Я слишком долго пробыл на этой планете

      Оглушающий шум; грохот, заставляющий инстинктивно сжаться в тугой комок; резкий, мгновенно слепящий свет и странное чувство, заставляющее внутренности сбиться в кучу глубоко внутри и будто бы подпрыгнуть к самому горлу.       Когда это всё прекратилось, он потряс головой и внимательно осмотрелся: вокруг было множество различных механизмов, машин, деталей и приборов, гудящих на неприятной уху частоте; все поверхности были жёсткими, шероховатыми, неприятными даже на вид, облечёнными в уродливые грубые формы; зловеще поблескивал металл, освещённый неестественно-красноватым светом.       — Ты слишком долго пробыл на той планете, — послышалось откуда-то сбоку.       Он напрягся, будто ожидая удара. Этот голос звучал очень пугающе, даже как-то угрожающе, в нём не было привычных интонаций, слова словно ничего не выражали: ни гнева, ни удивления, ни упрёка, ни даже холодного безразличия. Однако это не было похоже и на монотонную речь робота, в этой фразе были все присущее живой речи элементы: паузы, вздохи, артикуляция, говорящий даже имел некоторый речевой дефект — невнятно выговаривал одно из сотен буквосочетаний этого странного языка, на котором сам он не говорил уже давно и не надеялся услышать вновь.       «Интересно, мне кто-нибудь потом поверит, если я скажу, что меня похитили инопланетяне?» — промелькнула в голове шальная мысль, заставив его тут же смутится — он и сам, по сути, был инопланетянином.       — Пора предоставить отчёт, — всё также пусто продолжил пока невидимый собеседник.       Он едва сдержал порыв, принуждающий закрыть лицо руками, и еле задушил почти вырвавшееся ругательство, брань на ставшем привычным людском языке. Как он мог так просто попасться, как он мог забыть, как он вообще очутился в такой ситуации…       А ведь всё начиналось можно даже сказать хорошо. Почти с самого рождения его готовили к высадке на Землю. Это решение было принято давно, и он даже не знает кем. Так получилось, что из всех сородичей «счастливый билет» выпал именно ему, хотя вряд ли за таким выбором стоят сколько-нибудь весомые причины. Он мало чем отличался от остальных, а по правде и вовсе не отличался — многообразием его вид никогда и не блистал. Просто ко всему прочему, что должен знать рядовой инопланетянин, его ещё обучали языкам, культуре, пытались вдолбить человеческую науку, словом всё, что на тот момент было известно его сородичам об этой странной голубой планете и её не менее нелепых жителях.       После долгих лет тщательной подготовки его отправили на Землю с важным и невероятно сложным заданием — он должен был собрать как можно больше информации о её обитателях: об их силе и слабостях, особенно о слабостях, о климате и погоде, о домашних коровах и диких волках, о болезнях и катастрофах, о самой сути человечества, — всё это должно было понадобится, когда они начнут вторжение.       Но, очутившись на третьей от местной звезды планете, он понял, что его знаний, мягко говоря, недостаточно, чтобы слиться с землянами, а может даже и недостаточно, чтобы просто выжить здесь. Через пару лет он бы сказал, что его почти парализовало от ужаса, от всей плачевной безвыходности ситуации, что ему было очень страшно, но тогда он ещё не научился бояться и не знал, что такое безысходность. Ему было холодно и голодно. Очевидно, что первые несколько лет он не мог приступить к выполнению своей миссии, его главной задачей стало выживание. Неплохо было бы ещё и научиться быть как все, быть как люди, чтобы слиться с местными.        Как-то так получилось, что этот процесс его по-настоящему увлёк, чужая цивилизация оказалась гораздо большим, чем просто сводом полезной информации, чужая планета была такая же неповторимая, многогранная и живая, как и его родная — просто как-то по-другому. А потом он и вовсе забыл, зачем его забросили на эту планету. Вот так, совсем по-человечески, забыл.       Безусловно, собранной за эти годы информации, тех знаний и умений, которыми обладает среднестатистический человек и которыми пришлось овладеть ему, вполне хватило бы для отчета, а то и для докторской диссертации, если бы его сородичи их писали. Загвоздка в том, что за это время он умудрился полюбить Землю, всем своим чуждым ей инопланетным сердцем, о существовании которого и сам раньше не особо задумывался, и полюбить людей, живущих на ней. Отдельно взятых людей, отдельно взятую природу, определённый цвет и, аж самому смешно, определённый фасон пиджаков. Ему удалось научиться любить, чего прежде никогда не случалось ни с кем из его родни.       Ну что ж, а ещё люди научили его врать.       