Прах в твоих волосах

Хэ Сюань знал, что всё закончится. Знал и ждал долгие столетия, окружённый запахом персиков, который источал Ши Цинсюань. Его бог был шумным и слишком ласковым. Мальчишка, который пролил вино, навсегда застрял в опьянённом состоянии. В блаженстве. На него хотелось закатывать глаза, отталкивать и говорить «заткнись», но вместо этого Хэ Сюань только подходил ближе, целовал больше, слушал внимательнее. Он помнил каждый раз, когда спускался на своё дно, чтобы побыть в тишине. Это было почти забавно. Хэ Сюань чувствовал, что всегда находился где-то на глубине, но не физически. Это давило. Как тонны воды. Но сильнее было осознание того, что тишина больше не помогает. Что она давит только сильнее. Преимущественно на старые раны и чувство вины, взявшееся из воздуха. Из ветра, должно быть. В резиденции Чёрных вод всегда было тихо. Буквально мëртвая тишина, которую изредка нарушал отдалëнный плеск волн. Хэ Сюань приходил сюда к семье, наслаждаясь спокойствием и осознанием, что ниже он не падëт. Физическое дно принимать легче, чем метафорическое. А потом всё испортилось. За несколько мгновений, когда Хэ Сюань понял, что дышит просто по привычке. Дышит и не чувствует персиков. Он вдруг начал задыхаться, а потом готов был истерически рассмеяться. Демонам даже не нужен кислород, а он задыхается без чёртовых персиков. Когда-то он мог сидеть напротив урн с прахом близких людей часами, задаваясь вопросом «почему я?». Через время вопрос сменился на «почему он?». Хэ Сюань закрывал лицо руками и позволял себе тихий отчаянный выдох, когда чувствовал, что рукава ханьфу, как и весь он, пропитались его ласковым шумным богом. Он так чертовски сильно это ненавидел. Он помнил тот день, когда положил свой прах — свою жизнь — в маленький чёрный мешочек, чтобы доверить его сестре. Прах к праху. Он совсем не помнил день, когда достал его, впервые за сотни лет, чтобы превратить в заколку с цветами персика на конце. Совсем не помнил, как оставил в руке спящего Цинсюаня. Так глупо, но так красиво. Смысла больше нет. Он отдаёт жизнь и совсем не беспокоится о том, что её сохранят. В такие моменты вспоминается Хуа Чэн с его философией «если я доверил свою жизнь тому, кого люблю, а он меня убил — так было нужно». Хэ Сюань не верит в любовь. Только в опьянённого бога.

***

Ши Цинсюань, который из Повелителя Ветров стал просто Ветром, так ожидаемо, оказывается единственным, о ком Хэ Сюань вообще может думать. Он всегда считал, что ненавидеть проще, чем любить. Считал себя конченым лицемером, когда проводил каждую свободную минуту с шумным богом, прижимая того к себе ближе и ближе. Покончив со всем, Хэ Сюань думал, что вот он. Не зря выпотрошил себя наизнанку. Показал всем, что победил. Проблема была только в тянущей пустоте, которая раньше ощущалась обычной дырой, что должна затянуться после свершения справедливости. Проблема была в «почему ты не пошёл со мной хотя бы раз», когда он видел Цинсюаня из тени. Проблема была в том, что хотелось выдрать себе волосы и лёгкие, заполненные застоявшейся водой, когда Ши Цинсюань смотрел на него так открыто, но не видел за маской Хуа Чэна. Отдать прах казалось искуплением. Лёгкое «прости меня», которое едва ли пустит круги на спокойных водах озера. Заколка в волосах бывшего бога смотрится чужой и слишком драгоценной, когда тот её носит. Ему говорят «продай, заживёшь!», а этот глупый мальчишка шипит на них, прижимая драгоценность к груди, как когда-то Хэ Сюань прижимал его самого по ночам, чтобы создать иллюзию защиты. Ласковый бог тогда улыбался и оставлял невесомые поцелуи на его шее и челюсти, выцеловывал костяшки на холодных руках, шептал влюбленные глупости. От этого выть хочется только сильнее. Он думает, что лучше бы Цинсюань её сломал, швырнул как можно дальше, но чтобы не вот так. Чтобы не хранил. Чтобы не проводил тонкими пальцами по стержню, когда просыпался среди ночи от кошмара. Чтобы не улыбался так тоскливо, оставляя лёгкий поцелуй на закате. Чтобы не помнил о Мин И, которого никогда даже не было. Эта мысль бьёт неожиданно сильно. Мин И не было, но был Хэ Сюань, который любил, когда его целовали. Был Хэ Сюань, который пропах персиками насквозь. Был Хэ Сюань, который слишком остро это всё переносит, хотя не должен чувствовать ничего, кроме сладости победы на языке.

***

Хэ Сюань следит. Неотрывно и каждый день, забывая обо всём на свете. Не за прахом, а за мальчишкой, который продолжает источать персиковый запах, даже будучи простым человеком. Это, наверное, въелось в него, как и в самого Хэ Сюаня. Князь демонов, который пахнет пропавшим богом, как печально и комично. А бог-то не пропал, бог-то теперь просто мальчишка. Совсем хрупкий, со сломанной ногой, но горящими глазами. Живее, чем Хэ Сюань когда-либо был. Лучше, чем Хэ Сюань когда-либо заслуживал. У него внутри не бьётся ничего, кроме холодной воды и кусочков заледеневшей души. Ему нестерпимо хочется вернуться обратно, пусть даже в шкуру Мин И, чтобы просто забрать Цисюаня. Чтобы кричать и докричаться до него. Люди долго не живут, напоминает он себе. — Сколько ему осталось, — шепчет отчаянно в тишину Чёрных вод. — Сорок лет? Десять? Сколько ему ещё чувствовать поглощающую пустоту внутри от одного взгляда на мальчишку, борющегося за его прах больше, чем за свою собственную жизнь? Хэ Сюань понимает — это не закончится. Всегда будет внутри, даже когда он заберёт тело Ши Цинсюаня себе. Потому что ледяная вода в груди не из-за многовековой смерти. Ледяная вода — из-за пропавшего бога, который пах персиками и улыбался сгустку темноты, называя его лучшим другом и целуя по ночам. Из-за мальчишки, который сбережёт жизнь погубившего его демона.