Связанные смертью

      Сколько бы Юци ни страдала, сколько бы из раза в раз ни выносила всего происходящего с ней, сколько бы ни думала о том, как всё в очередной раз летело из рук, внутри неё всегда оставалась вечная, безграничная пустота, холод, мороз и иней, который рисовал извилистые узоры на её практически не бьющемся в агонии сердце и выжигал всё прекрасное, что пыталась искать в себе Юци.       Она устала, так устала выносить это, наблюдать каждый раз, как девушка её губила себя, как заставляла чувствовать Сон виноватой в том, что когда-то не успела спасти единственную подругу и первую истинную любовь от самой себя. Она губила себя, терзала и ненавидела, как и ненавидела Юци, смотря ей прямо в глаза и плюясь ядом из своего рта, который разъедал остатки когда-то сильной и невыносимо болезненной любви.       Как бы Юци ни старалась вновь и вновь заставлять Чон вспоминать о тех днях, когда они были счастливы, были вместе, не разлей вода, доставая фотоальбом шестилетней давности из шкафчика, усеянного царапинами от стекла, всё было тщетным. Сколько бы Сон ни готовила вкусные ужины, ни ставила на стол аромасвечки, ни покупала любимые её девушкой ромашки, всё всегда начиналось хорошо, но как только опустевший и разбитый взгляд напротив встречал наигранную улыбку на лице Сон, всё сразу шло к чертям. К чертям, обитающим в голове девушки, которую Юци до сих пор усердно пыталась любить.       Сон и сама не знала, как до сих пор продолжала держаться, как хваталась за хоть одну соломинку мёртвой хваткой, которую постоянно искала в глазах Соён. В глазах, где не осталось ничего живого, только мысль об алкоголе и проклятых сигаретах, а ещё адское безумие, которое мучило её ночами, отчего крики раздавались по всей квартире, пока Сон не тормошила вспотевшее, измученное адскими мучениями тело Чон.       Юци старалась вновь и вновь вытаскивать её оттуда, из её кошмаров, обнимала, прижимала к себе что есть силы, дабы укрыть от этих ужасов, её страхов. Но та лишь вырывалась, кричала ещё сильнее, пока по бледным щекам текли бесконечные реки слёз, и только у Юци всё было сухо, ведь внутри остался лишь бесчувственный кусок льда.       Она не могла больше плакать, рыдать от боли, как раньше, не могла сочувствовать, потому что не ощущала больше былых эмоций. Она просто наблюдала, как постепенно её девушка делала с ней всё, что хотела. Ранила, убивала, рвала на куски, а Юци просто собирала разлетевшиеся осколки своего сердца вновь, ради неё, чтобы та не осталась одна. Даже когда Чон после тех кошмаров в ночи снова шла на кухню, открывала холодильник и вливала в себя очередную бутылку водки, сжигающую горло в мясо, проникающую в трещины на трахеях от жёстких сигарет, что невыносимо пекли, а после сжимала фильтр сигареты обветренными губами, брала зажигалку, смотрела на огонь, который отражался в пустоте карих глаз, и вновь втягивала едкий дым. Соён тормошила чёрные короткие волосы, измученные и вырванные в некоторых местах пучками, и утопала в грёзах, переживая внутри очередной кошмар.       И с каждым новым приступом, после которого Сон просто ложилась обратно в постель, смотря в потолок в темноте, она спрашивала себя, почему это происходило именно с ней, почему именно она каждый раз должна подниматься с колен и двигаться ради Чон, когда те колени под давлением сего бремени уже дрожали до невозможности. Сон больше не могла идти за ней, уговаривать и просить вернуться в постель, стоять над почерневшей душонкой во власти самого Дьявола, ведь спальня для Соён была тюрьмой, где кошмары в её голове становились реальностью, а Юци стояла во главе них.       Сон теперь смотрела с отвращением на когда-то любимые целованные ею уста, что теперь выглядели потрескавшимися, такими больными, какие нельзя было уже целовать Юци, сколько бы раз она ни пыталась, мучая себя, заставляя в венах свернуться кровь и чувствуя, как израненные маленькие ладошки упирались вечно в острые рёбра и отталкивали Юци так грубо, так отчуждённо, заставляя замёрзшее сердце в груди вновь рассыпаться на мелкие кусочки.       