1.
4 ноября 2023 г., 22:33
Чонгуку на мнение других было искренне и откровенно наплевать. Особенно, если эти другие были убогими юнцами, рядом с которыми он вынужден был сидеть на лекциях, будучи уже вполне себе состоявшимся человеком, который имел свой, пусть и не самый высокий, пост в компании отца, где без его участия, его идей и смелости, как он считал, мало что двигалось в нужном направлении.
Кто-то мог назвать его высокомерным и заносчивым, кто-то мог сказать, что он воротил нос от тех, кто был ниже его по положению, хотя и сам имел наверняка кучу недостатков, а на богатстве свет клином не сходился. Что же, возможно. Но Чонгуку, как уже сказано, было на это откровенно наплевать. Его забавляли завистливые оскалы альф-недоброжелателей, которых он отбривал острым словом или небрежной насмешкой, если они становились поперёк его пути. Решались на такое немногие: всё же в универе все знали, кем был его отец и что именно он сделал для вуза, а также как относились к Чонгуку и деканат, и преподаватели.
А высокомерные омеги из того общества, к которому его всё тянула примкнуть семья, но которое претило Чонгуку до глубины души, раздражали его. На таких омег приходилось тратить слишком много времени: ухаживать, расшаркиваться, выдумывать комплименты, таскать по изысканным свиданиям, чтобы элементарно завалить и отыметь.
Причём удовольствие с ними было даже не всегда гарантировано, ведь эти снобы порой не просто ничего не умели и во всём уступали отличным шлюхам из высокосортного борделя, но ещё и требовали какого-то повышенного внимания к своим персонам даже в самой постели. Они смотрели на альфу как на животное, которому они уступили, и на основании этого рассчитывали на обожествление. Кроме того, стоило затащить такого в койку да оттрахать до сладкого обморока (а Чонгук знал-умел-практиковал, тут без дураков), как омега с нихера вместо благодарности начинал ждать к себе королевского отношения! А ведь на самом деле все они поголовно были капризными, злыми, жестокими с теми, кого считали соперниками или в ком видели жертв. Они злословили и плавились от зависти друг к другу, готовы были удавиться за модный гаджет или чтобы утереть нос всем остальным.
Принцы? Ага, с хера ли?
Впрочем, гордые оборванцы из низов были тоже теми ещё занозами в заднице. Частью они просто зубами и когтями впивались в альф побогаче, чтобы выехать на их горбу из своего ненавистного положения. Те, что покрасивее, продавались подороже, пытались набить себе цену, безбожно выёбываясь по принципу "я не такой, вы неправильно поняли", а в итоге всё равно раздвигали ноги перед тем, кто заплатил больше. А после шли из рук в руки, гонясь за чеком пожирнее.
Другие же пытались доказать всем вокруг, что они на самом деле "иные", что им в жизни нужны карьера и саморазвитие, а не грубые альфачи. По большей части они просто не могли привлечь этих самых альфачей ничем иным, вот и выпрыгивали из штанов, чтобы доказать, что главное в них — красота души.
"Конечно, — насмешливо думал Чонгук на каком-нибудь скучном свидании, ради опыта и разнообразия назначенном такому вот умнику, — с такой рожей только душа и остаётся".
Но и они тоже сдавались ему с досадной лёгкостью. Стоило побыть хотя бы немного внимательным, сделать вид, что на самом деле интересуешься тем, о чём они там заливали, поумничать, применяя знания, полученные за пять минут при помощи Гугла, подержать холодные влажные пальцы в своей ладони и посмотреть попроникновеннее в расплывающиеся от смущения глаза — и умник опрокидывался на спину и беспомощно ждал, чтобы альфа его отходил по полной, потому что никакие умные книги не заменят отличного альфьего члена и умелого траха, от которого дрожь по всему телу и беспомощное "О... О... А-альфа-а, да!..." — в конце.
В общем, поводов видеть в окружающих тех, к кому надо было бы прислушаться, у Чонгука не было. Родители его были в разводе, папа жил в своё удовольствие в Европе и лишь по великим праздникам присылал сыну поздравления, на которые Чонгук никогда не отвечал. А отец — что же. Он требовал от сына усердной учёбы и работы, которая бы показала, что Чонгук будет достойным преемником, и ни в душу, ни в личную жизнь к сыну не лез.
Чонгук делал всё, чтобы не косячить или косячить так, чтобы его нельзя было поймать, и жил своей напряжённой и наполненной паршивостями разной степени тяжести жизнью. Учился в полруки — и этого хватало, чтобы его не дёргали пересдачами, работал, напрягаясь, когда было нужно, и умело обходя все остальные трудности своего существования. Трахался много и со вкусом. Иногда пил, но без запоев. Иногда уезжал на Чеджу, где у него был свой дом, в котором он мог остаться один и почувствовать себя по-настоящему счастливым в благословенной тишине. Спал не много, ел вкусно, менял машины, как только появлялась возможность. Иногда участвовал в ночных гонках, чтобы разогнать кровь, но особо этому делу не отдавался. Жил, в общем. И неплохо жил. Получал всё, чего хотел, и было у него всё просто зашибись, за одним — небольшим — исключением.
Пак Чимина он отметил для себя сразу, как только тот пришёл в их группу год назад, перевёлся из универа в Пусане по каким-то там семейным обстоятельствам. Этот омега был полностью во вкусе Чонгука: стройный и гибкий, но не худой, коленки в дырках на его джинсах не торчали, а мягко круглились, приятно отсвечивая и вызывая желание потрогать, а может, и куснуть. У него была чудная светлая кожа, высветленные волосы, округлые щёчки, мягкие и сочные на вид пухлые губки и чудной красоты глаза — с поволокой, часто задумчиво обращённые в окно, они сияли каким-то внутренним таинственным светом, а когда Чимин в ответ на чью-то шутку улыбался, они обращались милыми полумесяцами под длинными загнутыми ресничками.
Он дружил со многими, и его ласковый высокий голос часто-часто звучал рядом с Чонгуком, когда омега говорил с кем-то из своих друзей. Они отвечали ему, однако Чонгук слышал только его голос. И его слова почему-то казались ему ужасно искренними и одновременно наивными. Хотя они, наверно, любые казались бы такими, произнесённые таким вот милым и тёплым голосом.
Конечно, Чонгук хотел подкатить к нему яйца, и уже даже было собрался, но его опередили. И не кто-то там, на кого было насрать — и побоку, нет. Чудный омежка приковал к себе внимание братьев-близнецов Сон. Они были бетами — единственными бетами на весь универ.
Чонгук уважал бет. На самом деле, он и сам не раз думал о том, что зря не родился бетой — спокойным, уравновешенным, способным полностью и всегда контролировать своё тело, не поддаваясь тупой горячке гона, не превращаясь в дикое животное.
Бет было мало, они были чудом природы и, конечно, всегда пользовались дикой популярностью среди омег и альф. Братья Сон, как говорили, оба были альфа-направленности, и то, что они стали ухлёстывать за новеньким почти сразу, подтверждало это. Хотя некоторые говорили, что они в принципе могут разделить на двоих как омегу, так и альфу. Вообще о них ходило множество слухов: об их увлечениях, о богатстве их семьи и планах этой семьи на красавцев-бет, но особенно много и с удовольствием говорили о постельных приключениях и пристрастиях Сон Кадже и Сон Миндже. Братья не таились, относились к таким разговорам с полупрезрительной небрежностью, так что обсуждали их много и со вкусом.
И почти все, кто о них трепался, завистливо вздыхал о том, что кто-то — а не он оказался объектом этих слухов. Переспать с бетой — а уж тем более с двумя — было мокрой мечтой огромной части народу, как в целом, так и в универе, естественно. Но до Чимина никого конкретно братья не выделяли, иногда ухаживали за разными, иногда — за одним, но всё равно любого, кто оказывался в зоне внимания красавчиков-бет, сплетники дружно укладывали под обоих, и неважно было, как там на самом деле.
Но так было до появления Пак Чимина. Он, кажется, всерьёз заинтересовал, обоих братьев, хотя сам реагировал на них сначала скорее испуганно: тревожно замирал, когда они останавливались рядом с ним, пытаясь начать непринуждённую беседу, а потом отвечал едва слышно и опускал глаза. А ещё тревожно поводил плечами и оглядывался, словно искал пути к отступлению.
Всё это Чонгук отмечал про себя болезненно заинтересованным взглядом, потому что досада от того, что братья так настойчиво лезут к тому, кого он сам страстно хотел отыметь, ныла в его груди и не давала покоя.
О том, чтобы самому переспать с бетами, Чонгук никогда не мечтал и мечтаний таких не понимал. Что в этом уж такого? Быть бетой — да, это круто. А спать... Говорили, что это совершенно непередаваемые ощущения, когда ты в постели не чуешь запаха партнёра, когда ты весь — одни чувства, без собственно животной составляющей. Это будоражило сознание и привлекало — очень многих, но не Чонгука. Как раз секс с омегой в качестве альфы его вполне устраивал. Были у него и альфы, стонали под ним, как миленькие, но это было так, каприз или пьяная хрень, которую — ну, кто не творил?
Вообще-то Сон Кадже как-то подкатывал к нему с заигрываниями, когда они оба были на первом курсе. Чонгуку тогда это польстило, они даже пососались на одной из бешеных вечеринок, напившись. Но потом Кадже откровенно и грубо попробовал его завалить, причём прямо на подоконнике в коридоре, где они столкнулись. В ответ Чонгук, вывернувшись, грубо повалил его на пол, оседлал и прошипел в ухо, что альфой всегда и со всеми будет он. Но потом его затошнило, и конец их страстного разговора вышел смазанным: Чонгук тупо сорвался в уборную.
Больше Кадже к нему не совался, лишь издали иногда смотрел сумрачно и пристально, но Чонгуку было похер. Омеги и только омеги — так он решил. Их тела, их запах, их стоны — и прости-прощай после бурной ночи. В основном. Были связи и на неделю-две, но это было слишком утомительно и энергозатратно, а кроме того — неэффективно, так как желание трахать одного и того же быстро пропадало, а внимания от Чонгука продолжали требовать усиленного. Но никто его не задевал за живое, никто не тревожил настолько, чтобы стремиться завоёвывать снова и снова. Всё было привычно и обыденно: задница и задница, дырка и дырка. Вкусно, приятно, если умелый минет — так и вообще пушка. Но чтобы как-то что-то особенное, ради чего можно было бы изменить отношение — нет, такого не было.
И Чимин, честно говоря, привлёк его новизной своей, какой-то внутренней неиспорченностью, светом каким-то странным, какого Чонгук не видел ещё никогда. Но потом, посопротивлявшись, наверно, для виду, омега сдался тому самому Сон Кадже. Они стали встречаться, и всем было совершенно очевидно, что в этот раз Миндже остался за бортом: Кадже Чимина пользовал в одиночку, собственнически прижимал к себе у всех на глазах, целовал в пухлые губы, сломив неуверенное смущённое сопротивление, и был с ним рядом один.
Миндже на расспросы надменно хмыкал и посылал в пешее эротическое всех любопытствующих, но Чонгук иногда ловил его неясные пристальные взгляды на брате, который откровенно наслаждался тем, как робко жмётся к нему Чимин, и на самом Чимине, который явно был бы не против, если бы Кадже не обнимал его так часто, но принимал его публичные изъявления чувства со смирением и терпением. Они ходили за ручку, целовались на перерывах, сидели вместе в столовой, и Чонгук злобным взглядом наблюдал за тем, как Кадже требует от Чимина кормить себя, а потом, наевшись из рук, а иногда и из тарелки омеги, прижимает его к себе, мешая есть, и целует в румяную щёчку или шею.
И наверно, если бы Кадже и Чимин не были бы так откровенны, если не светили своими отношениями прямо у него перед носом, Чонгук бы смирился легко и быстро, как смирялся с тем, что не мог исправить. Но чёртов Кадже, словно и не был бетой, как нарочно постоянно демонстрировал всем — а Чонгуку казалось, что именно ему, лично — насколько Чимин — его. И Чимин, в конце концов, смирился с этим. Он робко улыбался в ответ на шуточки беты о том, насколько тесно тот бы хотел прижать его к себе на самом деле, отводил трепетный взгляд, если ловил на себе чьи-то откровенные рассматривания, послушно открывал свой рот, если Кадже вдруг желал ему что-то скормить, — в общем, кажется, вполне был счастлив своим, отчего-то казавшимся Чонгуку особенным, туповатым счастьем обласканного звездой омеги.
И Чонгук бесился. Ощущение несправедливости, какого-то обмана и обиды нарастало в нём постепенно, оно начиналось с неприязни, а выросло в тупое сверление внутри, от которого было не убежать, не скрыться. Он прожигал на парах Чимина взглядом и пытался понять, что в нём такого и почему из-за него альфа, красавец и всеобщий любимец Чон Чонгук не может жить спокойно. Отчего-то не мог он просто отпустить то, что не ему принадлежит этот омега с нежным и ласковым ароматом жасмина — волшебным и безумно приятным на самом деле. Чонгук его почуял как-то раз, когда Чимин после течки пришёл, и не мог забыть.
И нет, Чонгук вовсе не был влюблён в Чимина, ему хотелось только одного — затащить омегу в постель, оттрахать по полной программе, заставить пару раз отсосать, чтобы пухлые губы вокруг его члена смыкались, а полумесяцы слезились от резких движений альфы в его горле — и всё, всё! Всё, как было в его мокрых снах, которые иногда мучили его. Дал бы ему Чимин — и его бы отпустило, забыл бы он об этом странном омеге и не вспомнил бы больше, Чонгук был уверен в этом! И вот именно отсутствие возможности сделать это и бесило его.
