Токоё но Куни

Его светлое пальто выделялось в полумраке парка, а тихое пение разрывало давящую тишину. Дадзай Осаму прогуливался рядом со своим новым домом, размышляя о прошедших событиях и как они всё-таки это провернули. В этом мире осталось только два одарённых, которые связаны по рукам красной нитью. Тогда всё произошло слишком быстро для него. Стоял выбор или спокойная жизнь с человеком, в которого влюблён, или самоубийство. Он выбрал первое. На его глазах погибли все близкие друзья и ненавистники, все его коллеги были убиты его рукой, его планами. Ему было трудно, слишком трудно через всё это пройти одному, но спокойное будущее всегда грело душу. Его возлюбленному пришлось пройти не меньшие страдания. Достоевский готов поклясться, что это было буквально невозможно. Трудно искать нужных одарённых, трудно переманивать их на свою сторону, трудно посвящать в придуманный план, трудно каждый раз давать новую цель, но он удовлетворён результатом. Теми, кто хотел обнародовать правду, занялся Осаму, вспоминая свою работу в мафии, а другие подверглись стиранию памяти с помощью одного одарённого, тело которого сожрали крысы в одном из грязных подвалов, в которых приходилось скрываться. Тишину и мрак их квартиры нарушал лишь приглушённый свет и тихое бурчание Фёдора. В мире всё спокойно, и никто из них не хотел возвращаться к криминалу так что пришлось найти какую то работу, и если Осаму выбрал стать барменом, то Достоевский — поприще фрилансера. Как же непривычно было слышать ругань от такого спокойного демона, бывший детектив всё время ходил вокруг да около и шутил свои тупые шуточки. Казалось, что лучше бы ещё раз пройти через убийство всех одарённых, чем остаться с Дадзаем хотя бы на день. Он был невыносим, то ластится, как щенок к матери, то доводит до белого каления, то клянётся в вечной любви, по ночам сбегая в свой бар. Осаму же всё устраивало, абсолютно всё. Он постепенно отходил от потери людей, запавших в душу, привыкал к новому образу жизни, писал короткие стишки, раскидывая их девушкам в баре, и поэмы, восхваляющие его возлюбленного. Может, рай на земле всё же существует? Вдохнув прохладный воздух, Осаму зашёл в подъезд, в котором снова воняло чей-то мочой и блевотиной. Они уехали из Японии в столицу безграничной России. Бывший детектив любил чужой голос и любил то, как возлюбленный воодушевлённо рассказывал о природе своей страны, о народе, об истории. Он любил в нём всё: странный стиль в одежде, привычку курить по утрам, а не пить кофе, излишнее пристрастие к уборке. А как он каждый раз ложится на край кровати, сворачиваясь в позу эмбриона, как маленький ребёнок, каждый раз Дадзаю страшно тронуть это существо в такие моменты и одновременно хочется прижать к себе, слиться с ним, остаться навсегда рядом. Эта любовь полностью оправдала ту цену, которую за неё заплатили. Осаму потерял весь свой земной и мир, взамен получил свой билет в рай. Запах отталкивал, а крики из квартир раздражали. Он мало что понимал из их речи, но пару фраз улавливал. Как ему объяснил, Фёдор остальное — безграничный русский мат, к употреблению которого Осаму придет, пожив здесь ещё немного. Достоевский был уверен, что Дадзай полюбит и эту часть России. Акцент выдавал с головой иностранца, на что многие девушки в баре липли еще сильнее, а Осаму только рад каждый раз давать новый номер. Поднявшись на свой этаж, он открыл дверь ключом. Уголки губ непроизвольно поползли вверх от знакомого щелчка. Как всегда, его встретил лёгкий звук клацанья клавиатуры и полумрак, в котором горели пару ароматических свечей и экран ноутбука. — Я вернулся, Фёдор. — Он говорил эту фразу на русском, с первого же дня. — Я знаю, Осаму. — Этот голос ласкал его душу и заставлял уже открыто улыбаться. Откинувшись на своём кресле, Достоевский поднял одну ногу, сгибая её в колене. Время 9 вечера его возлюбленный задержался на 25 минут. Обычно такое происходит, когда тот выходит не на своей станции и идёт пешком через тот отвратительный