Она — монстр для своей возлюбленной. Она — яд, который отравлял её, с каждым днём въедаясь под кожу Чон, уничтожал изнутри, заставлял вспоминать свой самый страшный грех, который никогда не будет прощён ей ни в аду, ни на небесах. Сон никогда не простит саму себя за совершённое ею шесть лет назад, но боль с тех времен поутихла, осталась только одна большая высохшая в крови рана и безумная любовь к Соён, которую никак и никогда не вылечить.       Всё, чем жила Юци, всегда была и будет она, и только она её смысл жизни, даже если Соён никогда не простит её, пусть будет дальше ненавидеть, ненавидеть те воспоминания, совместно созданные, ту искреннюю и сильную любовь, которая когда-то двигала обеими.       Соён до сих пор проклинала тот день, когда встретила впервые Юци в школьные годы, когда Сон перевелась к ним, как иностранка из далёкого Китая, это была проклятая программа по обмену. Чон влюбилась, впервые увидев тот отчуждённый взгляд, утопая в красоте карих глаз, в том низком голосе с хрипотцой, что пробирал тело Чон до мурашек, в том изысканном худощавом теле, талия которого соблазняла всех вокруг, в тех пухлых губах, двигающихся и манящих при разговоре, в розовых кудрявых волосах, которые так любила накручивать на палец Соён.       Девушка всегда удивлялась силе той школьницы, которая могла даже горы свернуть ради тех невыносимо едких чувств к Соён, что порой даже пугали саму Чон, ведь побуждали идти на многое ту любимую школьницу, в частности пойти на преступление, дабы облегчить жизнь любимой.       Тогда Юци ещё не знала, что навсегда уничтожила Соён, её бесконечную любовь к ней, выжгла искренние чувства, когда-то жившие в её груди и плющом обвивающие истерзанное Юци сердце, которое лопнуло после одного несчастного дня, что навсегда засел в памяти, стал самым страшным, личным кошмаром Соён.       Одна ошибка Чон лишила жизни дорогого ей человека, и это была не Юци, а мать, которая так упорно боролась с раком лёгких, которая всегда оставалась сильной ради дочери и искренне улыбалась, даруя свой свет и Юци. С того времени Соён безумно хотела заполучить болезнь, что так старательно пыталась погубить её мать, но в итоге её погубила несчастная и такая искренняя любовь. Любовь её дочери. Жаль, она не знала, что в тот день позади её инвалидного кресла стояла матушка смерть, заботливо меняющая капельницу и так же ярко улыбающаяся ей в ответ.       Соён каждую ночь вспоминала тот ужас, который выжгли клеймом на подкорке черепной коробки, как бы она ни старалась забыть всё, случившееся в тот день, и смерть матери, и улыбку возлюбленной, и собственную ошибку, тьма уже давно целиком захватила её душу и заставляла каждый день корчиться от той невыносимой боли.       Чон всё думала, что было бы, не будь она такой влюблённой, если бы она не доверилась своим чувствам, не поддалась влиянию Сон? Что было бы, если бы она не забывалась в страстных поцелуях на пляже, в холодных руках, которые вечно хотелось согреть, в аромате алых роз, что вечно сводил с ума Соён, во взгляде, таком соблазнительном, таком тёплом, постоянно поедающим голое тело Чон, в прикосновениях, заставляющих огонь по венам разойтись, в длинных пальцах, блуждающих по телу, выводящих множество узоров то на рёбрах, то на животе, то на прогибающейся спине, пока пухлые сладкие губы оставляли свои отпечатки на ключицах и шее, то на лобке, где множество чувств скапливались воедино и поддавались полностью сжигающей в пепел любви, заставляя пальцы проникнуть в женское нутро, дабы сорвать сладкий стон с уст?       Если бы Чон знала, к чему это приведёт в будущем, то, возможно, никогда не поддалась бы искушению, личному Дьяволу, что заставлял тонуть в вечных муках вины и удовольствия.       