нежность, гниющая на твоих щеках

рюкзак, обглоданный акварельными рыбами с обрубленными хвостами, бьёт по напряжённым лопаткам, пилящим бумажную кожу. феликс несётся, сбивая мыски ботинок, облизывая клубничные щёки. неделю назад он наклеил кислотного котёнка — грошовая термонаклейка — на черничную куртку, и случайно оторвал его через семь минут. феликс вырыл котёнку могилу, а хёнджин отломанной рукой дерева выцарапал «покойся с миром». на крышке гроба феликса он напишет «ты был ярким и дребезжащим, и мне жаль, что ты сдох». длинно, но честно. и очень угнетающе. феликс не хочет умирать. отстранённое солнце кусает хёнджина в правый глаз, когда феликс заваливается в дохлую комнату, набитую ароматическими палочками, выбрасывающими запах ванили и мяты; блестящими носками, из которых торчат сигаретки-конфетки, и плакатами с коралиной. феликс бы согласился пришить себе пуговицы — плакать нитками намного веселее. феликс кусает солнце в ответ, стряхивает кристаллическое печенье, налипшее на футболку, скребёт губами висок хёнджина и всё ещё сверкает смехом феи. — давай жарить ноги на батарее и вырезать любовь из хлеба. я захватил варенье, но только придурки будут давиться им в такой день. в тряпичном детстве феликс мечтал заболеть раком почки — чтобы мать перестала боготворить дурь — и хоронил свои слёзы в картонных коробках из-под обуви — вместо хомяков-кроликов, с которыми можно было бы прятаться под кровать и целоваться носами. — мы и есть придурки, — хёнджин пахнет подожжённой весной. феликс наклеит свои нелепые «извини» на его коленные чашечки. феликс падает на пол, прижимает ступни, облепленные оранжевыми носками, к батарее. при рождении он был обласкан разноцветным дождём из стекла и праздничным беспорядком цефеид. выцветшее волшебство, заплёванное обрывками голографической бумаги, всё ещё искрится-сверкает, зелёными звёздами расплавляет сетчатку. — я отдам тебе самое красивое сердце, джинни, а ты пообещаешь не оставлять его на память. хёнджин шуршит выдвижными ящиками, отыскивает нож в утробе шкафа со сломанными дверцами и молчит. терять чудеса — мягкие, как родительские прозвища, — всегда тяжело. любовь из хлеба получается крошащейся и вымоченной в астральных брызгах, капающих с ликсовых пальцев. — я думал, что она сладкая из-за варенья, — гласные выползают задумчиво-растянутыми ничтожествами. — конечно нет, она такая из-за моей любви к тебе, — маленький обманщик. — придурок, — локоть вгрызается в рассечённый живот. феликс смеётся. они шутливо возятся, перебрасываясь детскими чувствами и сталкиваясь коленками-подбородками-локтями. феликс кладёт свой язык на язык хёнджина, впихивает в его рот вкус отстранённого солнца, хлеба и ягодной газировки. душит сахарными укусами в лоб — останутся шрамы. хёнджин сломает челюсть, пытаясь расцеловать их. — знаешь какой самый крутой способ самоубийства? — феликс искрит, как изуродованная розетка. — повешение! тебя превратят в карту и затолкают в глянцевую колоду. ты станешь магией и судьбой. — и будешь болтаться в мокрых штанах. складки рёбер хёнджина проваливаются под давлением электричества, скрипят из-за ударов тока. обваренные ноги переплетаются, хрустят, как каша из спичек, с которых можно соскрести фосфор и серу, накрошить на металлические зубы. дёсны рвутся от улыбок-резцов, разламываются от поцелуев, похожих на молочные коржики, бренчавшие в теле хёнджина, когда феликс встретил его и, предложив разрисовать жидкими блёстками зажигалки, сжёг две левых брови. парные ожоги лучше кулончиков и толстовок — потому что смешно шипят если поцеловать. хёнджин крутит меж пальцев сигаретку-конфетку, дышит феликсу в ухо. это до трясучки приятно и до сказочного обалденно. можно представить, что ты жив и здоров. — эй, ликс, ты укусил солнце, а я съел твоё сердце, — хёнджин светится в полумраке комнаты, как наклейки-звёздочки, танцующие на потолке. — давай порубимся в «зомби против растений». я закидаю чудилу с ведром кукурузой, а ты проиграешь придуркам в саркофагах. игры из детства ощущаются нежными ладонями на воспалённых рубцах тревожности. феликс боится умирать. — я выберу другую карту, и ты будешь должен мне желание. — готовься жевать поражение, хван хёнджин! звякующие макушки, облупившиеся носы, шелестящие пальцы и отвлекающие поцелуи под скрежет сжираемых растений. ещё чуть-чуть, и феликс перестанет ощущать лязганье лезвий, вшитых в брюшную полость ржавыми иглами — материнскими толчками-пощёчинами. спасать самоубийц — как глотать лёд и ватные шарики, но хёнджин — шершавый упрямец, выживший в битве с нарисованной нежитью. а феликс — что-то вроде счастливых билетиков и зеркальных цифр на часах. спресованный воздух царапает лёгкие. феликс выплёвывает их на пол. — мне нужно идти, джинни, — браслеты, обнимающие бумажные запястья, мерцают нездоровым неоном. — завтра я закажу кучу вредной еды, а ты притащишься и посмотришь со мной «небесный замок лапута». это моё желание. феликс сопит, пробиваясь к двери через нагромождения ароматических палочек и хитрых коралин. влезает в черничную куртку, хватает рюкзак с призраком кислотного котёнка внутри. — я принесу мармеладных червей и трубочки со сгущёнкой, — феликс тянет раскалённые руки к шее хёнджина. коленные косточки начинают гореть и чесаться. скверно и грустно. — не разбей себе голову, когда будешь бежать, — слова рассыпаются огорчёнными мокрицами. неужто пора доставать яблочные ручки и откашливать безобразные слёзы? феликс скатывается на крыльцо, швыряет в хёнджина клыкастый снежок. — я поддался тебе, придурок!