Мама

      Это была третья неудачная акция подряд. В прошлые два раза они ушли пустыми, но живыми и здоровыми. Сейчас столкнулись с целой бандитской армией. И вот результат: Гоэмон в качестве приманки увел за собой врагов, Фудзико побежала за машиной, а Люпен остался с Дзигеном, который словил пулю. Они сидели, прислонившись к стене полуразвалившегося дома. Люпен волновался за Гоэмона, который играет в кошки-мышки со сворой бандитов; за Фудзико, которая тоже рискует; и за Дзигена, который надсадно дышал рядом. А потом Дзиген тяжело навалился ему на плечо, Люпен понял, что тот потерял сознание, и начал волноваться только за него. Одной рукой он обхватил партнера за плечи, а другой рукой достал из кармана дешевенький мобильник. Он списался со знакомым доктором, назначив ему встречу в одном из убежищ. Захлопнул телефон и расколотил его камнем.       — Не оставляй, не оставляй меня, не оставляй меня одного, — Дзиген произнес это тихо, но очень четко. В голосе безнадежная мольба.       — Нет, конечно, — тут же откликнулся Люпен, — конечно же, я тебя не брошу. Он всмотрелся в лицо напарника, но тот все еще был без сознания. Стрелок принялся бормотать что-то бессвязное, а Люпен от этого все больше и больше волноваться. Подумал, что надо бы перевязать напарника получше, осторожно опустил его на пол. Дзиген застонал и очнулся.       — Люпен, ты? — он смотрел на него удивленно, как будто ожидал увидеть кого-то другого. — Что ты тут делаешь?       Вор понял, что просьба не оставлять, относилась не к нему.       — Фудзико жду.       — И так всю жизнь, — Дзиген слабо улыбнулся, — всю жизнь ты ее ждешь. А где отморозки?       — За Гоэмоном убежали, а Фудзико должна подогнать нам тачку.       — Они могут вернуться, шел бы ты отсюда, я и один справлюсь.       — Ты бредишь, Дзиген, — совершенно серьезно ответил Люпен, — «да, не оставляй меня, совершенно точно предназначалось не ему».       Он начал перевязывать стрелка и тот вновь потерял сознание.       А потом прибежала Фудзико. До машины надо было идти через развалины, усеянные битым кирпичом, кусками бетона с торчащей из него покореженной арматурой, полусгнившими досками с ржавыми гвоздями.       Люпен перекинул руку стрелка через свое плечо, с другой стороны плечо подставила Фудзико, и они потащили Дзигена. В себя он не пришел и его длинные ноги волочились, задевая за каждый камень. С треском порвалась штанина, зацепившись за что-то острое.       — Нет, так не годится. — Люпен остановился, — далеко еще?       — Почти пришли, — Фудзико тяжело дышала, — он жутко тяжелый, — предупредила она, догадавшись, что задумал Люпен.       Люпен подхватил напарника на руки, зашагал, пошатываясь и стараясь не влететь в какую-нибудь яму и не запнуться.       «Откуда она все знает, — думал Люпен, сгружая Дзигена в машину, — жутко не жутко, но тяжелее, чем я себе представлял».       Люпен так и остался сидеть сзади, положив голову партнера себе на колени. Фудзико хмыкнула.       — Я знаю, как ты водишь, — буркнул Люпен, — гони давай.       — Как скажешь, — Фудзико вдавила педаль газа.       Доктор вымыл руки, спрятал увесистую пачку денег во внутренний карман пиджака.       — Жить будет, только нужен покой и никаких лишних движений. Если замерзнет — согрейте, будет жар — охлаждайте.       Фудзико поморщилась: «тоже мне врач, то грейте, то охлаждайте».       Как только за доктором закрылась дверь, Люпен велел собираться.       — Ты не слышал, что доктор сказал? Ему покой нужен. — Фудзико и сама вымоталась, ей хотелось упасть на кровать и спать.       — Фудзико, — взгляд Люпена стал жестким, — Фиат в гараже, заводи. Не верю я ему.       — Ты ж ему деньги дал.       — Дал, и случись опять такая надобность, снова дам. И он знает, что за предательство получит пулю. Но когда к нему придут и приставят пистолет к виску, он забудет и мой пряник, и мой кнут. Пистолет возле виска, это пострашнее Люпена, который где-то там. Так что не спорь, мы переезжаем.       И они вновь погрузили Дзигена в машину, и вновь Фудзико была за рулем, а Люпен на заднем сиденье бережно придерживал напарника.       