ! — Что?! Хельмут круто развернулся, нарочито злоречиво глядя на зашедшего в комнату Фабиана и глядевшего на него так, что сердце невольно убегало куда-то в пятки. Он смотрел на него с жалостью. С противной искренней жалостью. — Мне жаль, Хельмут, — без фальши ответил Фабиан, — но, кажется, её нашли. По кончикам пальцев пробежала дрожь. Контуженный разум отчаянно отказывался соглашаться с услышанным. С тем, что спустя стольких лет испытаний всё пошло насмарку. — Нет, — безоговорочно прошептал себе под нос Хельмут, незряче глядя куда-то в сторону. — Хельмут, послушай, её уже не… — Заткнись! Громоподобный удар кулака о трюмо сразу же заглушил голос Фабиана. Хельмут сгорбился, тяжело вдыхая и выдыхая спёртый воздух. Несколько прядей волос падали на лицо, прикрывая глаза, а челюсть сжималась так, что зубы грозились вот-вот сломаться и превратиться в белое крошево. Это нечестно. Это просто нечестно. Чтобы после всего случившегося мир поиздевался над ними ещё сильнее и привёл солдатов Вермахта прямиком к прячущейся еврейке! — Это не так, — достаточно громко прошептал он. — Я не верю. Она… Рашель не могли поймать. Я не верю в это. — Хельмут… — Она наверняка пошла на риск и вышла из дома, — предположил юноша, хоть и по голосу было ясно, что он и сам едва верил в это. — Да, точно. Рашель скоро вернётся. Я останусь тут, Фабиан. Передай моим родителям, что я останусь у кого-то из друзей. Не знаю, у кого. У Эриха, Франца, Мартина. Неважно. Я просто останусь здесь и буду ждать её. — Послушай, — на полувыдохе продолжил тот. — Ты же понимаешь, что она может не вернуться? Что её… правда нашли? — Фабиан, прошу тебя. Хельмут впервые звучал настолько отрешенно. Просяще. Жалостливо. В любой другой ситуации ему было бы отвратно от самого себя, за то, как он смел опускаться, но почему-то в этот миг он не позволял себе подумать об этом. — Просто передай им, что я не приду. Я останусь. Я буду ждать её. И это не обсуждается. Я не прошу многого. Фабиан молчал. Минуту. Две. Словно не мог сказать и слова. — Ладно. Это было единственным, что он смог сказать перед тем, как уйти и оставить его наедине со своим отчаянием. Стоило ему уйти, как Хельмут, точно заставив себя принять реалию, перевернул деревянное трюмо и без жалости смотрел, как всё вокруг падало на пол. Расчёска, на которой ещё оставались рыжие волосы, маленькое зеркальце, которое моментально разбилось — всё пошло к чёртовой матери. Это как насильно принятый факт. Хельмут ждал её час. Два. Он бесцельно ходил по дому, иногда глядя на своё измученное отражение в зеркале — в последнее время помимо страха за подругу появились бессонные ночи в подвале, когда военная авиация их противников пролетала и над ними и опускала бомбы на Баварию. Весь день Хельмут провёл в одиночестве, браня себя за редкие моменты, когда разум заставлял согласиться с тем, что предположил Фабиан. Ночью, зарывшись в одеяло, словно в кокон, он сел на кровать и взглянул на звёздное небо. Рашель так и не появилась. На следующий день, подтверждая все его догадки, вернувшийся с Мюнхена отец кричал на него до разрыва голосовых связок, ударяя его кулаками и говоря, что его сын оказался самым настоящим еврейским отродьем.