Потому что Чимин ни на кого, кроме своего беты, не смотрел. Ничьи знаки внимания, заигрывания и флирт не воспринимал. Светло и непонимающе глядел он на тех, кто, несмотря ни на что, всё же решался с ним поиграться, когда Кадже не было рядом, и равнодушно приподнимал уголки губ, демонстрируя вежливость. А глаза его зажигались огнём радости только тогда, когда он смотрел на Сон Кадже, чтоб он сдох. И Чонгук внутренне рычал бешеным зверем, когда ему не везло и он видел это — как загорается ясным светом при взгляде на своего бету Чимин. Нет, это была не ревность. Просто пока это было так, у Чонгука и шанса не было попробовать нежного омежку и уже забыть о нём навсегда. Не зажимать же его силой в углу на самом деле? Это идиотизм, и не настолько Чимин ему нравился, чтобы так явно нарываться из-за него на неприятности.
***
На той вечеринке к нему подошёл Миндже с предложением поучаствовать в игре в карты. Им нужны были люди в компанию, а из более-менее трезвых там, наверно, только Чонгук и был. И то только потому, что пришёл сюда не напиться. Это была очередная пьяная тусня младшекурсников в общаге по поводу сданной сессии, и Чонгука, который такие гулянки не любил, притащил его новая пассия — длинноногий кудрявый омежка-первокур, которого он окучивал неделю почти от нечего делать. А паренёк, видимо, очень хотел похвастаться тем, что захомутал самого Чонгука. Тому это было на руку, он пошёл и не прогадал. Омега всё сделал для него сам: и напился до нужной кондиции, и, не ломаясь, отвёл лапающего его альфу в свою комнату, которая была в конце коридора, и раздеть себя позволил, и ноги раздвинул без выпендрёжа, и подмахивал неплохо для того, кто строил из себя святую невинность всё это время. На прощание Чонгук смачно поцеловал сонного паренька в расслабленные мокрые губы, покрытые его собственной спермой, так как кончить ему захотелось в рот послушному, хотя и не очень умелому партнёру, — и свалил, оставив совершенно осоловелого после секса омегу спать. Но дверь всё же на ключ закрыл и ключ подсунул под неё, чтобы никто из гуляющих по всему этажу пьяных альф этого дурачка не нашёл да сонным бы не попользовал. И он уже пробирался к выходу из гуляющей общаги, как к нему подскочил Миндже и потянул в какую-то дальнюю комнату играть. Чонгук играл неплохо, а особенно в такие вот рискованные игры, как ему предложили здесь — когда на кону было желание. Среди участников он увидел нескольких своих знакомых, деловито кивнул им, усаживаясь, и только тут увидел неподалёку от себя Сон Кадже. Тот был явно пьян, смеялся с каким-то альфой из младших и тасовал колоду. Не будем врать, первым желанием у Чонгука было встать и уйти: смеющаяся рожа Кадже вызывала у него ставшую уже привычной злость. Но его уже держали за руки и обнимали за плечи, да и место он занял, да и карты уже начали сдавать. — Проигравший выполняет любое желание... эээ... первого, кто выходит... эээ... победителем! — чуть притормаживая из-за состояния, произнёс Миндже. — Погнали! Играли они в банального дурака, но ставка обостряла ощущения, и Чонгук, выйдя третьим в первый раз и посмеявшись над желанием победителя — поцеловать сурового и неприступного преподавателя по физкультуре при всех на паре — решил попробовать выиграть. Но у него отчего-то не выходило. Парни веселились, желания были всё жёстче, когда те, кто уже проиграл и выполнил что-то особенно противное, вдруг выигрывал и имел возможность отыграться своим желанием. Чонгуку же не очень везло. Нет, он ни разу не проиграл, но был всегда где-то в середине, так что загадывать возможности не имел. А вот братья Сон выигрывали часто и веселились вовсю, придумывая бедным парням одно задание хлеще другого. Альфы уже и выпили море мешанины из разных напитков, и перецеловались все под общее ржание остальных, и получили по физиономии от пары прохожих омег, которых, выбежав на улицу через бывший поблизости боковой вход, пытались затащить в общагу, чтобы помять на глазах у остальных. Глядя на пьяно смеющегося Кадже, Чонгук медленно зверел. Эта физиономия — в принципе очень даже симпатичная и вполне во вкусе Чонгука — раздражала его безмерно, и причины этого раздражения он даже не пытался в себе отыскать. Через час игры, которая всем вокруг доставляла удовольствие — гам и пьяный хохот не стихали ни на минуту, парни веселились от души, — Чонгук был почти на грани. И когда ему повезло выйти первым, он вызывающе глянул именно на Кадже. А тот прямо посмотрел на него и, выгнув бровь, ухмыльнулся. Каков был шанс, что именно он проиграет в этот раз? Очень мал. Так что это была чистой воды невероятная удача. Но Сон Кадже в этот раз проиграл — впервые за всю игру. Все засвистели, заулюлюкали, предвкушая новое развлечение, но Чонгук, которому кровь ударила в голову и желание сформулировалось мгновенно, не спешил. И когда выполнявший роль кого-то вроде ведущего Миндже спросил: — Ну, Гук, ебошь, что мой братец тебе должен? — Чонгук насмешливо поиграл бровями и ответил: — Пойдём, Дже, выйдем. Моё желание один на один скажу. Кадже тут же поднялся, словно ждал его приглашения, и, пьяно щерясь на него широкой улыбкой, вышел вслед за ним. В коридоре он привалился к стене плечом и скрестил руки на груди, а потом поднял взгляд на стоящего перед ним и покачивающегося с пятки на носок альфу, и низким голосом спросил: — Что за херь, Гук? Что за тайны? Ну, говори. — Хочу ночь с твоим омегой, Дже, — пристально глядя на него, сказал Чонгук. Лицо Кадже несколько мгновений оставалось непроницаемым, а потом до него медленно стало доходить, брови его поднялись, а губы сложились в неверную ухмылку. — Чего? — переспросил он. — Чего ты хочешь? — Ночь с милахой Чими, — ухмыльнувшись, твёрдо повторил Чонгук. — С Чимином? — Кадже словно не мог поверить в услышанное. — С этим... С моим... ммм... С ним? Чонгук нахмурился. Реакция Кадже была странной. Чонгук был готов к тому, что тот засмеётся, посчитав всё шуткой, и попытается к ней всё и свести, или даст ему в зубы, поняв всё правильно и возмутившись, — он был готов ко всему. Но Кадже, кажется, был просто удивлён. Словно ждал — и конкретно ждал — чего-то совсем другого. — Ты меня понимаешь? — насмешливо спросил Чонгук. — Или ты настолько пьян... — Гу-уки, — внезапно бархатно протянул Кадже и засмеялся. — Конечно, я понял. Просто я, кажется, раньше не всё понимал. Ты так пялился на нас с Чими, так зубами скрипел, что я подумал совсем иначе. — Что иначе? — нахмурился Чонгук. — Ты о чём? Хорош зубы мне заговаривать. Моё желание ты слышал, Сон Кадже. Что ответишь? Кадже криво усмехнулся и прищурился. — Ладно, — протянул он, — игра есть игра. Но у меня есть условие. — Никаких условий, — злорадно ухмыляясь, покачал головой Чонгук, — договор был... — Да ты погоди, — выгнул бровь Кадже, — может, тебе и понравится? Я подарю тебе задницу Чими, хер с тобой, всё равно... — Кадже умолк и хмыкнул. — Неважно. Трахнешь его так, как захочешь, но с условием: это будет тройничок, Гуки. Ты дашь мне посмотреть, поучаствовать, а ещё... — Глаза Кадже замаслились. — Я давно хотел трахнуть его вдвоём. Правда, рассчитывал на Миндже, но мой братец отчего-то именно с ним не захотел меня делить. Он вообще как-то странно на Чими реагирует, мне давно не нравится. А ты... Хочешь попробовать, а, Гуки? Трахал омежку на пару с кем-то? Чонгук не верил своим ушам. Он хмурился и пытался уловить в голосе Кадже насмешку, издёвку, иронию — хоть что-то, что пояснило бы его слова, потому что бета говорил что-то совершенно невозможное. Но то ли Чонгук на самом деле выпил слишком много, то ли Кадже был вполне серьёзен, только ничего, кроме пошлого желания Чон в его словах не слышал. Нет, было там ещё что-то — заискивающее и опасное одновременно — но вникать в эти свои ощущения от слов беты у него сил не хватало. Всё в нём переворачивалось и трепетало от мысли о том, что его самое большое за последнее время желание так близко к осуществлению, да ещё и так легко. — Ты... Ты на самом деле отдашь мне его? — медленно спросил Чонгук. — Мне? Чимина? Вот так — просто? — Не тормози, Гуки, — хлопнул его по плечу Кадже. — Я же сказал: карточный долг — это святое, игра есть игра. А твоё желание — моя обязанность. Но только если ты согласишься поделиться. Ну же, не будь жадиной. Мальчик нежный и ласковый, сладкий донельзя. А как стонет, ты бы знал!.. Сосать, правда, не умеет совсем, никак приучить не могу, но мы научим, да? Никуда от нас не денется. Прикрикнуть на него — и он слушается, боится не угодить — так я ему нравлюсь. — А он тебе? — ляпнул Чонгук, не совсем понимая, что говорит. — Он мне? — Кадже поднял глаза и сделал вид, что задумался, а потом растянул губы в насмешке и снова хлопнул Чонгука по плечу: — Чутка поднадоел со своими соплями в сахаре, откровенно говоря, да и никогда, наверно, настолько не нравился, чтобы отказать тебе в твоём желании, Гуки. Видишь, сегодня этот щенок не захотел идти со мной сюда, хотя я просил. Доклад у него, видишь ли. Учёба ему вдруг важнее меня оказалась. Но я подход к нему знаю, так что завтра-послезавтра он у меня виноватым походит, а потом шёлковым будет, уж я постараюсь. Вот тогда и приходи в гости, денька через три, вечером, часам к шести. Он будет готов просить прощения, Гуки, тогда я и подарю тебе его... на ночь. — Кадже засмеялся, пьяно и сыто, и вдруг приобнял Чонгука и дохнул ему в ухо: — Тебе понравится, Гуки, клянусь... Уж я постараюсь, бро... Развлечёмся, альфа, отлично развлечёмся! Больше своего я не упущу... Чонгук нахмурился, пытаясь зацепиться за последние слова, но Кадже уже улыбался широко и открыто. — Пойдём, доиграем, нас ждут, — как ни в чём не бывало поманил он за собой. — Мы же договорились, м? Чонгук кивнул. "Договорились! — билось его сердце. — Договорились! Он будет моим! Выебу — и забуду уже наконец! Договорились!"***
Когда Чонгук с двумя упаковками пива и бьющимся в судорожном каком-то упоении сердце подходил к двери квартиры, номер которой ему назвал Кадже, он мог думать только об одном: каким образом тот заставил Чимина согласиться на то, что с ним собирались сделать бета и альфа. То, что омежка согласен, Кадже сегодня утром подтвердил, помигивая, и уверенно добавил: — Да куда он денется? Влюблён же, я говорил. На всё согласится, поверь мне. Я обо всём уже позаботился, всё будет в лучшем виде. Жду тебя. А Чонгук вспоминал безмятежные глаза Чимина, которыми тот смотрел сегодня вокруг — как и всегда, словно и не переживал по поводу того, что будет этим вечером, — и поражался тому, как за такой невинной и светлой внешностью может скрываться такое жалкое и похотливое существо. Двое его сегодня будут ебать по полной — а он хоть бы смутился, хоть бы глаза отвёл под упорным взглядом Чонгука, который всё ловил на его лице признаки осознания. Нет, ничего. Как и всегда — лёгкая приветственная улыбка, едва уловимый вздох — и взгляд в сторону. Всё в порядке у него. Скромник херов. Ну-ну, посмотрим, как ты сегодня вечером смотреть и вздыхать будешь. Ему открыл Чимин. Чонгук застопорился на пороге, пожирая омегу глазами: на нём был нежный, воздушный наряд: светлые домашние штаны, лёгкая рубаха и милая вязаная жёлтая жилеточка. На лице ни капли макияжа, лишь губы вроде как покрыты блеском, а может, он просто облизал их только что. И аромат... Он шибанул Чонгуку в голову сразу — открытый и доверчивый, не скрытый сильными блоками. Чимин был дома, принял уже душ и больше не закидывался таблетками, умница. В штанах у Чонгука стало медленно, но верно твердеть, однако он смог скупо и чуть отстранённо улыбнуться и поднять упаковки с пивом. — Привет, — хрипло сказал он, — пустите? Чимин мягко усмехнулся и кивнул, пропуская его в коридор. — Кадже в душе, — негромко сказал он. — Проходи, я заканчиваю с ужином, скоро есть будем. — Мхм... Хорошо, — немного растерянно пробормотал Чонгук. — А ты... мхм... Отлично выглядишь, Чим... ин. Чимин. Он хотел сказать это развязно и с намёком, но вышло смято, и Чимин мило улыбнулся и ответил ласково и мягко: — Спасибо, Чонгук. Проходи в гостевую. Чонгук втянул носом, пытаясь расчуять хотя бы в запахе его волнение, смущение, возбуждение в конце концов... Ничего. Свежий и нежный жасмин был безмятежен, прозрачен, невольно сбивал с толку и тревожил, но не мог не восхищать. Связь с бетой оставила аромат Чимина чистым, словно он был нетронутым, девственным, и это пленяло Чонгука до головокружения. Он пошёл в комнату, и когда к нему вышел Кадже — тоже в домашнем, вытирая лицо полотенцем, — и кивнул, Чонгук, поприветствовав его в ответ, спросил тихо и хмурясь: — Я чего-то не понимаю, Дже. Мне кажется, что твой омега ведёт себя как-то странно. Мне кажется... — Тебе кажется, — холодновато ответил Кадже. — Я сказал тебе