Новое убежище было резервным, законсервированным. Фудзико первый раз его видела. В нем было темно и тихо, пахло пылью и затхлостью. Люпен врубил электричество.       В большой комнате стояла широкая кровать с ортопедическим матрасом. Из выдвижного ящика под кроватью Люпен достал чистое белье. Застелив постель, они уложили туда Дзигена. Выглядел он совсем неважно. Смуглая кожа казалась зеленоватой.       Люпен подставил стул к кровати и уселся на него. Он смотрел на напарника с любовью и тревогой. От мягкой, ласковой улыбки, от этого полного любви взгляда, у Фудзико словно игла вонзилась в сердце. Почему на нее он никогда не смотрит вот так? Почему, когда он глядит на нее, в его взгляде всегда голод и жажда?! Он может быть нежным и ласковым, но в глубине зрачков всегда вожделение. Ей никогда не достается таких спокойных и теплых улыбок, они всегда опалены огнем страсти.       Ей казалось, что она знает Люпена, как облупленного. Но как же этот вечно хихикающий и беспрестанно хохочущий идиот меняется, когда что-то случается с его напарниками. Что-то серьезное. А когда с ней? Он тоже такой? Наверное. Однажды она разыграла свою смерть. Дзиген и Гоэмон чуть не убили ее потом, из-за Люпена. Из-за него же и не убили. Ей кажется, что она помнит его рыдания над ее якобы остывающим телом. Подумаешь, она лишь раз причинила ему боль, а он делает это постоянно. Вот и сейчас. Зачем такая любовь и преданность тому, кто в этом совсем не нуждается. Ей захотелось уколоть Люпена, вернуть ему эту боль.       — А ведь это ты во всем виноват, ты, Люпен!       — У меня просто черная полоса.       — Три черных полосы, и ни одной белой. И не у тебя, а у нас из-за тебя. Ты-то неплохо провел время с той блондинкой, вместо того чтобы тщательней планировать дело. И вот результат, — Фудзико небрежно махнула рукой в сторону кровати.       Люпен насупился. Кажется, ей удалось задеть его, уколоть. Пусть знает.       Впрочем, Дзигена действительно жаль. Кожа из зеленой стала голубоватой, губы почернели. Тело била крупная дрожь, он скрипел зубами, стонал, задыхался.       Люпен коснулся его руки и встревожено повернулся к ней:       — Он совсем ледяной, Фудзико! Фудзико пожала плечами.       — Доктор велел согреть его!       — Так найди ему грелку, — Фудзико демонстративно сложила руки на груди.       — Попробуй ты, как ты меня грела, когда я был ранен, я знаю, тепло женщины самое лучшее средство!       — Не было такого! — тут же открестилась Фудзико, — да даже если было. То ты, а то Дзиген. Не буду я его греть, кто он мне такой!       — Как это кто?! — Люпен всерьез возмутился, — друг и напарник, и член нашей семьи.       — Семьи, — Фудзико, казалось, пробовала странное слово на вкус, — семьи… Не в первый раз слышу этот бред. Это вы с Гоэмоном придумали. И поверили. Нелепость. Хотя, может быть вашей семьи и да, а я ни при чем.       — Да ладно, Фудзико, брось играть в одинокую волчицу, — Люпен смотрел на нее с надеждой.       — Ему и самому это не понравится.       — Да он и не узнает, — на губах Люпена бледнела улыбка, — да и что тут такого, я же не сексом предлагаю тебе с ним заняться, а просто полежать рядом, обнять.       — Если бы доктор сказал, что секс чем-то поможет, то ты бы и на это согласился, — вновь заколола игла в сердце.       — Может быть, — Люпен отвел взгляд.       Фудзико захотелось надавать ему пощечин.       — Если ты так его любишь, что тебе для любимого напарника и своей женщины не жалко, то грей его сам. Сказал же — ничего такого, просто полежать рядом.       — Запросто! — в глазах Люпена непонимание и обида. — В гараже стоит мотоцикл. Найди Гоэмона и лекарств купи.       «Прогоняет? Стесняется? Или ждет помощи?»       Фудзико захлопнула дверь. Ей все равно, пусть Люпен делает, что хочет. И никого спасать и искать она не собирается. Она вольная птица, или, как он там сказал — волчица? Может быть.       