* * *

Адольф Гитлер покончил с жизнью 30 апреля 1945-го года, застрелившись вместе со своей женой, Евой Браун. Геббельс, его союзник, выпил яд вместе с женой и шестью детьми. Адольф Эйхман и Йозеф Менгеле бесследно исчезли. В августе 1945-го года США скинули атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, в результате чего Япония капитулировала. Германия поделена между Соединёнными Штатами, Советским Союзом, Францией и Британией. Новым канцлером стал Конрад Аденауер. Вторая мировая официально окончена поражением Германии. Судьба Германии решалась приличное время. В какой-то момент Рузвельт решился на встречу со Сталиным, обсудив с ним всё на Ялте и дойдя до последующего вывода. Берлин оказался поделён на Восток и Запад. Совсем скоро в ход вступил план Маршалла, ставший для немецкого народа спасением. Гуляя по улицам недостроенного Мюнхена и бессильно откидывая от себя попадавшие на пути камушки, двадцатидевятилетний Хельмут Вагнер ненавистно читал новую газету, борясь с желанием разорвать её на части. Часть его соседей в Вюрцбурге, которых забрали в концетрационные лагеря за противостояние гитлеровской политики, смогла вернуться домой. Лишь несколько рассказали, что им пришлось увидеть, пока остальные были настолько травмированы, что либо умалчивали о пережитом, либо впадали в истерику. Хельмут слышал, как сжигали и убивали в газовых камерах людей, если они были непригодны к работе. Как их морили голодом. Как ставили над ними эксперименты, сшивая близнецов, проводя стерилизации или выпрашивая голову ребёнка для опытов. Миллионы погибли. Какую-то часть удалось высвободить советской и американской армии. Его отца, как приспешника Гитлера и коменданта Дахау, было решено арестовать и казнить, а его с матерью долгое время допрашивали и депортировали в столицу Баварии из-за повреждённого от бомбардировок дома. Хельмут оглянул людей, ходивших вокруг: они жили так, как будто ничего и не было, и большинство из них когда-то верещало овации покойному фюреру. Теперь же все они утверждали, что их заставили, а в их восхищении не было ни капли искренности. Хельмут сжимал кулаки. Если бы они вовремя взяли себя в руки и воспротивились политике, пришедшей после смерти Гиндербурга, то им не пришлось бы пройти через всё это. Если бы страны, не входившие в «Ось», поспешили, то потерь было бы меньше. Они бы выиграли время. Рашель была бы жива. Он сжал зубы при мысли о давней подруге. Его приезд в Мюнхен был данью их детскому обещанию, когда они слушали о красоте столицы от взрослых и мечтали однажды посетить его вдвоём. Но он, так вышло, был вынужден сделать это в одиночку, скитаясь среди людей-лицемеров. Он даже не мог выбраться из этой чёртовой страны: границы Баварии и части Баден-Вюртемберга были под охраной американской армии, и теперь каждый угол напоминал ему о военных годах. — Простите, извините… Ой! Внезапно кто-то в толпе чуть ли не сбил его с ног, резко впечатавшись лицом ему в пальто, и Хельмут, будучи в полнейшем смятении от происходящего, рефлекторно обхватил человека за талию. — Всё в порядке, не… Он замолчал в ту же секунду. В тот самый момент, когда женщина в его руках подняла на него обрамлённые неверием глаза. Синие-синие. Словно ночное беззвёздное небо. Хельмуту казалось, что всё вокруг ему чудилось, что это не могло быть правдой. Что это была безжалостная фата-моргана или же галлюцинации, возникшие за годы самоистязания. Но всё было взаправду. — Рашель… Она не успела ничего произнести: Хельмут резко прижал её обратно к себе, одной рукой обняв за плечи, а другой зарывшись в такую знакомую копну рыжих кудрей. Руки Рашель тут же обхватили его шею, и сама она подалась ближе, зарываясь лицом в его пальто. То, что это происходило в центре толпы, когда вокруг было столько людей — это казалось таким маловажным и второстепенным в этот миг. Словно никого и ничего рядом не было. — Я думал, тебя уже нет, — едва слышно произнёс он, но даже в таком гаме Рашель сумела услышать его. — Я живучая, Хельмут, ты ведь знаешь это, — кончики её пальцев коснулись завитков на шее Хельмута, и от собственных слов она невесело усмехнулась. Я живучая. Вот так вот просто. Он слегка отстранился, соприкасаясь с ней лбами и всё ещё прижимая к себе. Это было словно на уровне инстинктов, особенно когда война забрала у них почти десять лет. Рашель не изменилась: всё те же кобальтовые радужки глаз, ярко-рыжие волосы и россыпь маленьких веснушек на лице. Даже черты лица, казалось бы, едва ли выдавали, что ей уже не пятнадцать лет. Себя же Хельмут чувствовал постаревшим лет на двадцать, хотя это не ему пришлось прятаться от всех и вся, а после оказаться насильно посланным на смерть в концетрационный лагерь. На секунду Хельмут опустил серебристые глаза на её руку, где был грубо выгравирован уродливой татуировкой её номер — Мне не хватало тебя, — наконец-то признался он. Эта фраза крутилась на языке долгие годы, застыв в холодной недосказанности. — И мне тебя, Хельмут, — честно ответила Рашель, грустно улыбнувшись уголком рта. — У нас забрали столько времени. — И я никогда не прощу тех, кто этому поспособствовал, — впервые в её голосе просквозил лёгкий намёк на злость, но уже скоро он сменился на привычную ей мягкость, — но у нас впереди ещё вся жизнь, чтобы наверстать пропущенное, верно? Хельмут вымученно улыбнулся. — Верно. Верно ведь. Впереди долгие годы. У них было сегодня. У них будет завтра. У них будет даже целая вечность. И она, смеясь, потащила его куда-то в сторону, выводя из серой толпы безликих лицемеров, в само сердце Мюнхена, пока Хельмут думал, что со времён окончания войны он впервые чувствовал себя по-настоящему счастливым.