Вместо тысячи

Когда живёшь на свете целые десятки, сто, тысячи лет, когда смерть становится не просто далёким и пугающим явлением, а другом — руку протяни, она пожмёт — товарищем, тем самым, которого не ждёшь никогда и который приходит назло всегда, когда хрипы и стоны за спиной едва ли тревожат слух, когда весь мир поменялся и перевернулся с ног на голову столько раз, что и запоминать всех архонтов не хочется, именно тогда кажется, что ты ко всему уже привык. И что никакие кошмары не потревожат давно остывшее сердце. Сяо действительно был в этом уверен. Те лица, что терзали его каждую ночь во снах, уже давно забылись, их образы стёрлись, поблёкли и приходили в сновидения полупрозрачными тенями прошлого, кричали, хрипели, тянули костлявые руки — адепт едва ли пугался. Товарищи… они погибли настолько давно, что рана — та самая, что болела и кровоточила столетиями — успела затянуться корочкой, срастись неровным шрамом, что лишь ноет, побаливает иногда, но совсем не кровоточит. Невозможно беспокоиться тысячу лет. Поэтому Сяо давным-давно перестал, и даже кошмары, те самые призраки прошлого, не способны были его из этого равновесия вывести. Так ему казалось. На самом деле, Сяо даже не подозревал насколько сильно он нуждается в Венти. Нет, насколько сильно Венти в нём. А он в Венти. Они вообще уже настолько сильно друг в друге, что отсоединить не получится. Только отрывать без возможности залечить полученные раны. Только крошить на части, иначе их друг из друга не вытащить. Сяо предпочёл бы, чтобы Селестия рухнула с неба и погребла под своими обломками весь Тэйват, лишь бы Венти был жив. Наверное, на свете нет ничего, чем бы Сяо не пожертвовал ради Венти. И вот. Он ошибался. Ошибался, когда думал, что кошмары — пройденный этап, давно забытый, пережитый, муха жужжащая над ухом. Ошибался, потому что видеть Венти в его — Сяо — кошмарах — то, к чему адепт не привыкнет никогда. Потому что видеть его — Венти — живого, такого привычно яркого, улыбающегося и умирающего — Бездна. Самая настоящая пытка. Потерять Венти Сяо не готов даже во сне. Потерять Венти — кошмар, и не важно наяву или во сне. Именно поэтому Сяо ошибался, когда думал, что кошмары уже никогда не потревожат его. Мягкий, ласковый изгиб улыбки, и в глазах вся нежность, собранная с самых удалённых уголков Тэйвата, любовь, которая несёт на себе весь мир, выдерживает все печали и смахивает стёртыми в кровь ладонями слезы, а в руках расцветают и рассыпаются лепестками по ветру цветы, белоснежные, чистые, наверное, как сам Венти и его душа, воздушная, лёгкая с горьким привкусом вина и утраты. Сяо к рукам его тянется, как искатели приключений к костру среди ночи, ловит дрожащими ладонями, пачкает кровью, песком, порчей белоснежную кожу и исступлённо шепчет молитвы, с ужасом глядя на медленно угасающую улыбку. Венти красивый даже на пороге смерти. Перья жемчугом рассыпаются по смятой траве, крылья готовы обнимать и утешать до последнего вздоха, до последнего взгляда, поцелуя — Сяо маломаломаломало, как будто воздух в лёгких заканчивается, и он жмётся к Барбатосу, пытаясь урвать ещё хотя бы один крошечный вдох. Венти никогда не говорит. Как будто знает: стоит ему сказать хоть слово, и Сяо не выдержит, не вынесет. И так кажется, будто на плечи ему Селестия валится — рухнула, не выдержав потери. Весь мир схлопнется в маленькую сесилию, когда Венти перестанет дышать. Сяо эти вдохи считает, как секунды. Один. По рукам, белоснежно-фарфоровым, будто сияющим, ползёт прямо по венам порча, проникает в самое сердце, и Венти давится, дышит хрипло, тяжело. Два. Глаза — лазурное небо — заволакивает тучами, густым пурпурным туманом. Сяо тщетно глядит в них как в зеркало и видит лишь бездну. Три. — Венти, — никогда не выдерживает. Это пытка, к которой Сяо никогда не привыкнет. Его — он был уверен — каменное, скупое сердце разбивается каждый раз настолько оглушительно, что он перестаёт слышать сам себя, — Венти, Венти, Венти- — Венти. — Т-сс, — по лицу неразборчиво, но осторожно-нежно гуляют родные ладони, — тише-тише, Сяо. Это просто сон, слышишь? Сон. Губы мягко, невесомо целуют влажные веки. Кончики пальцев собирают с щёк слёзы, как бриллианты. Просыпаться всегда сложно. — Хей, слышишь? Посмотри на меня. Всё хорошо, Сяо, это просто кошмар, — мягкий шёпот обволакивает, заполняет тишину комнаты, перебивает хриплое, загнанное дыхание. Сяо всегда глядит с неверием. Со страхом ошибиться, принять сон за реальность. Его радость всегда состоит в том, что сон каждый раз оказывается лишь сном. Что реальность вот, перед ним: бирюзовая кисточка сползает в ямочку ключицы, и взгляд в темноте кажется бездной, но не той, что в кошмарах, а тёплой, мягкой, заманивающей. Сяо в неё каждый раз по самые уши. Руками тянется к лицу, прижимается лбом ко лбу и ловит чужие вдохи и выдохи губами. Цепляется так сильно, что Венти даже хихикает, отстраняясь: — Сяо, всё хорошо, — примирительно, успокаивающе. У адепта вообще странное понятие покоя. Потому что Венти — всё что угодно, но не покой. Это ночные вылазки за вином на винокурню «Рассвет». Это снежки на Драконьем хребте. Это град поцелуев, куда дотянется. Бард вообще, видимо, не успокоится, пока на Сяо не останется ни одного нецелованного места. Хотя, наверное, в таком случае он просто пойдёт по второму кругу. Это солёные морские брызги в лицо, пока ноги омывает пена, а косички игриво мечутся в воздухе. Сяо каждый раз стоит на берегу и ловит мгновения глазами, пока Венти пытается утопить себя в океане. Или поймать рыбу, не важно, потому что пока Венти пытается утопить себя в океане, Сяо каждый раз тонет в Венти. Нет, каждый раз понимает, что давно утонул, и сейчас только заталкивает его глубже себе в лёгкие. — Сяо, — лёгкий, невесомый поцелуй в нос, и адепт неохотно открывает глаза, — это просто сон. Сяо очень хочет, чтобы это всегда оставалось просто сном. Глядит снизу вверх измученно, тоскливо так, преданно, мол, делай со мной всё, что хочешь, мучь, терзай, всё равно никуда не денусь — у барда сердце в пыль звёздную и по небу. Мнёт кончиками пальцев мягкую косичку, и губы сухие и бледные размыкает, но молчит. Не находит слов. Их никогда не достаточно, чтобы описать, всё, что в душе, в лёгких, под кожей. Таких, наверное, ещё не придумали. Но Венти и не нужны эти слова. Он же в Сяо настолько же, насколько Сяо в нём. Так что всё знает, и слов тоже не находит, лишь смотрит глубоко и нежно — эту нежность адепт клеит на сердце вместо пластыря, ею бинтует раны и всё же находит слова, короткие, отрывистые, отчаянные: — Не умирай, — вместо тысячи «я люблю тебя». — Не умру. Сяо каждую ночь теряет Венти, чтобы потом обрести его вновь ради одного короткого «не умру» вместо тысячи «я тебя тоже».