не дёргаться — значит, блять, сиди и не рыпайся. Всё будет, поверь. А сейчас просто веди себя нормально, ни на что не намекай, ты просто в гости пришёл, ясно тебе? Чонгук зло мотнул головой: — Просто в гости? Ещё чего! Был договор... — И всё будет, — тихо прошипел Кадже, как-то тревожно оглядываясь на кухню. — Он ляжет под нас сегодня, альфа, ляжет. Но раньше времени тревожить мы его не станем. Прежде чем трахать омежку, надо же его хоть покормить, верно? Чонгук растерянно потёр шею и медленно кивнул. — Ты... — Он выдохнул. — Ты что, не сказал ему, что ли? Кадже нервно ухмыльнулся и покачал головой. — Просто, блять, не мешай мне, — процедил он сквозь зубы. — Начнёшь дёргаться — всё испортишь и мы ничего не получим. Оно тебе нахуй надо? Ты хотел его задницу — я всё сделаю, ты его поимеешь. Просто не мешай мне. Чонгук стиснул зубы, но кивнул. Хорошо, он может и тихим побыть, чтобы получить желаемое. — Ребята, идите ужинать, — звонко крикнул им из кухни Чимин. Сердце Чонгука трепыхнулось в странном ощущении: словно мягким крылом беспомощной птицы по нему повело. Он зло ощерился и пошёл вслед за Кадже на зов своей будущей жертвы. Ужин был немудрящим, но очень вкусным. Домашняя курочка была сочной, рис на диво рассыпчатым, а кимчи в меру острым. Пиво Чимин успел охладить до нужной температуры, а соджу, которое достал Кадже, приятно и мягко стукало в голову. Но Чонгук особо на него не налегал: он жаждал сильных и ясных впечатлений, так что пил мало и всё смотрел и смотрел на Чимина. А тот был просто очаровательным. В универе он никогда так светло и ясно не улыбался. Его голос Чонгук не слышал так часто: Чимин редко рвался отвечать. Он всегда был готов, но отвечал, только если его вызывали. И когда он говорил о премудростях экономики или отвечал реферат по истории, голос его звучал уверенно и звонко, а здесь, дома, этот голос переливался всеми оттенками — от мягкого низкого, до заливисто высокого, когда Чимин смеялся над шутками Чонгука или Кадже. Оказывается, омега обладал наблюдательностью, так что его рассказы об общих знакомых, однокурсниках и преподавателях были остроумными и точными, он молчал там, в универе, но видел и замечал многое. Он заботливо спросил Чонгука о его самочувствии: у альфы недавно был гон, он отсутствовал и никак не думал, что Чимин заметил это. А тот, чуть смущаясь, первым делом поинтересовался, не болел ли Чон серьёзно. И Чонгука это отчего-то ужасно смутило, так что он ответил резковато, излишне, кажется, лихо, но Чимин лишь улыбнулся мягко и перевёл тему. Кадже особо не усердствовал в проявлении собственничества, боле того, он чуть отсел от Чимина и за время ужина его почти ни разу не коснулся, в разговор их с Чонгуком вмешивался редко, словно наблюдал за ними со стороны. Чимин вначале всё же немного смущался, но явно стал более раскованным после нескольких рюмок соджу, которые он не хотел пить, однако стоило Кадже обиженно надуть губы — и омега, сконфуженно щурясь, уступил. Это развязало ему язык. Он болтал весело и непринуждённо, смеялся, очаровательно морща нос и сверкая своими полумесяцами, и совершенно не стеснялся откровенных заигрываний Чонгука, которого после соджу тоже неожиданно повело. Вообще Чонгук умел пить, и те полторы бутылки, которые он выпил, были для него так, на полчиха, но то ли аромат жасмина пьянил его почище соджу, то ли сама атмосфера располагала — уже через пару часов их посиделок он чувствовал себя, словно был дома, раскрепощённо смеялся и, будто случайно и забывшись от смеха, трогал руки и плечи Чимина, а тот позволял ему это, словно и не видел никаких намёков. Это было странное ощущение. Чонгук пришёл сюда с одной конкретной целью — выебать омегу, который сейчас сидел напротив него, чуть растягивая гласные, болтал всякую очаровательную ерунду, искренне хохотал над шутками и дул пухлые губы, когда отхлёбывал с ложки заливку кимчи. И чем дольше длились эти посиделки, тем больше размывалась цель альфы. Ему... ему захотелось просто продолжать сидеть рядом с Чимином, смотреть в его лунные глаза и на то, как волной качается его пышная чёлка, когда омега заливается смехом. А ещё у Чимина были совершенно очаровательные маленькие пальцы, которые ловко чистили варёные яйца, тарелку с которыми он зачем-то вытащил из холодильника и водрузил перед Чонгуком, и альфе хотелось, чтобы этими пальцами Чимин погладил его по рукам, а потом приласкал его лицо, горячее от выпитого и ощущаемого, мягкими пухлыми губками. Однако Чимин явно хотел не его. Он всё время искал и находил глазами Кадже, даже когда они вроде как вели разговор с Чонгуком. Он тянул к своему бете руку, и его маленькие пальцы бегали по обнажённому в безрукавке плечу Кадже. А тот смотрел всё пристальнее, и взгляды его всё меньше нравились Чонгуку. Потому что направлены они были по большей части не на Чимина, а на него. И когда Кадже внезапно поднялся, Чонгук невольно вздрогнул и напрягся, но бета всего лишь сходил к бару за каким-то дорогим, как он сказал, вином и, разлив его там же, у бара, принёс на стол в кухню три красивых бокала с этим ароматным алым напитком, а также начатую бутылку с аристократически лаконичной этикеткой. — Это зачем? — удивился Чимин. — Мы же соджу... — Ну, Чим-чим, брось, — насмешливо сказал Кадже и всунул один из бокалов в руку нерешительно моргающего омеги. — Это вкусное вино, давно хотел попробовать, да вот компании подходящей не было. А тут — такой гость. Тебе же нравится Гуки, Чими? Чимин смущённо хмыкнул и неопределённо мотнул головой, а Кадже присел рядом с ним, приобнял его за плечи, взял свой бокал и повелительно кивнул на третий бокал Чонгуку. — Выпьем! За эту прекрасную ночь! — Он поднёс бокал к губам, а сам впился взглядом в Чимина, который, решив, видимо, не перечить, начал пить из своего. Чонгук нахмурился. Этот идиот хочет споить омегу до такого состояния, чтобы тот ничего не соображал, и взять его бессознательным, что ли? То есть они просто будут трахать беспомощную тушку пьяного в дупель парня — это такой подарок решил организовать ему Кадже? Он зло раздул ноздри, но ничего не сказал, залпом выпил вино, которое ему не понравилось, так как имело странный химозный привкус, а потом решительно поднялся и твёрдо сказал бете: — Пойдём выйдем. Разговор есть. Тот усмехнулся и, потянувшись за бутылкой, налил Чимину, который свой бокал уже опустошил. — Выпей-ка ещё, мой хороший, — негромко, мягко сказал он и нагнулся, целуя растерянно мнущегося омежку в щёку, уже раскрасневшуюся от выпитого. — Но я не хочу, — совершенно по-детски надул губы Чимин. — Невкусно... — Ты плохо разбираешься, малыш, — покачал головой Кадже. — Ну-ка, давай, не выёживайся. Попробуй — и распробуешь. Чимин вдруг икнул и негромко засмеялся. — Хорошо. — Он покорно взял бокал в руки. — Но больше не буду. — Конечно, — сладко улыбнулся ему Кадже и помог рукой поднести бокал к приоткрытым губам омеги. — Ну-ка... Вот так. Больше и не надо, сладкий... Больше и не надо. — Надо поговорить, — нетерпеливо и уже откровенно зло сказал Чонгук. Он ощущал странное покалывание в груди, его начинало бесить то, что Кадже будто не слышит его, продолжая спаивать омегу, на которого Чонгук смотрел весь вечер как на само очарование, а сейчас тот собирался упиться и разрушить это очарование! И альфе этого ужасно не хотелось! Да и вообще вся затея с теперь уже совершенно явственным насилием над этим лопушком, милым и наивным, как сотня девственников, медленно, но верно вставала поперёк Чонгукова горла, и он лишь усилием воли подавил в себе желание просто молча развернуться и уйти, оставляя Кадже пьяного омегу для утех, раз уж его устраивает секс с кем-то в таком состоянии. — Да, да, пойдём... — Кадже осторожно отпустил плечи Чимина, и тот совершенно внезапно выпрямился, потянулся и застонал, да так, что у Чонгука дёрнулось и в груди, и в горле, и в штанах, и тут же мысль о том, чтобы всё бросить, в нерешительности задрожала никак не желающим растворяться маревом. Кадже быстро поднялся и, подхватив его под руку, почти выволок из кухни. — Пусть малыш дойдёт до нужной кондиции сам, — прошептал он прямо Чонгуку в ухо, останавливая его и прижимая к стенке, слишком интимно, но вроде как и ненавязчиво, словно его шатнуло. — Ну? Ты поговорить хотел? Отходить он не спешил, наоборот, его тело вроде как даже потяжелело, наваливаясь на альфу. Он заглянул в растерянные глаза Чонгука, который никак не ожидал, что его зажмут вот так, у стены. — Что скажешь, Гуки? — Глаза Кадже опасно блеснули, но он тут же опустил взгляд, устремляя его на губы Чонгука. — Какого хуя происходит? — прошипел Чон и резко дёрнулся, вырываясь из его рук и отстраняясь подальше. — Ты чего лезешь? Спьяну попутался? — Мой омежка такой соблазнительный, да, Гуки? — внезапно хрипло спросил Кадже. — Смотрю на него — и встаёт тут же. А как ты? — И он вдруг нагло прошёлся рукой по весьма внушительному стояку Чонгука, который лишь изумлённо дёрнулся от неожиданности. — О, отлично, Гуки, отлично... — Отвали, — пробормотал Чонгук, даже самому себе не желая признаваться, что только что дрогнул от этого прикосновения. — Ты долбоёб, Дже. Нахер ты его напоил? Что мы с ним делать будем, упившимся в бревно? Я не на это рассчитывал! Ты напиздел мне с три короба, что он знает и согласится, что он даст по доброй воле, а получается... — По доброй воле? Ты спятил? Кадже внезапно снова надвинулся на него и прижал за плечи к стене. И Чонгук на автомате попытался уйти из его захвата, но у него отчего-то не вышло, а дыхание беты на щеке и около уха совершенно непонятным образом показались ему... приятными и безумно возбуждающими, так что он невольно замер, вцепившись в талию Кадже и сам не понимая, отталкивает он его или... притягивает к себе. А тот между тем снова заговорил — тихо, урчащим низким голосом ему в ухо: — По доброй воле мой Чими и мне-то легко даёт не всегда, Гуки... Его так улещивать надо, почище монаха-отшельника, он весь из себя чистый и непорочный, сука, заёбистый дохуя... И сначала нравилось, мне нравилось, да... Думал, попортить такого, да ещё и тебе назло, будет охуеть как весело, но... Шутка затянулась. И затянула его. Он втюрился по полной, а мне тоскливо с ним, понимаешь? Я рядом с ним таким дерьмом себя чувствую, что и сам иногда отступаю. Но ты... Ты дал мне возможность сделать то, что я давно хотел сделать с этим ангелочком. — Губы Кадже опустились на шею Чонгука, и того внезапно и совершенно неправильно пробило острой волной возбуждения. — Отвали, — снова отчаянно прошипел он, впиваясь пальцами в плечи беты и отталкивая его от себя. — Отвали от меня! Я передумал. Ничего не надо. Не нужен мне твой пьяный омега, да и... жаль его. Охуеть ему с парнем не повезло. Он было дёрнулся к двери, и сам пока не понимая, что ляпнул: его просто внезапно затошнило от мысли о том, что он будет трахать не способного сопротивляться Чимина на пару с этим придурком. Но тело отчего-то его не послушалось. Более того, как только мысль о пьяном омеге, податливо двигающемся под ним, принимающем его покорно и смиренно, дошла до его сознания окончательно, член его, опавший было, встал мгновенно, а по жилам забурлила горячая кровь. Жажда... Та самая, которая обычно бывала у него в гон, животная, злая... Откуда?! Чонгук поднял глаза на Кадже и, дрогнув, отступил к стене, пытаясь вцепиться в неё пальцами, чтобы не упасть от тяжести его взгляда. — Передумал? — низким голосом как-то до противного задушевно переспросил Кадже. — Ты уверен? Ты — может быть, но ведь твой член против, да, альфа? Твой зверь... О, как же мне нравится твой зверь! Он у тебя в глазах иногда проглядывает, и я просто кончаю под его взглядом. Никуда ты уже не уйдёшь, альфа. Мы трахнем моего сладкого, а потом... Потом посмотрим, что ты ещё можешь для меня сделать. Чонгук едва его слышал из-за того, что в его ушах зашумело, в горле пересохло, а по телу побежала жаркая волна желания. Омега... Сладкий, ароматный... Этот жасмин, он вдруг стал таким явственным, он вдруг заглушил для Чонгука все остальные ароматы в этой поганой квартире... Судорожно задыхаясь, он всё же попытался взять себя в руки, чтобы дойти до двери и свалить из этого жуткого места, где постепенно и так не вовремя зачем-то стал просыпаться его альфа. Но в это время во внезапной тишине, что ватой облекла его, он услышал томный страстный стон, доносившийся с кухни, на которой они оставили... Кровь дала Чонгуку в голову, мгновенно разогналась в его жилах, и он невольно, не отдавая себе до конца отчёта в том, что делает, зарычал в ответ на этот стон. Зарычал — и тут же прижал руку ко рту. Что это, блять, такое?! Гона у него точно не должно было быть, точно! Откуда тогда... Он перевёл взгляд на Кадже и гневно