Люпен остался в одних трусах, аккуратно разложил одежду на стуле. Подумал, что Дзигену это точно бы не понравилось, и скользнул к напарнику под одеяло. Обвил его руками и ногами, прижался, придавил подбородком макушку. В его руках был кусок льда.       Дзиген вдруг начал метаться, словно пытаясь вырваться, шипел что-то сквозь стиснутые зубы, но Люпен лишь сильнее сжимал объятья.       — Тихо, тихо, все уже позади, мы в безопасности, — Люпен нашептывал что-то успокоительное.       Дзиген вдруг извернулся в его руках, уткнулся головой ему в грудь. Он был так слаб и беззащитен, словно маленький ребенок. И на Люпена обрушилась волна нежности. Такое уже было с ним однажды. Давно. Когда Гоэмона похитили и пытали из-за него. Он нашел самурая, избитого, окровавленного, но не сломленного духом. И вот тогда, точно так же, на него накатила нежность. Но она почти тут же была смыта всесокрушающей яростью. Он никогда бы не простил того, кто сделал с Гоэмоном такое. Но он позволил самураю отомстить самому, он знал, как это важно для него. А потом они шли к машине, он нес Гоэмона на закорках и был несказанно счастлив. Все закончилось, все живы, и друзья рядом.       Люпен гладил Дзигена по голове и ласково шептал, что все будет хорошо, и он поправится, и они еще покажут этим отморозкам, и он сможет надрать им задницы.       Дзиген затих и согрелся. Люпен поцеловал его в лохматую макушку, прижался к ней щекой и сам задремал.       Проснулся он от нестерпимого жара. Дзиген горел.       Люпен выскочил из кровати, кинулся к холодильнику. Лед еще не наморозился, но была ледяная вода. Люпен сделал компресс и положил его стрелку на лоб. А потом начал обтирать его водкой. Лучше бы спиртом, но спирта в доме не было. Только водка и виски. Виски они выпьют вместе потом, а водка поможет Дзигену уже сейчас.       Как только жар спал, стрелок вновь стал замерзать. Люпен вернулся на свой пост. Крепко обнял напарника. Он готов был отдать ему все силы, которые у него только были. Дзиген пах водкой, табаком, порохом, кровью и болью. Кровь и боль были лишние. Поделиться бы своей кровью и забрать чужую боль…       С этой мыслью он провалился в забытье, как в черную бездну.       Люпен очнулся. Он почувствовал, что Гоэмон и Фудзико где-то рядом. Дзиген не был ни раскаленным, ни ледяным, он дышал спокойно и ровно, он просто спал. Люпен понял, что его вахта окончена. С трудом выполз из-под одеяла, подхватил со стула одежду и, пошатываясь, побрел в свою спальню. Он не слышал, как зашли Гоэмон и Фудзико, как самурай щупал пульс Дзигена, как Фудзико доставала лекарства. Он уже крепко спал.       Фудзико проследила путь Люпена по одежде. Сначала нашла галстук. Розовой змейкой он выскользнул из ослабевших рук великого вора. Затем темно-синяя рубашка, раскинувшая рукава, как подбитая птица. Уже на пороге комнаты подобрала белые грязные брюки. Дольше всего с хозяином не хотел расставаться красный пиджак. Сейчас он валялся на сиденье стула. А Люпен лежал в кровати. Днем. Странно бледный, осунувшийся. Щеки ввалились. Под глазами синева, на лбу капельки пота.       «Как будто всю ночь вагоны с углем разгружал, или два марафона подряд пробежал. И перекачал всю свою кровь напарнику. Дзиген, кстати, неплохо выглядит».       Фудзико вздохнула, аккуратно повесила пиджак на спинку стула. Рубашку и брюки свернула и положила на сиденье. Розовой лентой скрутила галстук. Разделась, небрежно бросила свой комбинезон поверх одежды Люпена. Надо бы в душ, выпить кофе. А потом уйти и никогда больше не видеть ни Люпена, ни его напарников. Порвать с этой сумасшедшей семейкой. Она вновь тяжело и обреченно вздохнула. Надо бы, надо, но…       Фудзико легла рядом с Люпеном. Спящий, он казался слабым и жалким. Обняла рукой, крепче прижимая к себе, уткнулась носом в шею. Люпен пах табаком, порохом, водкой и усталостью. Не удержалась, и поцеловала его в беззащитную тонкую шейку. Закрыла глаза, погружаясь в сон.       — Мама, — улыбнувшись во сне, произнес Люпен.       «Мама?! — Фудзико точно пружиной подбросило. — Ну уж нет. Кто угодно, только не мама. Такое ей не нужно. Она любимая женщина, возлюбленная великого вора, и не собирается быть кем-то иным. Женщина, которой он никогда не насытится, которую не перестанет желать. Манящая, непознанная, единственная».       