парк. Чужие руки на плечах действуют как успокоительное и лекарство от всех печалей. — Шёл пешком? — Лёгкий поцелуй в макушку, а чужие волосы щекочут лицо. Он доверял ему полностью, но его любовь лишний раз пофлиртовать и разгульный образ жизни в Японии не давали покоя. — Через тот парк. Помнишь, как мы там гуляли? — Под конец ты стонал, как последняя шлюха. — От этой едкой самодовольной ухмылки ноги подкашиваются. — Ты сам виноват, что довёл меня до такого. — Тебе понравилось. Оставив лёгкий поцелуй на чужих губах, Осаму выпрямился и потянулся, шумно зевая. Та прогулка понравилась каждому из них, а особенно тем, кто гулял в то время. Не каждый день увидишь парня модельной внешности, у которого ноги подкашиваются, а изо рта вылетают стоны от вибратора, на котором то и дело меняют мощность. — В холодильнике есть твой краб. — Я помню, Фёдор. Их речь всё время менялась то Осаму скажет что-то на русском, то Достоевский что-то сморозит, заставляя Дадзая лезть в переводчик. В холодильнике и правда были остатки вчерашнего краба, которого они заказали из ресторана и сегодня Осаму его доел, окончательно выкидывая панцирь. Конечно, он хотел заново собрать его скелет и поставить на полку, но как только он это сделал первый раз, Фёдор выкинул его с балкона, говоря, что это ненужный хлам. Именно так он второй раз потерял Чую Накахару. Теперь этот день отмечен чёрным в календаре, и каждый год Осаму намерен скорбеть о своей потери. Достоевский всё также сидел за ноутбуком, заканчивая перевод длинного текста с японского на русский. Работа муторная, а правки раздражали. Он не нанимался писателем, чтобы переводить художественные произведения. За сегодняшний день он даже не переоделся всё также сидел в своей пижаме тёмного синего цвета с белыми узорами. У Осаму была такая же, только белая с синими узорами. Фёдор прекрасно знал, что Дадзай доест и придёт докучать ему, вытягивая из работы. Бывший детектив никогда не засыпал в одиночку в этой квартире и начинать не намерен. Чужое тело под боком было необходимо для его спокойного сна. Достоевский предлагал купить какую нибудь большую подушку, ведь иногда нужно просидеть за работой подольше, чтобы уложиться в дедлайн, но бывший детектив был против. Ох, видимо пока что его не собираются трогать, ведь по шагам Дадзай направится в ванную. Тем лучше, закончит с переводом, и они спокойно лягут спать. Намерения у Осаму были совсем другие. Чужое тело в расстёгнутой пижамной рубашке заводило, и он знает, что ему не откажут. Тело возлюбленного всегда отвечало на его прикосновения, всегда было открыто для него. За всё то время, что они провели вместе, Дадзай изучил того вдоль и поперёк. Кажется, даже сам Фёдор так хорошо не знал своего тела, как Осаму. Тот мог лишь провести по внутренней стороне бёдра, прикусывая мочку, и он превращался в мягкий пластилин, из которого можно вылепить всё что угодно. Отправив документ заказчику, парень встал из-за стола, хрустнув коленями, а после упал на кровать, задвигая стул на колёсиках ногой. Тут же послышался щелчок двери, Осаму вышел и вот уже стоит в проёме. — Быстро ты. — Я старался успеть до того момента, как ты уснёшь. На его бёдрах лишь одно белое полотенце. Матрас проминается от веса чужого тела. Он уже знает чего тот хочет и не против удовлетворить все потребности этого грешника. Рука касается плеча и Достоевского быстро переворачивают ловко, раздвигая ноги и усаживаясь между ними. — Помнишь, как ты называл меня той ночью? — О Боже… — Да, именно так. — Ты — Иуда, Дадзай. Иуда Искариот. — А ты кто? Иисус Христос? — Ну уж точно не ты. Осаму усмехается и ловит его губы, сминая их своими. Он, как всегда, слишком сильно настаивал и целовал до шумных вздохов. Вроде он когда-то упоминал, что умереть, задохнувшись при поцелуе — лучшая смерть на этой земле. Его руки были везде, а тело слишком чувствительно к нему. Достоевский подрагивал лишь от одних прикосновений к его бледной коже. Как же романтично, что Осаму — единственный, кто может