раздул ноздри. Бета смотрел на него пристально, а поймав взгляд, глумливо подмигнул и чмокнул губами в воздухе. Он явно издевался, видя состояние Чонгука и не собираясь ему помогать. — Я не хочу больше ничего, — сквозь силу выговорил Чонгук. — Слышишь? Отпусти меня. — А-а, — покачал головой Кадже. — В таком состоянии тебя опасно отпускать на улицу, Гуки. Пойдём со мной, я покажу тебе то, что тебе точно понравится... И он подхватил Чонгука под руку и потянул за собой обратно в кухню. От того, что увидел там, Чонгука вынесло тут же. Чимин сидел на подоконнике с ногами, откинувшись на стену, и, закрыв глаза и прикусив кроваво-красные губы, бледный и прекрасный, дрочил себе, засунув руку в домашние штаны, а второй рукой гладил свою грудь и шею. Он приоткрыл мутные от возбуждения глаза и посмотрел прямо на Чонгука, который застыл в дверях, не веря себе и пытаясь ухватить в последнем порыве разумного вожжи собственных желаний. А потом омега свёл брови в жалобной гримасе и нашёл взглядом Кадже, который тут же сделал несколько шагов к нему и ласково проворковал: — Мой малыш уже начал играться без нас, м? — Он подхватил потянувшегося к нему с нежным лёгким стоном Чимина на руки и развернулся с ним к тяжело дышащему Чонгуку, который смотрел на омегу исподлобья и старательно давил в себе желание кинуться на Кадже, вырвать у него из рук желанную добычу и придушить бету к херам. — Дже-е... — высоко и нежно выстонал Чимин. — Что со мной?.. Пожалуйста... Что это?.. Хочу... Я так хочу... И всё. Чонгук потерялся. Он шагнул к Кадже и прохрипел: — Отдай... Отдай мне его. Он мой, ты обещал... — Конечно, твой, — мягко усмехнулся Кадже, — но мы же не будем его пугать, верно? — Дже-е, — снова выстонал Чимин, поводя непослушными руками себе по шее и лицу, словно пытаясь стряхнуть с них паутину, — мне так жарко... И хочется... Мм... Почему... — Сейчас мы тебе поможем, сладкий, — проговорил Кадже и кинул Чонгуку, который едва справлялся в внутренней дрожью: — Пойдём. Он готов принять тебя, Гуки, как я и обещал. У Чонгука мутилось в голове от желаний и непонятной, глухой злобы, но он стиснул зубы и ринулся за быстро пошедшим вперёд бетой. Спальня в квартире была большой и просторной, а кровать широкой и удобной. Это Чонгук отметил мельком, потому что как только Кадже уложил постанывающего Чимина на белое одеяло, он весь был сосредоточен только на омеге. Ему хотелось тут же накрыть собой это источающее пьянящий аромат божественно тело, извивающееся на постели, и почувствовать на губах вкус его кожи, но Чимин потянулся к Кадже и, покорно поддаваясь ему, пока тот снимал с него одежду, лепетал: — Почему так жарко, Дже... Почему... Ах, я не пони... Почему мне так хочется, я же... Это же не течка, нет... Дже?.. Пожалуйста... Запах жасмина с каким-то странным сладко-фруктовым призвуком поплыл в воздухе густой волной, и это вскружило голову Чонгуку. Он и сам не помнил, когда разделся и уселся на постель Кадже. Но вдруг болезненно отчётливо осознал, что Чимин лежит на животе между небрежно раздвинутыми ногами беты и трётся лицом о его член — ничего не боясь, не стесняясь его, Чонгука, не замечая его. И это было просто недопустимо, потому что это был его омега! Это была сегодня его добыча! Грозно зарычав, он резко раздвинул ноги Чимина, который в ответ на это лишь как-то жалко простонал. С жадным всхлипом Чонгук обхватил руками бёдра омеги, с пробивающим острой струёй наслаждением ощущая шелковистость его кожи, и приник к светлым половинкам горячими губами, целуя, засасывая, вылизывая. Чимин вздрогнул и испуганно простонал, пытаясь повернуться, чтобы его увидеть, но Кадже властно ухватил его за волосы и нагнул снова к своему члену. — Не отвлекайся, Чими, — хрипло проговорил он, — давай же... Тебе сейчас легче должно быть, попробуй сегодня взять весь, малыш... А то мне придётся самому тебя, как тогда, помнишь? Чимин всхлипнул и, судя по звуку, стал послушно сосать Кадже. Но при этом, постанывая, он поводил попкой, словно пытался сбросить Чонгука, однако это было невозможно: альфа впал в раж и уже ни за что бы его не отпустил. Он мял упругие бёдра желанного омеги, вылизывал и кусал его половинки, ощущая, как подрагивает Чимин под его руками, всё пытаясь слабо вывернуться из его рук, но не может, потому что Кадже очевидно слишком хотел минет. Бета постанывал, его рука уже увереннее двигалась на голове Чимина, а тот начал кашлять, захлёбываясь своей слюной, его спина начала мучительно содрогаться, когда его тянуло вырвать, но Кадже не останавливался. Не мог остановиться и Чонгук, у которого до боли был напряжён член, а он не мог оторваться от сладкой смазки, которая, несмотря на то, что творил с омегой Кадже, вдруг начала выделяться, сначала мало, лишь парой капель, но потом потекла свободнее, обильнее и пахла так, была такой сладкой и вкусной, что сводила альфу с ума. Когда Чонгук понял, что больше не может терпеть, он поднялся выше и повёл языком по влажной от пота напряжённой спине омеги и вошёл в него пальцами. Тот от неожиданности вскрикнул, дёрнулся — и тут же подавился, так как Кадже продолжал с упоением толкаться в его рот. Чимин попробовал повернуть голову к Чонгуку, который покрывал поцелуями его плечи и спину, но Кадже жёстче схватил его за волосы. — Дже... Что это... Дже... — залепетал заплетающимся языком Чимин и снова закашлялся. — Молчать! — негромко, но грубо прикрикнул на него бета. Он силой ткнул голову Чимина в свой пах и низко простонал: — Шире-е... О, да, сучка-а-а... Сегодня ты хорош... Глубже, блять... Давай сладкий, мне совсем немного. Эй, Гуки! — внезапно окликнул он. Чонгук поднял на него взгляд, продолжая остервенело толкаться в омегу пальцами и судорожно пытаясь понять, можно уже ему присунуть по-настоящему или ещё рано. — Ну-ка, дай я его поставлю, как удобно. Чонгук послушно вынул пальцы, слез с Чимина, а Кадже склонился к омеге, красному от натуги и, оттянув за волосы от своего члена, ласково огладил его ладонью по щекам. А потом вдруг коротко и хлёстко ударил. Видимо, от этого удара Чимин немного пришёл в себя, потому что его тело напряглось, он попытался отстраниться, и Кадже тут же приник к его губам, целуя жадно и страстно. У Чонгука всё внутри встало на дыбы от вида, как его омегу целует кто-то другой, и он едва смог удержать себя от того, чтобы не кинуться на этих двоих. Невольно он стиснул пальцами то, что было в них, и ему ответил тихий стон Чимина. Чонгук опустил глаза и увидел, что сжимает его половинку, оставляя на ней алые пятна. Кадже быстро оторвался от омеги и, кинув на Чонгука хитрый взгляд, откровенно ухмыльнулся. — Не злись, альфа, — хохотнул он, — тебе тоже достанется. Чими сегодня щедрый и добрый, как никогда. Давно надо было его с таблеточками-то... — Он перехватил осоловело мигающего омежку за плечи и дёрнул вверх. — Давай-ка на колени, малыш. Чимин бессмысленно замычал, жалобно и нежно, и Чонгук вдруг, сам не осознавая себя до конца, зарычал и обхватил омегу за талию, потянул его на себя в нелепой попытке выдернуть из рук беты и укрыть собой. Кадже нахмурился и сказал резче: — На колени его ставь! Ну же, блять, не тормози, альфа! Сегодня я сделаю это, кончу ему в его болтливый и такой выёбистый рот! — Он снова склонился к покорно запрокинувшему голову на плечо Чонгука Чимину и ласково взял его за подбородок, заглядывая ему в глаза: — Знаю, ты не хотел бы этого, монашек мой сладкий, но сегодня нам можно всё, да? Ты ведь не станешь снова противиться и плакать сегодня? М? И Чимин, как-то странно дрогнув всем телом, кивнул. Чонгук отпустил его, и он послушно встал в коленно-локтевую, только руки выпрямил, чтобы Кадже, который встал у края кровати, было удобнее: так рот омеги был прямо напротив его члена. Прогнув спинку и замычав, когда Кадже снова засадил ему почти до основания, Чимин невольно подставился Чонгуку, пристраивающемуся к нему сзади. И альфа восторженно зарычал, увидев среди невольно раздвинувшихся половинок мокрый от смазки вход. Он тут же склонился к нему и стал его вылизывать, всасывая мгновенно хлынувшую волной влагу и упиваясь дивно засластившим запахом. Чимин нежно и высоко ахнул, замер, а потом прогнулся ниже, подставляясь ему сильнее, однако это явно не понравилось Кадже. — Вставь уже, Гук, хватит ему лизать! Нечего баловать мне сучку! — хрипло зарычал он, а потом дёрнул голову Чимина на себя: — Открой рот и соси, соси, блять, ну!.. Давай, давай... О, да... — Чимин судорожно дёрнулся, и Чонгук, с трудом оторвавшись от его входа, ухватил его за бёдра и, толкнувшись для разгона пару раз осторожно, с хриплым рыком вошёл в него до упора, сразу. Чимин вскрикнул, а Чонгук чуть не завыл от восторга: как он и думал, чудный омежка был до ужаса хорош и внутри! Так тесно, так жарко и мокро — так невероятно приятно было в нём, что Чонгуку вдруг показалось, что никогда до этого он не испытывал такого удовольствия. Однако Чимин вдруг застонал жалобно и громко, а потом отчётливо забормотал: — Дже... Что это... Дже, под... подожди... Больно... — Давай, Гуки, — перебил его Кадже. — Это у него всегда так, узкий, как чёрт, но если трахать быстро, то скоро начинает ловить кайф. Однако Чонгук ощущал, как сжимается вокруг него Чимин, как напряжено всё его тело и как дрожат его руки, а по спине омеги покатились жемчужины пота. — Давай, Гуки, — нетерпеливо прикрикнул на него Кадже, — двигайся резче! Надо разработать его дырку побыстрее, чтобы он двоих смог принять. Не слушай его, он вечно ноет, всё ему не так! Чонгук снова двинулся раз, другой, но Чимин явно слишком сильно сжимался внутри и всё никак не мог расслабиться. Он хмурился, дрожал, насаженный на внушительный альфий член, его ноздри трепетали, он дышал рвано и мотал головой, словно пытаясь очнуться. Но не плакал. Только щёки его полыхали алой зарёй и из сбитого от минета горла вырывались хриплые жалобные вздохи. Ему было больно, очень больно, видимо, но он... Он словно замер, пытаясь понять, справится он с этой болью или нет. "Запах! — мелькнуло в голове у Чонгука. — Он чует меня и не может противиться мне... О, сладкий... Так я тебе настолько нравлюсь..." Внезапно Кадже грубо ухватил Чимина за волосы и снова ткнул его лицом в свой пах: — Соси, чего задумался! Открой... — Отвали от него! — хрипло рявкнул на него Чонгук, срываясь мгновенно. — Пусти его, сучий бета! Ну! Руки оборву! — Рука Кадже пропала с головы Чимина, и Чонгук обнял омегу, поднимая на колени и прижимая мокрой спиной к своей груди. — Чш-ш... Чими, нежный... маленький мой... Омежка мой... — Он стал оглаживать дрожащее у него в руках тело, целовать влажную шею, а потом, придерживая Чимина одной рукой за плечи, вторую опустил на его мягкий член и стал ласкать его, приговаривая: — Расслабься... Ну же, омежка... Давай... Собственное возбуждение пульсировало внутри омеги, требуя быстрых и резких движений, и Чонгук едва держался, чтобы не сорваться, но Чимин, который вначале напрягся ещё сильнее, постепенно стал отзываться на его ласку. Он коротко и сладко постанывал, в ладони альфы окреп его член, и только тогда Чонгук начал толкаться в него, ритмично и упорно, осознавая, что трахает, наконец-то трахает столь желанного омегу! Того самого омегу, на которого столько смотрел, которого так хотел! Это он, он, Пак Чимин, отзывчиво подавался сейчас на каждый его глубокий толчок, отвечая ему высоким коротким стоном, это он прижимался спинкой к его груди и скользил своими чудными маленькими пальцами по его рукам, сжимающим его. И это он — увы! — начал внезапно стонать разборчивее, и Чонгук, который дрочил ему всё активнее, услышал: — Мм-а... Ах, Дже... А... Ах, Дже... Е... Ещё... Дже-е... Чонгук оскалился, осознав, что слышит, и ему страстно захотелось закрыть омеге рот, силой, грубо, чтобы не смел!.. Чтобы и не думал сейчас ни о ком, кроме... Он повалил Чимина на живот, обхватил ему плечи одной рукой, а пальцы второй сунул в его приоткрытый рот, жёстко пройдясь по мокрым пухлым губам. Омега жалобно заскулил, но Чонгук шепнул ему, ускоряясь и выбиваясь в податливое тело всё более остервенело, так как вело жутко: — Соси, омежка... Хочу, чтобы пососал мне... Давай, мой хороший, мой горячий, мой... Чими, малыш, давай, пососи же... И сочные губы послушливо сомкнулись вокруг его пальцев, а он чуть не кончил тут же от одного этого. Но так быстро сдаваться ему не хотелось: чувства, что он испытывал сейчас, были потрясающими, так что он безумно желал, чтобы эта странная болезненная нежность к омеге, стонущему под ним, не уходила из его груди. Ведь именно она обостряла до предела все его ощущения от секса в этот раз — и такого с ним никогда не было! Поэтому он раздвинул ноги Чимина шире и, прижавшись плечами к его спине, зашёлся