Фудзико склонилась над Люпеном и слегка прикусила мочку его уха.       — Фудзико-тян, — все так же, не просыпаясь, расплылся в широкой улыбке Люпен.       Он перевернулся на другой бок, уткнулся Фудзико в грудь и сладко засопел.       «Вот это другое дело, — Фудзико довольно улыбнулась, — узнаю моего Люпена».       Люпен проснулся с улыбкой на губах. Он редко видел сны. Иногда приходили кошмары. Но в этот раз ему снилось что-то очень хорошее, только вот он не помнил что.       Одежда аккуратно висела на стуле, ну и грязная же. Все так же улыбаясь, Люпен достал из шкафа чистый костюм, начал одеваться и тут вспомнил… Вспомнил вчерашний день, неудачную кражу и яростную перестрелку потом. Вспомнил, как Дзиген вдруг переламывается пополам, но тут же распрямляется. Побелевшими губами шепчет, что все нормально, а по рубашке уж расплывается темное пятно. Дзиген! От волнения никак не получалось совместить пуговицы с положенными им дырками. Люпен так и выскочил из спальни в перекошенной рубашке.       Дзиген лежал на кровати. Непривычно бледное лицо в ореоле угольно-черных волос. Длинный нос еще больше заострился. Тонкие бескровные губы скорбно изогнуты. Под закрытыми глазами залегли синие тени. Люпен побледнел:       — Дзиген!       Сидящий рядом с кроватью Гоэмон, ткнул Люпена в грудь ножнами Зантецукена, призывая к тишине. Дзиген открыл глаза, сфокусировал взгляд на напарнике и слабо улыбнулся.       — Дзиген! — Люпен просиял ответной улыбкой, — ты жив!       — Да ты своими криками и мертвого разбудишь, — Дзиген улыбался.       Люпен облегченно выдохнул и только теперь ощутил боль в груди:       — Гоэмон, какого черта, у меня теперь синяк будет!       Гоэмон рассказал, как его нашла Фудзико. Как они ехали на ее мотоцикле, как по пути им пришлось залезть в аптеку через окно, так как слишком долго было ждать открытия. Но он оставил там деньги. А потом они пришли в этот дом, и Дзиген был совсем один. И он сел дежурить у его постели и не видел, куда пропала Фудзико. Но чувствовал, что она где-то в доме и Люпен тоже.       Люпен подтащил к кровати Дзигена еще один стул. Повернул его спинкой вперед. Оседлал стул, положил руки на спинку стула, уперся в сложенные руки подбородком. Смотрел на напарников и счастливо улыбался. Все как тогда, когда они спасли Гоэмона. Они снова вместе и живы, пусть Дзиген и не совсем здоров. Но они с Гоэмоном позаботятся, чтобы Дзиген быстрее поправился. И Фудзико их не бросила. А он в ней и не сомневался.       Люпен уже собрался пойти ее искать, но тут… Дзиген начал рассказывать свои сны.       «Вначале был неприятный. Он часто снился мне в детстве, когда я остался один. Я видел во сне маму. Она стояла на расстоянии вытянутой руки, но я никак не мог ее коснуться, я делал шаг, но расстояние между нами не менялось. Наоборот, чем больше я пытался приблизиться, тем дальше от меня она оказывалась. Я бежал, бежал за ней, и умолял не оставлять меня, не бросать одного. Это были очень грустные сны. Иногда я просыпался от собственного крика с мокрым от слез лицом. Я рос, сон снился все реже и реже, а потом и вовсе престал. Даже не знаю, с чего он приснился мне опять».       Дыхание стрелка сбилось, и он замолчал.       Люпен и Гоэмон тоже молчали.       «Но потом мне приснился совсем другой сон. Как будто я снова ребенок. Я, как всегда, подрался и мне здорово досталось. Болит все, что только может болеть. И я прибегаю к маме. Цепляюсь за ее кимоно, зарываюсь в его складки, дрожу от боли, обиды и гнева. Она опускается на колени и обнимает меня. Дует на мои ссадины, кладет прохладную ладонь на мой разгоряченный лоб. Гладит меня по голове, целует в макушку, прижимает к груди и шепчет, что все будет хорошо, что все заживет, что я вырасту большим и сильным, и обязательно надеру всем задницы».       