Он медленно повернул голову в сторону, где предполагаемо находился собеседник, и едва не вздрогнул — окружающие его последние десятилетия существа по большей части ходили в одежде, да и выглядели несколько иначе. Неужели он и сам так сильно отличается от людей?       — Мне нужно ещё время, чтобы собрать больше данных, — это было непривычно снова говорить на родном языке, абсолютно не подходящим для передачи чувств, настроений и эмоций — только голая информация, только приказы, только доклады и отчёты.       — Достаточно. Ты пробыл там тридцать три оборота вокруг их звезды, — бесстрастно отчеканил голос в ответ.       Он усмехнулся — научиться улыбаться было довольно сложно, это заняло у него немало времени, ещё сложнее было научиться смеяться к месту, так как для понятия «юмор» в инопланетном языке не было обозначения, потому что не было такого понятия. Теперь его мимические трюки озадачивали собрата, чьё лицо было словно вырезано из скалы и не выражало никаких чувств. Если бы ему не было достоверно известно, что его соплеменники не знали библейских историй, так как не обращали никакого внимания на земные религии, и вряд ли вообще понимали сами понятия «вера» и «религия», — да он и сам не до конца понимал, зачем это было нужно, хотя что-то в этом определённо есть, люди ведь ничего не делают просто так, — он бы думал, что это такая ироничная шутка, тонкая издёвка над идеей о спасении мира: он-то должен принести оружие, которое поможет его погубить. Но инопланетяне не знали иронии и сарказма, для этих понятий в их языке тоже не нашлось места.       — Что такое, — голос собрата не выражал вопросительных интонаций, в этом сложном и жёстко упорядоченном языке были специальные слова, предназначенные исключительно для вопросов, для каждого — своё слово, каждому — своё место, так же, как и в местном обществе.       Теперь, когда он видел, как шевелятся губы его собеседника, как раздуваются ноздри и подрагивают ресницы, он начал осознавать, что всё это действительно произошло. Что ему нужно возвращаться домой, нужно сейчас же, следуя чёткому протоколу отчёта сдать с потрохами всё человечество и занять своё место в стройных и дисциплинированных рядах захватчиков. Его передёрнуло. Только сейчас, очутившись у порога дома, он понял, что очень многому научился у людей, почувствовал, как много они начали значить для него — все они и эта маленькая, несчастная планетка, — как незаметно они стали частью его, словно рука или нога. И только сейчас ему пришёл в голову один простой вопрос, не возникший ни у кого из его сородичей, и только сейчас у него было достаточно сил и свободы его задать, спустя три десятилетия среди людей:       — Зачем нам вообще нападать на Землю? — его слова звучали как-то не совсем правильно, слишком по-человечески…       Собеседник ненадолго завис, происходящее было вопиющим нарушением правил. Он не должен был задавать вопросов, он должен был предоставить отчёт и занять своё место среди соплеменников, планирующих нападение. Чётко, быстро, не думая и не чувствуя, как послушная шестерёнка большого механизма. Зачем шестерёнке знать, что это на механизм, её дело передать движение дальше, для этого её не один год обтачивали. Спустя время инопланетянин глухо сказал:       — Я отведу тебя к Совету, чтобы ты мог предоставить отчёт       Странное поведение «землянина» выбивало того из колеи, не попадая ни в какие протоколы поведения, поэтому оставалось только обратиться к вышестоящим.       — Мне нужно больше времени, — а это ложь, у него было больше чем нужно времени.       Только через несколько мгновений он понял, что странное сочетание слов, обозначающих числа, звуки и буквосочетаний было его именем. Названием данным после рождения генератором случайных величин. Это людям дают красивые, звучные, что-то обозначающие имена: Виктор — победитель, Валерий — сильный, Надежда, Роза, Ярослава, — или называют в честь большого события, великого человека, родственника или любимого актёра. И только потом выдают различные бумаги со случайным набором цифр и букв. Здесь же само имя и было просто идентификатором, случайным набором знаков, нужным лишь для того, чтобы отдавать приказы именно тебе, не твоему соседу слева, а так перед системой все абсолютно одинаковы.       — Александр, — тихо поправил он.       Собеседник не придал этому никакого значения. Видимо он решил игнорировать всё непонятное.       — Ты был там очень долго, если останешься ещё, ты умрёшь. Ты не землянин, твой организм не может нормально существовать на Земле.       «Надо же, тут ещё и что-то объясняют». Он вскинул бровь: «Неужели они заботятся о его здоровье?»       — Когда ты умрёшь, все собранные сведения пропадут, — продолжил собрат.       Александр вздохнул. Почему он вообще хочет вернуться? И хватит ли ему того времени, что у него осталось? Сколько там, если считать человеческими мерами живут инопланетяне?       