в бешеной долбёжке, рыча и упиваясь тем, насколько омега теперь мягок, податлив и жарок внутри. Чимин стонал уже явно от удовольствия, и больше ему не было больно! Он подавался чуть назад и не выпускал изо рта пальцев Чонгука, словно сосал невероятно вкусную конфету, — и это сводило с ума и зажигало пожаром всё внутри альфы. — Эй, Гуки, не забыл ни о ком? — внезапно услышал он хриплый шёпот рядом с ухом, а его плечо стиснули горячие пальцы. Приоткрыв залитые бешеной страстью глаза, он увидел сверкающий похотью, дико возбуждённый взгляд Кадже. — Вы охеренно смотритесь вместе, мой сладкий альфа, но теперь отвали. Отдай его мне! Моя очередь! — Пошёл ты! — коротко прорычал Чонгук. — Он только мой! Кончу — возьмёшь! И, столкнув с плеча руку Кадже, он закрыл глаза, пытаясь снова поймать кайф и начиная долбить сильнее, однако отчего-то оргазм, уже было подступивший, откатился недовольной волной, так что он, чуть не взвыв от бессильной злобы, нехотя вышел из покорного тела и отстранился, усаживаясь на край постели и небрежно поглаживая приподнявшего голову вслед за ним и недовольно заскулившего Чимина по волосам. — Сука! — кинул он ухмыляющемуся Кадже. — Такой кайф обломал. Но тот, кажется, его уже не слушал, сосредоточенный на заднице омеги. Он чуть приподнял Чимина за бёдра, раскрывая его для себя удобнее и, вжав его голову в простыни, грубо вошёл, начиная тут же биться в него жёстко, заходясь в горячке наслаждения. Но это наслаждение, очевидно, получал только он: Чимин снова напрягся, выгибая спину, и глухо застонал во влажную от их возни ткань. — Осторожнее, — поморщился Чонгук, который продолжал поглаживать волосы омеги и одновременно надрачивать себе. — Ему же больно... Он чувствовал, что вид трахающего Чимина парня снова будит в нём бешенство, замешанное на нехорошем, гонном, возбуждении. Оно лишало Чонгука возможности хоть немного соображать, однако сделать с этим он ничего не мог. — Это наши с ним дела, — прошипел Кадже, продолжая вбиваться в омегу и пристально глядя Чонгуку в лицо. Его взгляд — жаркий, откровенный — и был, наверно, причиной накатывающего на альфу раздражения. А Кадже продолжил, быстро и резко двигая бёдрами и шлёпая ими румяные половинки хрипло скулящего омеги: — Сейчас я... скоро... Он если плачет, это иногда даже и... помогает... Взгляд Кадже скользнул с лица мрачно раздувающего ноздри Чонгука на его руку, которая размеренно и быстро двигалась на члене, и он вдруг жадно и пошло облизнулся, а потом низким, бархатным голосом проурчал: — Как же ты охуенно выглядишь, когда ебёшься, альфа... Смотрел бы... И... смотрел... О... да-а!.. Он зарычал, забился внутри Чимина отчаянно сильно, вдавил его в постель так, что тот вскрикнул от явной боли, и бета тут же кончил, дёргая бёдрами, а из его рта вырвалось низкое, гортанное: — Гу-у-ук... О... Гуки-и-и... Чонгук откликнулся на этот его стон злым рычанием: он понял, что бета кончил в его омегу, и это внезапно снова подняло на дыбы всё внутри него. Он в диком бешенстве оттолкнул Кадже, занял его место, навалился на Чимина, входя, и начал медленно и с оттяжкой трахать его. Чимин мелко дрожал под ним. Сначала он вскрикнул, почувствовав, как его растягивает альфий член, но потом стал громко дышать со звонким призвуком в конце каждого вздоха и томно, сладко подвывать, так, что было понятно: ему хорошо... ему больше не больно... Чонгук же, охваченный жаждой овладеть этим телом и вытеснить из него память о сопернике, бешено забился в нём уже через несколько минут и кончил с хриплым победным рычанием. Он вбился в омегу по основание, глубоко, тискал его в руках с силой и с животным наслаждением ощущал, как переполняет Чимина его семя, как покорно принимает его омежье нутро. А потом, когда острая игла наслаждения уступила место тёплой волне сытости и довольства, он стал с упоением вылизывать шею Чимина, лежащего под ним в прострации и никак не реагирующего на его безумство. "Укуси! — приказывал внутренний альфа. — Ты завоевал, ты победил — присвой! Заставь быть с тобой!" Он оттянул голову омеги в сторону и жадно охаживал языком основание шеи, откуда струился божественный аромат жасмина вперемешку с его собственным, альфьим ароматом дыма и горького шоколада. "О, да, ты будешь пахнуть мной! — бесновался внутри Чонгука альфа. — Ты будешь моим, и никто не посмеет подойти к тебе, никто, никто! Мой! Только мой!.." — Ты ебанулся? — резко и мерзко прошипели ему в ухо. Он грозно заворчал и стиснул Чимина в руках крепче: кто-то покушается на его омегу? — Отпусти его! Не смей кусать! Тупой альфач, совсем охуел? Пусти, блять! Пусти! Сильные руки столкнули его с омеги, но он, не помня себя, в ярости, мгновенно застлавшей его глаза алым дымом, вцепился в чьи-то сильные плечи и в несколько движений скрутил нападавшего, придавил его за шею к постели, оседлав — и только после этого смог сосредоточиться на его лице. Лицо у Кадже было красивым... да, тут не поспоришь. Глаза сейчас горели мрачным огнём, густые чёрные брови были сведены на переносице, пышные черные кудрявые волосы были в беспорядке, а алые губы жадно глотали воздух, который перекрывали ему Чонгуковы ладони на его горле. Мощная шея была мокрой от пота, руки напрягались, и на них виднелись вены: парень пытался скинуть с себя спятившего альфу, впавшего в гонный раж. Чонгук же склонился над ним и чуть повернул свою голову вбок, пытаясь всмотреться в это красивое лицо... которое отчего-то сейчас его привлекало и манило. Хотелось вдавить это лицо в подушку, прижать сильные плечи так, чтобы они хрустнули, а потом вдолбиться в упругую задницу, силой, ни о чём не думая, чтобы отходить этого красавчика по полной, а потом залить это лицо спермой, так, чтобы он захлебнулся в ней и признал своего альфу... "Почему я раньше не видел, какой он ебательный?.. — крутилось в мутном тумане возбуждения в голове у Чонгука. — Кадже... Сука... Кажется, мы тогда, у окна, о чём-то важном не договорили, да?.. Чего ж ты такой испуганный-то, а?" — Пусти меня, блять! — прохрипел бета. — Пусти! — Хорошо, — прошептал Чонгук и, разжав пальцы на его горле, резко нагнулся и впился губами в его губы. Кадже замер на несколько мгновений, позволив Чонгуку плотнее усесться на себе и прижать свои руки к постели. Чонгук не целовал его — он терзал его губы зубами, потому что отчего-то ему смутно казалось, что этого бету надо наказать... так, чтобы запомнил надолго... Потому что... Потому что... Блять, как же приятно... — Что ты творишь? — прохрипел Кадже, исхитрившись оттолкнуть его и освободив свои губы из плена его зубов. На этих губах была кровь, и Чонгук, жадно облизнувшись, почувствовал её и на своих. — Вкусно, — проурчал он и, навалившись на бету, впился губами ему в шею — туда, где, напряжённые, так привлекательно выделялись его жилы. Тело под ним содрогнулось, Кадже мучительно заахал и попытался с силой столкнуть с себя звереющего альфу, но на Чонгука накатило со страшной силой. Он кусал всё отчаяннее, стискивал мечущегося под ним парня всё сильнее, а на заполошный, торопливый его шёпот, уже умоляющий и напуганный, не обращал внимания. Да, он чувствовал себя именно так, как было с ним в гон: ему было всё равно, кого трахать, кого переламывать в пояснице об стол, спинку кресла, край кровати — лишь бы добраться до желанного нутра. Рот ли, задница ли — неважно. А задница у Кадже была отменной — подтянутой, упругой. Когда Чонгук, силой перевернув хрипло матерящегося бету на живот, ощутил её своим членом, то с наслаждением зарычал и стал бешено об неё тереться, примериваться, толкаться в расщелину — сухую и горячую — и злобно щериться на отчаянные всхрипы парня под собой. Сопротивлялся Кадже недолго: мало кто мог противостоять альфе в гоне, даже искусственно вызванном химией, а может, и особенно в нём. Так что бета внезапно напрягся и повернул к Чонгуку залитое потом и, кажется, слезами лицо, чуть приподнимаясь на руках. — Хорошо, хорошо, — заполошно дыша, выкрикнул он, кривя губы и жалко и испугано всхлипывая, — хорошо! Можешь трахнуть меня, я и хотел потом предложить, я... правда думал об этом! Но потом... Ты ляжешь под меня, ладно? Я так давно этого хо... Чонгук низко и бархатно расхохотался. Этот смешной бета будет с ним торговаться? Сейчас, почти с его членом в своей заднице? Когда сам позвал его и сам же к нему полез, попытавшись встать у него на пути? Да сам чёрт был сейчас Чон Чонгуку не брат, куда этому тупому красавчику с ним тягаться-то? Можно подумать, Чонгуку нужно его разрешение! Он сплюнул на руку и сунулся пальцами бете между ягодицами. Сухо. Но так похер! Он раздвинул их шире, с удовольствием вслушиваясь в испуганное кудахтанье снова завозившегося под ним парня, и сплюнул, густо, много. Бета жалобно заскулил: — Порвёшь! Ты меня порвёшь! Не надо! Гуки... Не надо! Чонгук сунул сразу два пальца внутрь и, поморщившись, пьяно заворчал. Там, внутри, тоже было суховато, не очень-то приятно будет трахать этого... как его... Тут в голове у него что-то вдруг прояснело от разочарования, и он склонился к дрожащему и подвывающему парню. — Чёртов бета, — прошипел он. — Ты же меня ебать собирался, да? Где смазка? Ну? — Там, там, на полочке... у меня в ванной... я там тебя... после всего хотел... — Кадже было не узнать: его голос был полон кислых слёз, он дрожал в руках Чонгука, кажется, и впрямь уже согласный покориться, хотя и безумно напуганный. — Я принесу... честно, альфа... Просто отпусти меня — я принесу тебе... И дам, клянусь!.. Гуки, умоляю! Гуки! И вдруг откуда-то сбоку, до Чонгука донёсся слабый, нежный стон... Совсем другой стон... — Дже-е... Что... что происходит... Именно этот стон и запах, который вдруг из густого, сладко-цветочного, дико возбуждающего превратился в жалобный, кисловато-пряный — они привели Чонгука в чувства. "Чимин! — ударило его. — Чимини! Малыш... Омежка... Мой омежка рядом... Су-у-ука-а-а! Что я делаю!" Он кубарем скатился с замершего под ним Кадже, качаясь и запинаясь, судорожно хватаясь то за одно, то за другое, натянул трусы и джинсы, а потом, схватив свой свитер, не оглядываясь на тихо и жалобно стонущего Чимина и что-то злобно порыкивающего в его адрес бету, побрёл к прихожей. Там, едва видя, что делает, обулся и выкатился за дверь проклятой квартиры, зажимая в себе рычание и отчего-то — нелепые злые слёзы. И только одна мысль: "Могло быть иначе... должно было быть иначе!.." — только она осталась в его пустой, затуманенной маревом искусственного гона голове. Он не помнил почти, как добрёл до дома, не помнил, как оказался в ванне, очнулся, лишь когда понял, что ему холодно: он лежал в воде и по лицу его текли безнаказанно слёзы. Злые, жестокие, полные горечи — как и его запах, в котором он не мог расчувствовать и капли жасмина. И почему-то в груди у него сердце билось ужасно тоскливо и больно.***