Тут Дзиген несколько смутился:       — Вообще-то мама никогда не сказала бы такого, она была очень тактичная и культурная женщина, но во сне она говорила именно так. Я как будто до сих пор слышу ее ласковый шепот, чувствую ее мягкие добрые руки, ее запах. Она всегда пахла вкусной едой и чистой одеждой. Правда во сне она пахла как-то иначе, но неважно. Я видел и чувствовал ее так ясно, словно это все наяву. И мне опять пять лет. И мама со мной.       «Мама, значит». У Люпена вдруг защипало глаза.       — Да, я тоже люблю, когда мне снится матушка, — Гоэмон мягко улыбался.- Это приятные воспоминания, они утешают в трудную минуту и придают сил.       Люпен вздохнул, слишком громко в наступившей благоговейной тишине.       — Ой, Люпен, прости! — напарники одновременно вспомнили, что великий вор свою маму даже не знает.       — Я совсем ее не помню, ни запах, ни теплые руки, ни голос, ничего. Иногда я думаю, может, ее и вовсе не было, — Люпен безрадостно улыбнулся.       — Так не бывает, — рассудил Гоэмон, — у каждого есть мама.       — Может меня клонировали? — предположил Люпен и невесело усмехнулся, — да нет, бред. Была она, конечно. Только я ей был не нужен.       — Так могли сложиться обстоятельства, — не сдавался Гоэмон, — у нее могли быть причины.       — Тебя могли отобрать у нее, — Дзиген тоже не спешил осуждать, — а может с ней что-то случилось. Ты не пытался найти ее?       — Нет, зачем? — Люпен покачал головой, — если она жива и забыла про меня, то не к чему ворошить прошлое. А если ее нет в живых, то тем более не стоит искать.       — А если она жива и до сих пор любит тебя? — в глазах Дзигена участие и вера.       — Разве может быть иначе! — горячо поддержал его Гоэмон.       — Возможно, — Люпен нахмурился, вцепился руками в короткие волосы, сморщился. Миг, и лицо вора разгладилось, руки вернулись на спинку стула, — и это лишний повод не искать ее. Не хочу, чтобы у моей мамы были из-за меня неприятности.       Гоэмон поглядел на Люпена одобрительно. Дзиген устало закрыл глаза.       Люпен ощущал их сочувствие и понимание. Веру и любовь. И надежду.              Фудзико курила на балконе и не могла понять, почему она еще здесь. Что ее держит? Вот докурит, и адью! Хватит. Чужая она в этом доме. Это не ее семья. Это вообще не семья. И ей все это не нужно. Она тоже никому тут не нужна. Не интересна. Разве что Люпену. Но у него известно, какой интерес.       Открылась дверь.       «Легок на помине. Сейчас полезет обжиматься. Больше-то ему ничего не надо».       Люпен облокотился на перила, закурил. Курил и молчал. Был он какой-то взъерошенный и грустный. Косил на нее глазом, стоял рядом, и молча выдыхал белый дым.       Тонкая сигарета Фудзико дотлевала. Пора было идти. Впрочем, осталось еще кое-что выяснить. Так, пустое любопытство, не более.       — Ну как, погрел ты напарника? — спросила равнодушно, чуть повернула голову, наблюдая за вором.       — А как же, — Люпен встрепенулся, принял комично-суровый вид, — всю ночь, как доктор велел, то грел, то охлаждал. Ну и набегался, как марафонскую дистанцию пробежал.       — Своим телом грел, — уточнила Фудзико.       — Ой, ну каким телом? Ты о чем? — взгляд Люпена открыт и честен, — это я тебя просил телом погреть, но ты отказалась. А я его двумя пледами укутал, бутылками с горячей водой обложил. И главное, не успею согреть, он уже горит. Я все убираю, компресс холодный делаю. Говорю же, набегался, просто вырубило потом, как до кровати дошел, не помню.       В ее ушах звенело его заносчивое: «запросто!». Выходит, и тут он врал. Ну что за человек. Как ему верить после всего этого.       — А что вы там про маму говорили?       — Это Дзигену сон такой приснился, а потом Гоэмон свою матушку вспоминал. Так, ерунда, тебе не интересно.       Люпен резко отвернулся, обрывая разговор. Сделал шаг к двери.       — Ну почему же, — Фудзико смяла в руке сигарету, — я ведь тоже не из пробирки появилась. У меня тоже была мама.       Люпен медленно повернулся, лицо было незнакомым, как будто он вновь снял маску:       — Расскажешь?

***

P.S.: Три пары глаз глядели на Фудзико с внимательным и сочувственным ожиданием.