Соён не хотела умирать от алкоголизма, от рака или сигарет, от рвотных рефлексов, которые вечно мучали её, от вечных объятий с унитазом на холодном кафельном полу, от бесконечных слёз на щеках, льющихся рекой, от просто болезненного худого вида, что заставлял кровь в жилах стыть, ведь Соён не была уже той красоткой-школьницей, дерзкой и смелой. Она стала тенью самой себя и просто хотела извести ту, что мёртвым, холодным взглядом косилась на неё, довести до нервного срыва, до крайности, до убийства возлюбленной, себя. Чтобы она подарила такую же смерть, которая когда-то забрала невинную, несчастную, оставшуюся с болью в глазах и улыбкой на лице мать. Только поэтому она всё ещё жила с убийцей под одной крышей. Только поэтому заставляла себя мучиться каждый день, чувствуя, как всё живое внутри давно умерло, завяло, как цветы без дождевой воды в саду.       Самое отвратительное, что Юци осознанно заставляла страдать и с каждым разом всё сильнее обволакивала свой змеиный хвост вокруг тоненькой целованной своими ядовитыми губами шею Соён. Терзая её душу, не подпуская к ней ни на шаг смерть в плаще, что уже давно закралась в углу их комнаты. Сон осталось лишь заключить с ней сделку и самой убить любимую, но она никогда не сделает этого, ведь загубит лишь свою невинную и такую ничтожную душонку и никчёмную жизнь. И, наверное, только нездоровая привязанность к Соён всё ещё держала Сон на коротком поводке, подальше от смерти.       Даже сейчас она непоколебима, когда в Юци летела очередная пустая бутылка водки, выпитая Соён за ночь, которая вновь разбивалась вдребезги о бетонную стенку, а её осколки впивались в бледную мраморную кожу Сон, оставляя там колющее болезненное ощущение. Но не такое болезненное, как те раны, оставшиеся незашитыми на сердце.       — Ты ёбнутая сука! — крики снова наполнили пустую квартиру, тёмную, наглухо закрытую, где не виднелся даже солнечный свет, старательно пробивающийся сквозь плотные шторы.       Соён смотрела на Юци исподлобья, её потрескавшиеся губы от злости слегка надулись, а глаза спрятались за неухоженной чёлкой, но это лишь в очередной раз вызывало улыбку внутри Сон. Ей из раза в раз становилось всё забавнее наблюдать за Соён и ожидать, что же её больная психика выдаст вновь, пока кровь выступала из свежих ран на лице Сон. Таким образом она кормила внутреннего демона, давала пищу ему, дабы злость, ярость и лицемерие вырвались наружу, чтобы показались те змеиные головы, которые нужно отрубить раз и навсегда. Но Сон сдерживалась снова, ради неё.       — Когда ты наконец грохнешь меня? Когда ты наконец прекратишь мучать и оставишь в покое? Убей меня, убей меня, убей, — не затыкалась Чон, не вставая со смятой мокрой постели, которая была полна её самых больших и страшных кошмаров. Она дрожала от злости и страха, словно маленький котёнок, которого никто не спасёт. — Сколько мне ещё ждать, грёбаная убийца!       Искры летели из глаз Чон вместе со слезами, которые она уже давно была не в силах сдержать. Они стали частью её боли, её вины, её рутинной жизни. Она не могла остановить тот поток невыносимых ярости и злости, которые всё это время подпитывала Юци своим присутствием, своей заботой, своей фальшью, своими чёртовыми улыбками, не отходя от той ни на шаг. Сон делала каждый день невыносимым, чтобы Соён не забывала о том, что сделала вместе с ней, а именно загубила невинную жизнь, став соучастницей и скрыв всё в тёмной, наполненной адским огнём квартире. Душу Чон терзала вина, которую уже никак и никогда не искупить. Что в аду, что на небесах, куда она точно не попадёт.       Сон смотрела на изнывания этой погрязшей в страданиях души своими стеклянными глазами, в которых Чон видела лишь свою погибель, смерть, давно выжидающую в тех омутах, и то, какой маленькой и беззащитной она казалась, совсем одна-одинёшенька. Пока Юци стояла неподвижно в проёме их комнаты, чувствуя, как всё внутри больше и больше стыло от холода и ненависти Соён к ней. Кажется, ей нравилось это, из раза в раз страдать от собственных рук, от собственной боли, которую она причиняла не только Соён, но и себе. В этом и был порок Дьявола, его соблазнительная и манящая Сон тюрьма.       