Что-то было не так. Совсем не так. Поганый, вызванный отличной химией гон, длился почти неделю, одаривая Чонгука то приливами бешеного желания, то дикой тоской до бешеного же воя. Потом его ещё неделю выворачивало наизнанку и он не мог отойти от белого друга. А потом ещё дней десять он просто лежал в сонном состоянии, почти ничего не желая: ни есть, ни пить. За ним ухаживал домработник отца, которого тот прислал к нему, поняв по голосу, что сыну херово по-настоящему. Домработник был бетой, звали его Мин Юнги, был он в принципе достаточно желчным и суровым типом и никогда особо Чонгуку не нравился. Взаимно причём. Однако тут выбирать не приходилось, и, надо признать, справился он со своей задачей на отлично. В собственной блевотине Чонгуку утонуть не дал, кормил очень вкусно, был достаточно настойчив в вопросах здоровья, но не мучил вопросами о причинах нынешнего состояния или чем ещё, что любят аджосси его возраста. Очухавшись более-менее, Чонгук написал старосте, что всерьёз заболел, и попросил предупредить всех, что временно будет вне зоны доступа. Репутация у него была отличная, староста был ему кое-чем обязан, так что должен был расстараться. Поэтому ничем серьёзным даже такой длины пропуск занятий ему вроде как не грозил. За время этого своего внезапного отпуска Чонгук вполне смог осознать, что с ним случилось. Его позвали, чтобы он вроде как поимел желанного омегу, но хотели поиметь его самого, напоив чем-то дорогим и жестоким, однако то ли дозу не рассчитали, то ли не выяснили, что химический гон у многих ничем не отличается по качеству от естественного. Да, Чонгук тоже слышал, что если гон искусственный, то альфе всё равно, он трахает или его, лишь бы трахаться помощнее и подольше. У Чонгука до этого такого опыта не было, он и не рвался его получить. Но вот теперь точно знал, что остаётся альфой в любой ситуации. Это льстило. Однако по факту больше ему было мерзко до тошноты от того, что он чуть не изнасиловал суку Сон Кадже, и страшно от того, что тот мог кому-то пожаловаться на него. Впрочем Мин Юнги не зря получал свою баснословную зарплату, так что, как только увидел, в каком состоянии находится Чонгук, вызвал экспертов и они прямо на дому взяли у того анализы. Так что в случае чего эти анализы покажут, что альфа был под химией. А уж там легко будет доказать, что и он, и Чимин были отравлены этим самым хуевым не пострадавшим в должной мере... бетой... Чимин... От этого имени у Чонгука и без того мрачный мир становился беспросветным. Нет, он не жалел, что опробовал омегу, и ему не то чтобы было стыдно — нет. Он отлично помнил, что, если бы не химия, он бы отказался от своей мысли трахнуть его и ушёл бы. Вот тогда, может, и жалел бы, но не сейчас. И всё же... Всё же... Отчего-то у него в груди щемило и хотелось выть и бить кого-то, когда он вспоминал алое от натуги, мокрое от слёз и слюней лицо Чимина, его осоловелые, такие до боли пустые глаза, его упругое тело, содрогающееся под натиском Кадже, его плечи... Такие нежные, округлые, беззащитные... Чонгук слишком хорошо помнил, с каким наслаждением лизал их и как Чимин отзывчиво стонал у него в руках... У него в руках омеге было хорошо, хотя Чонгук и был озверевшим гонным альфой. А вот Кадже его мучил, он насиловал омегу прямо при Чонгуке и, что хуже всего, оправдывал это тем, что у них так всегда. "Но почему же этот тупой омежка терпит тогда его? — думал Чонгук, пялясь в потолок. — Почему, если ему больно? Как можно настолько себя не уважать, чтобы терпеть такое?" Он утыкался лбом в подушку и шептал: — Не моё дело, не моё... Неважно это для меня, неважно. Такой же омега, как и все они: повёлся на морду красивую и карман, вот и всё! Даже хуже других: ради этой самой морды и шмотья, небось, и терпел эту тварь, задницу подставлял, стонал фальшиво... Нет, нет, он плакал... — Он мучительно сглатывал, вспоминая, как жалобно скулил омега, пока бета грубо терзал его тело, а альфа... Альфа... — Ну, да, альфа! Альфа ты, сучий Чон Чонгук, или кто? Чего раскис, а? Незачем больше думать, всё, отболело, отскулило — и прошло! Прошло! Прошло... Ну, пожалуйста... Он искренне не понимал, почему мысли о Чимине не отпускают его. Когда предупреждал о своём отсутствии, он вскользь поинтересовался у старосты группы несколькими одногруппниками, спросил и о Чимине с Кадже. И оба, как оказалось, в универе, всё с ними прекрасно. Ну, то есть Чимин вроде как пропустил пару дней, но сейчас ходит, жив, здоров... — Правда бледный какой-то, — охотно болтал староста Мо, которому, очевидно, льстило внезапное внимание популярного альфы Чон Чонгука, — и, кажется, с Соном у них не всё гладко, но это только мы так думаем, а он, как всегда — молчит и улыбается. Это же Пак, понимаешь? Чонгук не понимал. Он не понимал категорически, как можно было простить то, что сделал с омегой Сон Кадже. "Или он ему не сказал? — маялся он. — Может, химия была дорогой, так этот тупой омега ничего и не помнит? Еба-а-а... Какая мне нахуй разница?! Какая?!" Ему то легче было, то снова накатывало до судорог, и он понимал, что это последствия того, чем накачал его Кадже, однако постоянно ему казалось, что это карма ему мстит. Видимо, за Чимина. Или за Кадже — что не пришиб его тогда. Как только он смог встать на ноги, часто стал слоняться по парку рядом со своим домом. Стоял на мостике, тупо пялясь на замерзающую в пруду воду, сидел на лавочках, сонно щурясь на холодное зимнее солнце — и не мог заставить себя даже в компанию зайти. Впрочем, отец его не трогал, сказал, чтобы он приходил в норму, сколько надо, так что по этому проводу Чонгук не парился. Но жизнь продолжалась. И через три недели такого вот полусонного существования, когда ни одна здравая мысль о том, что с ним вообще происходит и что ему с этим делать дальше, так и не пришла в его умную голову, он стиснул зубы, взял себя в руки и собрался в университет. Ему было даже любопытно, как посмотрит на него Сон Кадже. И что скажет ему Чимин. Он настроился на то, что первый попробует дать ему в морду, раз уж не стал заявлять на него в полицию, а второй, может, и не скажет ничего — так, посмотрит в этой своей обычной манере... И Чонгуку захочется сдохнуть... Может быть. Кадже кинул на него полный злобы взгляд, но... просто кивнул и прошёл мимо. Ни слова. Чимина вообще не было на парах, и, как узнал Чонгук из мимоходом подслушанного разговора, не было уже где-то с неделю. Не пришёл омега и на следующий день. Зато к нему подошёл Миндже. Чонгук сидел в столовой, лениво перебирал в тарелке палочками кусочки мяса и вполуха слушал трепотню пары приставучих омежек-первокуров, которые подсели к нему и всё пытались вызвать у него интерес. А ему не было интересно от слова совсем. Они его раздражали, хотя и были миленькими, мягонькими и сладенькими, и на таких бы он повёлся, особенно когда они чуть не прямо стали намекать на тройничок. И, может, именно от этого Чонгука и подташнивало. Миндже подошёл решительно, шикнул на омег, и они, недовольно ворча, ушли. Чонгук поднял на него глаза и вздохнул. Ну? — Что у тебя было с моим братом? — тихо, не здороваясь, спросил Миндже. — Ничего, — холодно ответил Чонгук. — С твоим братом — ничего. — Не бреши. — В голосе Миндже появилась угроза, он нахмурился и стиснул пальцы в кулаки. — Он сам не свой вот уже сколько времени. А тогда... Я знаю, что ты был у них с Чими в гостях! И после этого Кадже в синяках сколько ходил, а Чими... У Чонгука всё замерло внутри, он медленно поднял на бету глаза и прищурился. — Что? — Это вышло грубо, хрипловато. — Что с Чимином? — Без понятия! — пристально глядя на него, ответил Миндже. — Кадже после вашей встречи был странный, пришибленный, то орал, как резаный, то сюсюкался с ним. А он тоже был такой... Миндже вдруг горько поджал губы, и Чонгук впервые внимательно на него посмотрел. Этот бета... Не испытывает ли он к омеге своего брата чего-то очень небратского? — Почему его нет в универе? — негромко спросил Чонгук. — Что с ним? — А тебе есть дело? — Миндже вскинул на него глаза, и в них была тоска и злоба. — Что вы с ним сделали тогда? Он, конечно, не помнит ничего, думает, что просто с моим долбачом-братцем был не очень удачный... — Миндже замялся, а потом криво усмехнулся. — ...очередной не очень удачный секс. А эта сука, братец-то, мириться его потащил в клуб. Там оба напились. И вот теперь... Чонгук нахмурился, так как терял мысль рассказа. — Где Чимин? — тихо и зло кинул он. — Ты нормально сказать можешь? — Хер его знает, где Чимин, — так же зло ощерился Миндже. — Они с Кадже расстались. Громко и жёстко. Неделю назад. Братишка совсем рехнулся: вышвырнул его из квартиры. Прямо вечером, как сучку, на мороз. А как я пришёл выяснять, так и меня послал. И с тех пор не подходит и на вопросы на отвечает! И до Чими не могу дозвониться! Я думал, может, ты что-то знаешь, с тебя же, ёбаный ты альфа, всё началось! — Славно, блять, — растерянно пробормотал Чонгук, не понимая, почему у него во рту вдруг стало так кисло и мерзко, а губы стали прыгать, никак не складываясь в нужную ухмылку. — Два придурка поцапались с нихера, а я виноват? Какого хера... — С какого нихера! Это всё после того раза, точно после того! — Миндже смотрел на него пристально, ноздри его раздувались, и он, судя по всему, еле сдерживался, чтобы не дать Чонгуку в морду. — Они оба после этого сами не свои были. Что ты сделал с ними, Чон Чонгук? Чонгук выпрямил спину и сложил руки на груди. Ах, так, значит... Он виноват? — Иди нахуй, бета, — холодно процедил он. — Спроси у своего братца лучше, что он мне сделал. И поверь, если бы я захотел, он бы уже сидел за то, что сделал со мной. Глаза Миндже стали круглыми от изумления, он приоткрыл рот, чтобы что-то спросить, но Чонгуку было уже не до него. Всё внутри у него зудело и ныло, он вдруг впервые в жизни осознал, что это такое — муки совести, потому что именно совесть, скорее всего, сейчас выбивала ему рёбра бешено колотящимся сердцем и верещала о том, что он своими хотелкам, своими тупыми желаниями сломал что-то важное в том, к кому не смог остаться равнодушным, как ни желал этого. "Почему мне не похер? — думал он, пробираясь к выходу из универа сквозь толпу вечно куда-то спешащих студентов. — Почему? Почему я вообще должен об этом думать? Не я ли пострадавшая сторона? Не я ли.... Блять... — Он с изумлением уставился на дверь, у которой затормозил. — Деканат... Как я здесь очутился?" Однако рука его уже легла на ручку, и он, выдохнув и злобно сжав зубы, вошёл. Узнать у секретаря о том, что на данный момент студент Пак Чимин находится на больничном и что официально он живёт в студенческом общежитии на окраине студгородка, Чон Чонгуку, любимчику деканата и всех и вся, было как два пальца. Доехать до этого самого студгородка на своём шикарном Hyundai Equus — вообще и не заметил как. Пройти старичка-омегу, который исполнял в общежитии номер пять роль бдительной охраны — хватило пары белозубых почтительных улыбок и покупки у этого самого стража двух упаковок недорогого печенья, которые он продавал студентам общаги, подрабатывая таким образом. А за третью упаковку добродушный старик ещё и шепнул, что студент Пак Чимин, кажется, болен, так как его сосед, красавчик-омега Ким Тэхён, пару раз бегал в аптеку, которая была напротив окон комнатки сторожа, а сам выглядел, как обычно, вызывающе цветуще. Расспрашивая старика о Чимине, поднимаясь по лестнице на пятый этаж, где располагались комнаты их факультета, даже подойдя к комнате номер пятьсот двадцать семь и занеся руку, чтобы постучать, Чонгук ещё не знал, что он забыл здесь, в этой общаге. На самом деле — не знал. Ни что скажет, ни как посмотрит, ни как объяснит, чего хочет... И то, что костяшки его пальцев стукнулись несколько раз об деревянную дверь, было для него не совсем "ожиданно". И то, что эта дверь открылась, а на пороге он увидел небесной красоты омегу с томными, глубокими тёмно-карими глазами, волной мягких каштановых волос и выгнутой в удивлении бровью, — это вообще повергло Чонгука в культурный шок. Омега хмыкнул, откровенно втянул воздух, пытаясь расчувствовать альфу, а потом поджал губы и сказал мягким, низким, волнующе приятным голосом: — Ну, привет. Что хотел, пришелец? Как ни странно, это ироничное обращение, а может, и освежающе острый аромат лимона и кислой вишни, которым нанесло от омеги, прояснили разум Чонгука. Он встряхнулся и, выдохнув, негромко спросил: — Пак Чимин здесь живёт? Омега тотчас же нахмурился и спросил резче: — Зачем он тебе? Ты вообще кто? — Кто там, Тэ? — раздалось за спиной неприветливо щурящегося омеги, и у Чонгука всколыхнулось в груди: это был голос Чимина. Тихий, мягкий, спокойный... — Это я, Чимин, — громче сказал он. — Чон Чонгук. Можно войти? Тэхён — видимо, это был тот самый цветуще выглядевший сосед Чимина — сердито фыркнул и нехотя отошёл в строну. Чонгук шагнул в комнату и замер, не сводя глаз с Чимина, застывшего на стуле у небольшого стола. На столе этом были разложены какие-то тетради и книги: видимо, омега занимался, несмотря на болезнь. Лицо его было бледно, волосы, аккуратно уложенные, чуть просвечивались солнцем, лившимся на него из окна, и казалось, что вокруг его головы было облачко этого света, словно нимб. На Чимине была какая-то светлая толстовка и, кажется, пижамные штаны. Его маленькие пальцы стискивали какую-то длинную линейку, и он отчаянно таращил на альфу, который, войдя, занял едва ли не треть небольшой комнатки, свои огромные, чистые, прекрасные глаза. — Чонгук... — растерянно пробормотал он и медленно поднялся, едва ли не испуганно мечась взглядом по лицу и фигуре альфы. А потом его лицо медленно залилось алым, и он опустил глаза и тихо пролепетал: — Привет, что... хотел? — Мне бы поговорить с тобой, — выдавил Чонгук, осознавая — медленно, но уверенно — за чем именно пришёл. — Я недолго... — Мне уйти? — чуть высокомерно произнёс Тэхён, меряя Чонгука недоверчивым и недовольным взглядом: он явно не одобрял само появление этого альфы в их комнате, а не то что разговор с ним соседа. Чимин испуганно вскинул на него глаза и что-то беззвучно шепнул, а потом растерянно заморгал, явно не зная, что ответить. Выгонять своего соседа ему точно не хотелось, но он понимал, что здесь при Тэхёне им будет разговаривать сложно. — Я не... — начал было он, но Чонгук, уже решившийся, резко выдохнул: — Пойдём посидим где-нибудь. Недалёко. Чимин несколько раз кивнул, словно пытаясь осознать, что ему предлагает альфа, и Чонгук вышел, давая ему возможность переодеться. Да. Просто надо всё расставить на свои места — и всё будет в порядке. Его мучает совесть? Что же, надо просто убедиться, что у омеги всё в порядке, что они с Кадже расстались по своим каким-то причинам, а то, что случилось тогда, вообще ни при чём. Так ведь и должно быть. Ну, что тогда произошло? Они же после этого жили себе и жили! Люди влюбляются и расстаются, и Чонгук вовсе не всегда причина этому. Так что он сейчас вкусно накормит омегу, посочувствует ему, подтвердит, что Сон Кадже — тварь редкостная (о, уж в этом-то он был полностью с Чимином согласен!), объяснит своё внимание — и всё. Должно всё закончиться на этом.***