Он задумался. Смерть для его соплеменников была сродни ошибке, слабости, провалу. Когда ты шестерёнка в огромной системе, у тебя нет совершенно никакого права выйти из строя. Про смерть не говорили вообще, умерших не вспоминали. Около пятисот-шестисот земных лет и один винтик меняется на другой, никто даже особого внимания не обратит.       А на Земле у него остались друзья, люди, которые его любят. Будут ли они скучать, если он уйдёт? Наверное, да. Будут ли они грустить, если он умрёт? Скорее всего. Хотя ему казалось, что смерть люди принимают легче.       Будет ли кто-нибудь здесь о нём думать? Вряд ли. Он всегда будет лишь источником информации, странным, прожившим слишком много времени среди чужих. Вон как этот братец на него смотрит. Здесь, в единственном месте, где были существа, которых он мог назвать родственниками, его уже не примут, он перестал быть среднестатистическим инопланетянином, а других здесь не жалуют. Где-то глубоко внутри он уже смирился и в какой-то мере даже сроднился со словами, которые говорил всем тем, кто спрашивал его на Земле о родственниках: «Я — сирота». Неужели это гораздо ближе к правде, чем казалось вначале?       Однако, если он вернётся на Землю, то скоро зачахнет и умрёт. Если ему осталось ещё только тридцать лет, достаточно ли будет этого времени? Его тело было другим. Сочетание тёмных волос и бледной-бледной грубой, жёсткой, с болезненным зеленоватым оттенком кожи не было признаком породы или аристократичности. Его внутренности были устроены по-другому, даже то, что он мог дышать тем же воздухом, что и люди, было скорее чудом. И хотя мастеров, к которым он приходил за пошивом перчаток, ответ «это генетическое» вполне устраивал, — они же не знали, что шесть пальцев на руках, это не генетическое заболевание, а заложенная в его инопланетных генах норма, — он не тешил себя надеждами на человеческую медицину.       Он достаточно пробыл на Земле, чтобы знать, как люди боятся всего незнакомого. Он достаточно видел, чтобы утверждать, что они могут быть жестокими. Наверняка найдётся кто-нибудь сердобольный, кто вызовет медицинскую помощь для него, но его не станут лечить, скорее всего это кончится где-нибудь в секретной лаборатории, где его в лучшем случаи сразу вскроют, а в худшем будут ставить чудовищные эксперименты, пытать и медленно разбирать на составляющие.       Он знал, что даже если этого не случится, его друзья захотят похоронить его тело. Что они сделают после того, как снимут с него одежду и увидят на сколько он отличается от людей?       Снова прозвучал этот бессмысленный набор букв.       — Для тебя Александр Борисович, — почти машинально пробурчал он в ответ.       Он сам выбрал себе человеческое имя, а после обзавёлся и фамилией с отчеством. Отчество он взял в честь первого землянина, который ему искренне помог. Получается, что он его своеобразный человеческий «отец», ко всем остальным людям Александр пришёл уже от него.       Все эти тридцать три года он был совсем не таким как все: постоянно имел проблемы с документами; ничего не слышал про трамваи и метро, но знал высшую математику, коллоидную химия и четыре иностранных языка; худо распоряжался деньгами и считал семизначные числа в уме; имел странный говор и туго понимал шутки; отказывался загорать на пляже и не ходил пить пиво со всеми в баню, зато читал наизусть целые романы в стихах, был очень обходительным и галантным с женщинами, но не более; наотрез отказывался идти в больницу и часто бормотал странные слова в болезненном бреду. Его мало кто понимал, его дразнили, обсуждали, издевались и нередко бывало и били. Но, к его большому удивлению, нашлись люди, готовые делиться с ним последними деньгами и сутками напролёт поить травяными отварами, ничего не требуя взамен. Те, кто искренне интересовались его существованием и снисходительно относились к странностям. Их было немного. Они говорили, что он особенный, единственный и неповторимый — это вообще очень распространённая мысль среди людей, наверное, для них это правда, — и даже несмотря на то, что он знал: где-то там есть ещё сотни и тысячи точно таких же как он собратьев, ничем не отличающихся друг от друга (естественно он не имеет в виду внешность или какие-нибудь профессиональные навыки), что неповторимых нет — любую деталь можно заменить, будь то шестерёнка или микросхема бортового компьютера, — здесь, на Земле, он действительно чувствовал себя единственным, незаменимым, кем-то уникальным. Его научили шутить, подмигивать, разбираться в торговле и политике, отправлять с левой в нокаут и переводить старушек через дорогу. Его научили рассуждать, чувствовать и жить. Александр уверен, что если пропадёт или умрёт, о нём хоть кто-нибудь да будет вспоминать.       