Молчание убивало и заставляло Соён корчиться, пока по телу бежали мурашки от недавно выпитого алкоголя, что без остановки бежал по венам, заставлял все чувства притупиться и всё внутри гореть в огне от горькой утраты, от ненависти к себе, от того, как персона напротив неё просто наблюдала, заглядывала в её глаза и бездействовала, словно она зритель в зоопарке, смотря за тем, как по ту сторону стекла погибало невинное животное.       — Я ненавижу тебя, ты превратила мою жизнь в ад. Зачем? Что же побудило тебя сотворить такое со мной? — Соён кусала потрескавшиеся губы и ждала какой-либо реакции на каменном лице Сон, но никакие слова, режущие сердце и раскалывающие душу на части, не могли заставить ощутить боль, а уж тем более из уст Соён, которые Юци уже привыкла слышать. — В чём я виновата?       Юци не могла больше выслушивать это бессмысленное нытьё и лишь набросилась на Соён, вцепившись в когда-то пухлые и сладкие губы, словно та змея, что снова отравляла всё тело невинной своим ядом. Она терзала их вновь и вновь, проникала своим языком в рот, пропитанный отвратительным вкусом водки и горьким табаком, исследовала всё по новой, будто давно не целовала и не ощущала чужого тепла, болезненно оттягивала нижнюю губу, кусала снова и снова, до крови, пока Чон всячески пыталась вырваться и избавиться от этого ужасного ощущения вины, заполнившего всё тело, и тьмы, обитающей в её рту. Только вот ладони Юци крепко держали голову Соён, проникнув длинными пальцами в изорванные пряди, сжимая и оттягивая их всё сильнее, причиняя боль Чон, что задыхалась, мычала, дёргалась, кусала в ответ, но всё было тщетным, её цепкие губы, превратившиеся давно в острые ядовитые клыки, от которых не избавиться. Они въелись слишком глубоко, слишком надёжно.       Давно Юци так не наслаждалась своей властью, своей яростью и злобой, превратившихся из чувства вины в бесконечную тьму и пустоту внутри. Не любовь это была, а одержимость своей жертвой. Ей нравилось проникать, с каждым поцелуем мучить губы, заглатывать их, словно хищник, мучить язык, что так старался вырваться из собственного заточения, кусать его, рвать на кусочки, пока зубы впивались, давили всей силой челюсти, по итогу откусив кусочек языка Соён.       Чон кричала, из уголков глаз текли такие кристально-чистые слёзы, скатываясь по щекам к смертельному поцелую. Она молила Господа о спасении её порочной души, чувствуя, как кровь заполняла ротовую полость, быстро стекая к глотке и оставляя за собой лишь привкус железа, отчего впоследствии остались лишь рвотные позывы.       Сон отпрянула и выплюнула маленький кусочек языка куда-то на пол, восхищаясь и смотря на свою тщательно проделанную работу, слизывая сладкую кровь с губ. Она смотрела, как слёзы оставляли множество дорожек на её щеках, как кровь вперемешку со слюной лилась из потёртых уст ручьём, пачкая белоснежную постель, и как страх и безысходность обитали в чёрных омутах.       Юци оголила белоснежные зубы и острые клыки в ужасающей улыбке, проводя по бледному окровавленному личику Соён холодной рукой.       — Соён-а, ты же знаешь, что навсегда останешься моей. Я буду медленно, но верно убивать тебя, — улыбка всё не сходила с её омерзительного лица, пока острый ноготок уже проводил тонкую линию вдоль шеи. — Изнутри, как твою мать, потому что люблю тебя. Безумно.       После чего она впилась своими зубами, будто зверь, в шею своей жертвы и единственной возлюбленной, Соён, где находилась сонная артерия, прокусывая и её, так что кровь одинокой струйкой скатывалась вдоль шеи, бежала по ключицам, а там и по рёбрам и истощённой груди, пока невыносимые крики эхом разносились по всей квартире и доносились до каждого тёмного уголка, где давно уже закралась смерть, ждущая своего часа, когда наконец заберёт грешные души с собой.       Может, это случится сегодня, а может, завтра или тогда, когда Соён уже найдут мёртвой в собственной окровавленной постели в обнимку с любимой, что осквернила своими зубами шею, обожаемые худые руки и ноги, изорванные в мясо, целованный живот в свежих ранах, вырванный язык рядом с подушкой, пока крики о помощи так и останутся где-то застрявшими в горле вместе с невыносимой когда-то любовью к Дьяволу.