— Что будешь есть? — деловито спросил Чонгук у Чимина, в который раз окидывая его довольным взглядом: омега был одет просто, но очаровательно, и рядом с мрачновато одетым альфой смотрелся совершенной плюшечкой — милой и неопасной. Чимин с неприкрытым восхищением оглядывал помещение небольшой уютной кофейни, которая первой попалась им по пути, но в которой он, очевидно, ни разу не был. — Ничего, — поспешно ответил он и робко улыбнулся Чонгуку, — я обедал недавно. — Это же кофейня, — снисходительно усмехнулся тот, — я не комплексный обед тебе предлагаю. Пирожное? Мороженое? Кофе? — Латте, — смущённо кивнул омега. — Большой. Он пил кофе с видимым удовольствием, всё так же блестел глазами на гирлянды огоньков на окнах и иногда облизывал с губ белую пенку. Этим он отчаянно мешал Чонгуку начать тот разговор, за которым альфа пришёл к нему. Но в конце концов, начать всё же надо было. — Почему ты переехал в общагу? — решительно выдохнув, начал Чонгук. Чимин быстро опустил глаза и снова покраснел. — Я вообще-то в ней и жил, — тихо ответил он, и Чонгук услышал, как дрогнул его голос. — Я знаю, что вы расстались с Кадже. На несколько мгновений между ними пролегло молчание, а потом Чимин, так и не подняв глаз, напряжённо ответил: — Расстались... И что? Почему всем есть до этого дело? — Кому ещё? Есть дело — кому? — вырвалось недовольно у Чонгука, и он нахмурился — непонятно только, на себя или на омегу. Чимин дёрнул плечом и поджал губы, не отвечая. — Скажи... — Чонгук с силой сжал соломинку от своего кофе в пальцах. — Скажи, что между вами произошло? Чимин вздохнул и поднял взгляд — Чонгук даже слегка отпрянул от него: в этом взгляде была такая усталая тоска и такое раздражение, что ему стало не по себе. — Послушай, Чон Чонгук, — начал омега, — я не понимаю, тебе-то какое дело до этого? Вы ведь с ним не друзья, не так ли? Да, ты был у нас — но ведь только один раз, да и то... — Он запнулся, но в этот раз взгляд не опустил, упрямо поджав губы. — То, что тогда произошло между вами, меня не касается, не так ли? Да, мне потом досталось, как я понял — из-за тебя, из-за того, что я как-то там не так себя с тобой вёл... — Чимин замялся и кинул полный печали взгляд на изумлённо распахнувшего глаза Чонгука. — Ты удивлён? Странно... — Чонгук туго сглотнул, пытаясь понять, о чём говорит Пак, но тот не стал его ждать, а заговорил громче и быстрее: — Это Кадже и его загоны, я уверен, что ты тут ни при чём. И себя я виноватым не чувствую! Как всегда всё было, кроме того что я... ну... Заснул. Он принуждённо улыбнулся, его щёки снова отчего-то загорелись алым пожаром. Он нахмурился и потёр лоб, словно пытаясь что-то вспомнить, а Чонгук смог слегка продохнуть: дикое изумление встало ему поперёк горла и давило где-то в груди, но он не смел и слова сказать, продолжая жадно слушать. Чимин же, видя, что он молчит, продолжил: — Просто — забудь, забей и всё! А если между вами было что-то ещё — это ведь только ваши дела! И раз вряд ли он тебя послал, то почему ты здесь? Что вы все лезете ко мне? Последние слова Чимин выговорил с силой, громче и злее, чем всё до этого, с надрывом, как то, что истерзало, измучило — и надоело безумно. Чонгук скользил пристальным взглядом по его очаровательным алым щекам и блестевшим от непролитых слёз глазам и понимал, что просто — не получится. Никак. — Почему вы расстались с ним, Чимин? — тихо и ласково спросил он, подпуская в голос бархата. — Мне надо знать. — Да с какой стати? — нервно поведя плечами, раздражённо спросил Чимин. От очаровательной плюшечки в этом парне ничего не осталось. Он был утомлён, раздосадован и не собирался уступать альфе совершенно ни в чём. Да, ещё он, кажется, был напуган чем-то, но это его и злило вроде как. И — это тоже было видно — обаяние альфы на него не действовало совсем. Тогда Чонгук решился, медленно выдохнул и осторожно выпустил немного феромонов, только чтобы успокоить и немного задобрить омегу. Вообще он никогда почти не пользовался этим приёмом — нужды не было, да слишком уж это было откровенно неприлично. А тут было не до жиру. Ноздри Чимина ожидаемо затрепетали, но вместо умиротворения в глазах его внезапно появился страх, он неловко отпрянул от Чонгука, едва не снеся со стола ладонью высокий бокал с остатками латте, и отчаянно заморгал, не переставая жадно вдыхать его аромат. Чонгук растерялся и открыл было рот, чтобы успокоить омегу, объяснить, что он собирался его травить своим запахом, но Чимин вдруг тяжело сглотнул и прошептал: — Ты... Так это ты так... пахнешь, что ли? Это твой запах... что ли? — Как? — сузил глаза Чонгук. Что?.. — Как я пахну? — Так... — Чимин снова растерянно скользил по его лицу глазами, моргал и чуть кривил губы. — Этот запах сводит меня с ума... Всё это время! Я чувствую его всё это время! Брови Чимина взметнулись, а глаза налились слезами. И Чонгук понял, что выдал себя. Выдал тупо и... непонятно теперь, что... — Он всюду, всюду этот запах, — торопливо заговорил Чимин, дрожащими пальцами пытаясь стереть уже катившиеся по щекам слёзы, — я отмываюсь от него, отмываюсь — и не могу отмыться! Он у меня внутри, он в крови у меня! — Его голос сорвался, и он перешёл на отчаянный шёпот, который вскрывал Чонгуку душу и леденил ему сердце внезапным нерациональным страхом. — Почему, а? Почему, Чон Чонгук? Откуда на мне твой запах? Откуда, скажи, умоляю! Он... Он... Кадже всё твердил, что я хочу альфу, что на самом деле он мне не нравится, он всё спрашивал, спрашивал, почему я не такой с ним, как с альфой — а что я мог сказать? Я с альфой никогда не был! Кадже — моя первая настоящая любовь, я умолял его объяснить, но он просто зверел, набрасывался и... — Чимин захлебнулся словами и, закрыв лицо руками, зарыдал — тихо, глухо, даже сейчас словно боясь потревожить кого-то. С Чонгука было достаточно. Он рванулся к омеге, обнял его и прижал к себе, а потом выпустил аромат — сильный, настойчивый, успокаивающий. И наплевать было на всё. Он не мог больше. Не мог! Не мог! Что не мог?.. Почему — не мог?.. — Ты... ты... ты... — рвано задышал в его руках Чимин, пытаясь отодвинуться. — Что ты делаешь, что ты... кто ты вообще такой... почему, почему на мне твой запах?! Он высоко и отчаянно выкрикнул последние слова и поднял на судорожно пытающегося не отпустить его Чонгука глаза. И, заглянув в них, утонув в обиде, страхе и горечи, которые затопили эти глаза, Чонгук не мог больше молчать. — Выслушай... — хрипло выдохнул он. — Выслушай меня и обещай... Обещай просто не сразу рубить... Ты... Просто выслушай меня. Он судорожно искал слова, он пытался быстро сообразить, как сказать такое и не оказаться вышвырнутым из окна — и не мог найти. Так что, резко выдохнув, он обнял Чимина крепче за плечи и силой притянул к себе. Омега сопротивлялся, он упёрся Чонгуку в грудь и испуганно задышал: — Что ты... что ты делаешь? Отпу... Отпусти!.. Ну... пусти! — Слушай, Чими, просто слушай, — тихо начал Чонгук. — Не дёргайся, прошу. Я не смогу... глядя в глаза... Прошу. Омега замер в его руках и медленно опустил ладони ему на локти, как-то поджимаясь и опуская голову ниже. Чонгук понимал, что, скорее всего, Чимин о чём-то уже догадывается, но начать решил с начала: — Твой бета проиграл мне в карты желание. Одно желание, но любое. А у меня уже давно только одно желание было. Это... — Он попытался сходу сказать проклятое "ты", но голос внезапно сорвался, и он вынужден был кашлянуть несколько раз, прежде чем продолжить: — ... ты, Чимин. Я смотрел на тебя так давно, что больше ничего тогда мне и в голову не пришло. И я приказал ему отдать... тебя. На одну ночь. Он почувствовал, как сжался Чимин в его руках, как напряглось всё его упругое тело, и, испугавшись, что омега сейчас рванётся из его объятий и его придётся догонять и начинать всё заново, он сжал его крепче и заговорил торопливо: — Только ты был в моих мыслях, только тебя я хотел, понимаешь? Так, как никого и никогда. И подумал-то не помню о чём, пьяны мы были, оба. Но он сказал — да, хорошо. — К-как.. как это? — пролепетал Чимин. — Как мож... — Да, сказал, что уговорит тебя, что ты согласишься, — торопливо перебил его Чонгук, — я был уверен, что он тебе скажет, что начнёт уговаривать тебя — и ты его бросишь, поймёшь, что он тебя недостоин, потому что — как можно так? — Не ври мне, — вдруг высоко всхлипнул Чимин, — ты врёшь всё! — Не вру, — помотал головой Чонгук, — ну, если и не думал прямо уж так тогда, то просто не верил, что это возможно, что ты согласишься! А он сказал — приходи. И когда я пришёл, всё равно не понимал, как ты мог согласиться. — Я? Я — согласиться на... на что? — рвано выдохнул Чимин и рванулся из его рук, словно только что придя в себя. — Пусти меня! Отпусти, сучий альфа! — Нет, не пущу, ты убежишь, — торопливо, глотая звуки выговорил Чонгук, — обещай, что... — Не убегу! Пусти! Чимин был алым, но в глазах у него больше не было слёз, там были растерянность, злость, недоверие — и боль... такая боль! И да, он и не думал никуда убегать. Он уселся напротив совершенно потерянного Чонгука, положил стиснутые кулаки на стол и уставился альфе в глаза. — Ну?! — коротко приказал он. — Он напоил нас обоих химией, — с отчаяния выдал Чонгук. — Понимаешь? Тогда, тем вечером, я словно снова в тебя... Мне ты так понравился! И я решил: да пошёл он! Пошло оно всё! Я отказался, от этого всего... отказался! Он умоляюще посмотрел в глаза омеге и не увидел там ничего обнадёживающего. Ноздри Чимина раздувались от гнева, а в глазах была тьма. И Чонгук, опустив голову, снова заговорил: — Только поздно было. Он уже и тебе подмешал в вино что-то вроде "Маниха", афродизиак такой... в клубах популярен. И мне... У меня начался гон. Чимин ахнул и прижал ладонь ко рту, в ужасе распахивая глаза, а Чонгук молча кивнул. — Зачем? — выговорил через несколько мгновений Чимин. — Зачем ему всё это? Ну... Меня он давно на тройничок уговаривал, хотел давно меня... вдвоём чтобы сразу... Он сбился, и Чонгуку не надо было поднимать на него взгляд, чтобы понять, что омега снова мучительно покраснел. Но голос Чимина был по-прежнему отчаянно звонкий и полный обиды и злости: — Я отказывался, для меня это — дикость. А его никогда не устраивало то, как у нас... ну... Как у нас... — Я понял, — хрипло оборвал его Чонгук, так как снова что-то ржавой иглой царапнуло ему по сердцу. — Он на самом деле хотел тебя вдвоём... Поэтому и согласился. — Какие же вы твари, — тихо, медленно, словно до него только что дошло то, что ему рассказал Чонгук, выговорил Чимин, мучительно вздыхая. — Какие же вы... Это ведь мерзко, Чон Чонгук... Ты... Ладно, ты мне никто и звать тебя никак, нравился — не буду скрывать. Ты такой... — Голос Чимина был наполнен горечью, и эта горечь завязла у Чонгука в горле. — Ты внешне такой, что хочется, чтобы ты был хорошим. Добрым. А ты... Такая же мразь, как и все такие... твоего круга, кому всё можно, да? — Нет, — шепнул Чонгук. — Нет. Я отказался. Я хотел уйти. Слышишь? Уйти хотел. Не стал бы... если бы не... — Не понимаю, — болезненно усмехнулся Чимин, — гон? Зачем ему нужно было вызывать у тебя гон? Что, боялся, что у тебя на меня не встанет? Или что? "Потому что он хотел не столько тебя трахнуть, сколько меня, глупенький, — тоскливо подумал Чонгук. — Потому что тобой он только дразнил меня! Потому что ему я нравлюсь... а не ты. Вот только как тебе об этом сказать?" Он пожал плечами. Однако и сам почувствовал, что выходит фальшиво до тошноты, так что заставил себя сказать: — Не знаю. Может, хотел посмотреть, как альфа в гон трахает омегу. Беты... Говорят, их такое может интересовать. Может, думал, что вне гона я вдвоём тебя... не соглашусь. Не знаю! — Сука! — выдохнул Чимин. — Какая же сука! — Он умолк, а потом поднялся. Чонгук успел схватить его за руку, и он замер на месте, а потом стиснул пальцы альфы в ответ и произнёс тихо, но с силой: — Пусти, сволочь. Отпусти и не смей больше даже смотреть в мою сторону. Вы изнасиловали меня, надеюсь, хотя бы это своей тупой сучьей башкой ты понимаешь. Он вырвал пальцы из мгновенно ослабевшей руки Чонгука и стал быстро надевать куртку. — Чими, — сумел выдавить из себя Чонгук. — Прости меня. Прости, омега. Я... Я не