его коснуться. Может, они были созданы друг для друга? Бог специально свёл две такие противоположные способности? — Хм… Кажется, твой заказчик снова что-то написал. — Экран не выключенного ноутбука загорелся, являя эту непристойную картину. — Сегодня я поддался воле Змея. — Закинув ногу на чужую поясницу, он заставил того упасть на себя. — Ха-ха. Змей доволен, что ты сделал правильный выбор. Осаму почти сразу поднимается, чтобы стянуть чужие штаны и взять из прикроватной тумбочки лубрикант с презервативом. Он спускается ниже, к чужим бёдрам, поглядывая на Достоевского исподлобья. Эта картина стоила дороже всех богатств. Кажется, сейчас его возлюбленный готов оттянуть его от себя и прекратить эту стыдную муку. — Ты прекрасен с этого ракурса. На бледной коже всё ещё остались прошлые следы, как и на теле Дадзая, но что мешает оставить новые. Новоиспечённый бармен знает, что от таких лёгких поцелуев по бёдрам чужой орган встаёт, как люди по утрам от будильников. — Ты не посмеешь этого сделать… — Ещё как посмею. Осаму показательно облизывается, а после, выдавив немного смазки на пальцы, обхватывает головку губами, одновременно проталкивая свои пальцы внутрь. Чужой тихий стон ласкает слух. Он знает, что для возлюбленного растяжка является самой настоящей пыткой, а такие медленные, нежные действия с его органом только подливают масла в огонь. — Перестань… Бармен лишь ухмыляется, вставляя второй палец и проходясь языком по всей длине. Пальцы и так входили более чем свободно, так что в этом не было смысла, кроме чужого покрасневшего лица и тихих стонов. Не мог Осаму пропустить такое, сразу же давая тому желанное. — Тебе не нравится? — Дадзай тянул гласные и лениво двигал пальцами внутри, специально игнорируя простату. — Боже. Осаму… Хотелось взять того за волосы, до боли натянуть их на затылке и заставить взять глубже в рот, сделать хоть что-то с этим безобразием. Но его руки хватаются за простыни, сжимая те до побеления костяшек. Он видит, как полотенце с чужих бёдер приземляется на пол, а Осаму раскрывает презерватив зубами и нависает над ним, натягивая его на себя. Чужие губы тут же касаются мочки, а руки мягко оглаживают бёдра, поднимая чужие ноги. — Ты такой нетерпеливый, Достоевский. Его тут же заполняют полностью, из-за чего Фёдор выгибается и протяжно стонет, пока Осаму целует уже чужую шею, сдерживая себя от излишних звуков. Снова это чувство, когда его сжимают так, будто никогда не позволят выйти обратно, будто они так и останутся единым целым. Осаму ловит чужую руку и заводит её за голову, сжимая запястье. Достоевский кусает губы и медленно двигает бёдрами, подначивая наконец-то начать двигаться, вбиваться в его тело, будто это последний раз. Осаму лишь стонет на чужое ухо и начинает медленно и нежно, будто боится того порвать, как в первый раз. — Осаму… Перестань уже. Усмехнувшись, бывший детектив целует возлюбленного в губы и начинает двигаться активнее. Он отводит чужую ногу в сторону, немного меняя угол, выходя почти полностью, после вбиваясь в это хрупкое на первый взгляд тело. Как же Осаму обожает чужие податливые стеночки, что всё время затягивают его, как только он выходит, и радушно принимают обратно. Постепенно комната наполняется шлепками одного тела о другое и шумными вздохами вперемешку со стонами. Запах ели вперемешку с цветочным от этих свечей заменяется запахом смазки и их тел. На бледной шее так прекрасно смотрятся чужие следы так что Осаму совсем не думает о том, как возлюбленный будет выходить на улицу. Он не может отказать себе в удовольствии полюбоваться своим творением завтра утром. Экран ноутбука снова загорается белым светом, оповещая об очередном сообщении и освещая эту греховную картину. Достоевский выгибается и громко стонет, изливаясь себе на живот, а Осаму тихо рычит тому в ухо и кончает в презерватив. Бывший детектив мягко целует возлюбленного в висок и убирает свою руку с чужой руки, а после и опускает ногу. — Ты понесешь меня в ванную. — Конечно, мой бог.