Если он останется с родичами, то его жизнь будет долгой. Долгой и однообразной, полной беспрекословных приказов, скудной пищи и пустых, безжизненных разговоров. Его жизнь превратится в существование. Ему не позволят воспитывать своих детей, он даже не будет ничего о них знать, как не знает ничего о своих родителях. Он больше никогда не услышит шутки, никого не обнимет, не будет вслушиваться в неловкое молчание, не услышит, что он наркоман и неправильно сортирует мусор от бабушек у подъезда, не залипнет на целую ночь смотря видео с котятами, не будет участвовать в пьяных философствованиях о жизни, экономике и чемпионате по футболу, не будет просить у будильника «ещё пять минуточек», может забыть о сковородках по акции и внезапно пришедших гостях, он не сможет попросить посадить над его телом дуб. Он больше не сможет никого ни о чём попросить.       — Сколько времени я мог бы ещё продолжать исследования, — он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бесстрастно.       — Несколько меньше оборота вокруг звезды       Если бы у него было человеческое сердце, то оно бы на миг точно замерло. Меньше оборота вокруг звезды?!       Чуть меньше года… С людьми, которых он мог бы назвать семьёй, если бы не отличался почти во всём, с теми, кто, какие бы усилия не прилагал, не способен понять его до конца? Что они сделают, если узнают?       Или более трёхсот лет среди таких же как он, на родине, где ему не нужно ничего скрывать, где до него никому нет дела, где нет большое никого, кто вкладывает в слово «я» то, что вкладывает теперь он?       Он по любому обречён на одиночество…       Ещё год нелепой и наверняка бесполезной работы в офисе, счетов, долгов, документов, редких походов в театр или прогулок в парке, ещё сотня серых дождливых дней, по малому вытягивающих жизнь из его тела. Им придётся смотреть как он увядает… Отговорки, нелепые ответы на вопросы о здоровье, необходимость врать и придумывать себе серьёзные болезни. Он почти уверен, что многие, кто его знает за год забудут о нём. И почти уверен, что если попросит, то его похоронят в одежде, не снимая, в первый же день, если будет возможно, под дубом, не задавая вопросов, он кое-что знал о землянах и знал, что пачка шуршащих бумажек посодействует тому, чтобы вскрытие ничего странного не показало.       За это время Александр почти позабыл, что родился не на Земле, позабыл, что когда-то просто существовал среди сородичей. Раньше у него была отличная инопланетная память, стабильность, тихое болото, в котором не нужно было рассуждать и чувствовать, а только делать свою работу и выполнять приказы.       Он много задумывался нам тем, что движет людьми, но никогда — о том, что движет его соплеменниками. Кто отдаёт самые главные приказы, которые порождают все остальные, есть ли у этого цель, чего хочет этот кто-то? А есть ли этот кто-то вообще или там наверху лишь генератор случайных идей, который задаёт вектор движения всей расе, так как двигаться нужно, движение — это развитие, но раса не способна сама задать направление… Ведь в этом до одури неудобном языке нет слов «хотеть», «чувствовать» и «жить».       Инопланетянин никогда не станет человеком: у него другое тело, он думает совсем иначе, не понимает очевидного, не разделяет общечеловеческих горестей, он вынужден лгать до самого конца. Этот мир не для таких, как он.       Александр больше не сможет разучиться рассуждать: о неважных, смешных и несуществующих вещах, о других и о себе, о смыслах и целях; больше не сможет перестать чувствовать: боль, не ту, которая возникает при воздействии на тело; тепло, которое не зависит он температуры среди; страх, радость, одиночество, грусть, разочарование, ощущение бытийности; не сможет перестать любить тех, кого полюбил; не сможет отказаться от имени и индивидуальности; не сможет, раз прочувствовав всю полноту жизни, променять её на существование; не станет предавать мир, его приютивший…       Выбор очевиден. Выбор сделан уже давно.       — Что такое, — Александр уже нарушил все протоколы, все мыслимые и немыслимые правила, что очень сильно расшатывало мироустройства инопланетянина, ещё немного, и он сможет лишь повторять одну и ту же фразу.       — Я должен вернуться, чтобы забрать материалы, они остались там, это нужно для отчёта       — Где и когда тебя забрать, — если бы это существо знало, что такое отчаяние, то в этой его фразе оно точно было бы.       — Подам знак, — вслух сказал Александр. — Я больше не попадусь, — сказал про себя и усмехнулся.       — Что такое       Он промолчал, готовясь к резким движениям и шумам, но уже почти отправляясь обратно всё же обернулся и ответил:       — Я слишком долго пробыл на этой планете.