хотел, чтобы... вот так. — Хотел, — сквозь зубы процедил Чимин, — не хотел бы — ничего бы и не было. "Не я бы — он нашёл бы кого-то другого, — взметнулось в голове Чонгука. — Эта тварь хотела поиметь альфу! Может, ему и нравился я больше остальных, но всё равно... Всё равно он бы не остановился!" Ему безумно хотелось выкрикнуть это в глаза Чимину, он он нем мог себя заставить даже голову поднять. — Прости меня, — повторил он. — Я прошу тебя... Просто знай, что я не хотел, чтобы так всё вышло! Ты на самом деле мне нра... — Заткнись! — зло и резко перебил его Чимин. — Ненавижу! Да, пусть не ты меня предал, пусть его я ненавижу в разы больше, но и ты мне противен! Мерзость! Как можно было! Вы превратили меня в животное, чтобы трахнуть, ты хоть понимаешь это?! Я же не соображал ничего, я не мог даже сказать, насколько мне больно! А я знаю Кадже, он не любит сдерживаться, мне точно было больно! Я потом два дня ходить не мог! Но он мне сказал, что с тобой поругался из-за того, что я якобы с тобой заигрывал, а потом не выдержал и трахнул меня спящим! На сухую, поэтому и порвал! — Порвал... — в ужасе повторил Чонгук и взметнулся взглядом к искажённому ненавистью лицу Чимина. — Это неправда! Ты... Мы... Я не... Ты цел был, когда я ухо... дил... — Он сжался под огнём, полыхнувшим в глазах омеги. — Ах, целым! — ядовито произнёс, злобно щурясь на него, Чимин. — Ну, значит, он развлёкся со мной после тебя! Молодец, считай себя отменным любовником, Чон Чонгук! — Он шарил взглядом по бледному лицу альфы, словно выискивая места, куда бы плюнуть, но лишь добавил с искренней горечью: — Ты мне нравился! Ты так мне нравился, Чонгук! Мне казалось, что ты гордый и смелый. Да, мне говорили, что ты та ещё сволочь и пощады от тебя ждать не приходится, но я не хотел верить! Не хотел! А оказалось — зря. — Чими! — умоляюще начал Чонгук, испытывая жгучий стыд и единственное желание — схватить руку омеги и не отпускать больше. — Чими! — Ненавижу тебя, — сквозь зубы выплюнул Чимин. — Ты мерзавец. И это непоправимо. Но, говорят, таким легче жить. Так что — живи, сука. Он развернулся и быстро вышел из кафе. А Чонгук остался. Пустой. Словно выпотрошенный. Он был уверен, что этот разговор не будет простым, но никак не думал, что после него будет так мерзко на душе и так пусто на сердце. Он медленно следил взглядом за синей курткой Чимина, который торопливо бежал к пешеходному переходу, и его мысли были единообразны и тоскливы: "Вот и всё... Всё кончилось... Молодец... Какой же ты мерз... молодец, Чон Чонгук... Вот и всё".***
С Кадже он дрался сосредоточенно и уверенно. Бета заманил его при помощи знакомых омег в узкий проулок, пустой в этот вечерний час, и был не один: рядом был его брат и ещё пара прихлебателей. Они очень надеялись, что Чонгук сдастся быстро, но у того внутри по-прежнему — и вот уже месяц как — была пустота, иногда лишь, словно искрами костра, озаряемая беглыми взглядами Чимина, когда Чонгук выступал на семинаре или отвечал на практике и омега вынужден был на него смотреть. Так что для Сон Кадже альфа был непобедим. Особых умений и не понадобилось, а уж семи лет тхэквондо, которые у него были, — тем более. Кадже был в ярости, сам себя накрутил, так что делал ошибку за ошибкой, и даже выхваченный в отчаянии нож ему не помог. Руку Чонгуку он порезал, но его схватили уже свои, отчаянно рыча, что это уже перебор и подсудное дело. Поняв, что, видимо, это всё, Чонгук сплюнул кровь, вытер разбитые губы — поначалу он пропустил пару ударов — и поднял с земли свою сумку. — Зачем?! — крикнул ему вслед Кадже, которого держали Миндже и ещё один альфа из младших. — Зачем ты ему всё рассказал?! Напиздел с три короба, блять, схера было ебало открывать?! Чонгук криво усмехнулся и не удостоил его ответом. Даже не повернулся, молча, неторопливо пошёл вверх по улице к парку, в котором можно было умыться и отсидеться, чтобы переждать боль в ребре, которое было, видимо, всё же сломано. Ему было неинтересно, как именно и что случилось у Кадже с Чимином, что именно рассказал ему об их разговоре омега. Наплевать. На всё наплевать. Он снова погрузился в учёбу и работу, отчаянно пытаясь заполнить пустоту внутри себя, и пока у него не получалось. Так что ему было не до истерик Сон Кадже. Гораздо хуже обстояло дело с Чимином. Тот выглядел плохо, кажется, похудел, черты лица его как-то болезненно обострились, бескровные губы были постоянно прикушены, словно омега терзал себя за что-то, он не смотрел на Чонгука, а когда альфа невольно проходил рядом, болезненно морщился и старательно отворачивал нос. Запах Чонгука, несмотря на то что тот закидывался больше нормы блоками, по-прежнему почему-то тревожил омегу, хотя по всем срокам, по всем учебникам с себя он должен был его уже смыть да и забыть о нём. Но что-то было не так. И Чимин день ото дня становился всё бледнее и, кажется, угрюмее. Чонгук старательно гнал от себя мысли о нём, он очень не хотел смотреть на него — и всё равно слишком часто застукивал себя поедающим его взглядом. Чего ему хотелось? Чтобы омега его простил? Чтобы он дал шанс... на что? Чонгук понимал, что больше извиняться к нему не полезет, просто потому что Чимину будет трудно выносить его рядом снова. Да и не тянуло особенно. Слишком больно было после прошлого раза. Слишком страшно было снова испытать это — тиски, которые сжимают сердце и раздирают его в клочья. Непонятное и жестокое ощущение. Врагу не пожелаешь. Чонгук учился, он старательно отвлекал себя всем, чем мог, он почти не спал — работал допоздна в офисе, так что даже отец, хмурясь и пристально разглядывая его, спросил недавно, что у него произошло. — Ничего, — пожал плечами Чонгук. — Новый проект делаем, я работаю чуть больше. Это что — плохо? — Плохо, — отрезал тот. — Потому что выглядишь хреново. Из-за работы ли вот только? Чонгук независимо хмыкнул и отвечать не стал. Он работал — что ещё нужно? Он учился, хотя напрочь потерял вкус к учёбе, — и что теперь? Всё хорошо. То есть — нормально. Иногда он даже развлекался по старой программе. Несколько вечеров назад, например, в клубе подцепил какого-то светловолосого ясноглазого омегу, невысокого, гибкого и очень умелого. Минет в туалете был на высоте, так что Чонгук посадил красавца в такси и отвёз к себе. Омега дал ему уже в лифте, когда Чонгук, нажав кнопку "Стоп", грубо развернул его и стащил с него до колен модные брючки с трусиками. В заднице у омеги была пробка, тёк он изрядно, пах свежо и по-весеннему, стонал вот только как-то... Уж очень фальшиво. Впрочем, Чонгук и не старался особо. Кончив быстро в лифте, он не стал омегу даже одевать. Чуть не на себе доволок до своей квартиры и повалил на пол в прихожей. Омега недовольно заворчал, но Чонгук быстро сунул ему в рот пальцы, ухватил челюсть, чтобы мог только мычать, и жёстко трахнул, вжимая в тёплый ламинат. Благо, полы были с подогревом. Потом было ещё в душе, в спальне, но когда он полез к омеге ещё раз наутре, тот умоляюще застонал и попросился домой. — Сколько? — грубо спросил Чонгук. Наугад спросил, так как не уверен был, что это шлюха. — По тарифам клуба, за целую ночь, ты же понимаешь?.. — чуть помешкав, ответил тот. — Я вообще-то сегодня не работал, но... Ты на самом деле такой грубиян, что... — Заткнись и вали, — перебил его Чонгук, брезгливо поморщившись: голос у смущённого омеги показался ему ужасно противным из-за фальшивой обиды. — Деньги в бумажнике на тумбе у входа. Возьми, сколько надо. И дверь за собой захлопни. Он отвернулся к стене и закрыл глаза, пытаясь утихомирить поднимающуюся в груди волну бешенства. Суки. Все — суки. И он тоже. Тоже! Может, и не такой, как все они, но такой же! Должен быть таким же, иначе получится, что Чонгук на самом деле сволочь, причём неудачливая, разбившая то, что могло бы дать ему... Он глухо промычал и болезненно скривился. Ничего не могло бы дать. Пошло оно всё. Пошло оно...***
Чонгук тупо смотрел на омегу в дверном проёме собственной квартиры и думал о том, что надо бросать пить на ночь — такие странные галлюцинации пошли... — Впусти меня, — решительно сказал Тэхён и вошёл, толкнув его плечом. Чонгук торопливо отстранился и ещё несколько секунд тупил, пытаясь проморгаться и глядя ему вслед. А омега, быстро разувшись, прошёл на кухню и, кажется, был уверен в том, что может и должен так себя вести в чужой квартире. Чонгук хмуро рассматривал его, сидя напротив него за столом, и ответный, такой же пристальный, сверлящий, взгляд смущал его до крайности. — Что скажешь? — наконец, решился он. — Ты ведь... Тэхён? — Запомнил, значит, — неожиданно зло и глумливо спросил омега. — Чего тебе, Тэхён? — переводя дух, сквозь зубы процедил Чонгук. — Чимин уезжает домой завтра утром, — выдохнув, сказал Тэхён. Чонгук быстро отвёл взгляд в сторону и неуверенно пожал плечами. — И что? — Навсегда уезжает. Перевестись из универа хочет. Чонгук чуть дрогнул, но лишь искривил губы в неверной усмешке. Так, значит? — И что? — Не хочешь узнать почему? — В голосе Тэхёна была уже откровенная злость. — Соскучился по папке? — процедил Чонгук. — Идиот, — так же процедил ему Тэхён. — Прав он был: все вы такие. И альфы, и беты. Конченые. — И — что? — Чонгук нашёл глазами его взгляд и приподнял бровь, но потом нахмурился: в глазах омеги была искренняя боль. Чонгук коротко выдохнул. — Хорошо, — негромко сказал он. — Почему он уезжает? — Потому что беременный, — ответил Тэхён. — И хочет сохранить ребёнка. Только у него проблемная беременность, ему нужны уход и покой. Вот он и едет к папе, обратно, в Пусан. Чонгук тупо пялился на омегу, пытаясь удержать в горле хриплое, испуганно-яростное рычание, рвущееся наружу вместе с выбивающим грудную клетку сердцем, и понять, что только что ляпнул этот омега. Беременный? Кто... Кто? Чимин? — Как это? — просипел он изменившим ему голосом. — Как это... От кого... От кого беременный? От Кадже?.. Тэхён закатил глаза и на губах его появилась горькая усмешка. — Ладно, — сказал он, — признаю: в кои-то веки Пак Чимин оказался прав: ты мудак и последний... — Когда он едет? — перебил его Чонгук, до которого медленно, но уверенно стало доходить. — А... А сейчас он где? — Дома, где же ещё, — сверля его презрительным взглядом ответил Тэхён. — В общаге. Он на перевод хочет подавать, но для этого надо подтверждение из Пусанского гуманитарного получить. Так что он уезжает срочно. Завтра. — Ясно, — прошептал Чонгук и поднялся. — Уходи. Мне пора. И... — Он тронул плечо возмущённо фыркнувшего и подскочившего со своего места омеги. — Спасибо. — Он тебя ненавидит, — холодно бросил ему через плечо Тэхён, идя к прихожей. — Ночами ревёт, хотя ему нельзя. И из-за этого и себя ненавидит тоже. Но тебя больше. — Знаю. — И никогда не простит. — Знаю. — Просто я не мог... — Ты много болтаешь. — Мудак. — Я приеду через час. Пожалуйста, оставь нас вдвоём. — Он тебе не откроет. — Открой ты. И уйди. — Я же говорю — мудак. — Не спорю. И — спасибо, Тэхён. Ты хороший друг. — Не думаю. Но он страдает. И тает словно, а ему нельзя. Я просто в отчаянии, иначе бы не пришёл, мы с детства друзья. И он никогда не умел разбираться в людях, никогда! Но сколько бы я ни говорил ему, что его этот бета — дерьмо, он обижался и терпел всё, что эта мразь с ним делала. Только чего уж теперь говорить? Всё равно и я, скорее всего, сейчас с тобой делаю ошибку, потому что все вы одинаковые. Но я знаю, что когда-то ты очень... Он тебя... Ты нравился ему, хотя он и сам боялся... Тэхён умолк и зло взглянул на замершего за ним Чонгука, который отчего-то с болезненным нетерпением ждал, что он скажет. Однако Тэхён лишь помотал головой и стал обуваться. — Сильнее, чем уже обидел, обидеть не смогу, — скорее для себя, чем ему сказал Чонгук. — Поэтому пожелай мне удачи. — Нахуй иди. — Спасибо.***
Чимин смотрел на него широко открытыми глазами и торопливо пытался пригладить растрёпанные после сна волосы. Когда Чонгук постучался, он спал, и Тэхёну пришлось спешно расталкивать его. — Ты сказал через час, — прошипел Тэхён, — какого... — Так вышло, — коротко ответил Чонгук и мотнул ему головой на дверь. Тэхён зло шикнул и едва слышно выговорил, проходя мимо него: — Я убью тебя, если что. Без шуток. "Какие уж тут шутки", — подумал Чонгук и закрыл глаза, сосредотачиваясь и стараясь не вдыхать глубоко: сонный и перепуганный, Чимин пах просто умопомрачительно нежно и трепетно. А в сильную волну жасмина мягко вмешивалась лёгкая струя чего-то яблочно-кислого, свежего, волнительно нового. "Мой ребёнок, — кольнуло Чонгука в сердце. — Так будет пахнуть..." — Я никогда ему не прощу, — досадливо морщась, сказал Чимин и торопливо потёр лицо ладонями, стараясь окончательно проснуться. — Ещё друг называется. — Не уезжай, — тихо сказал Чонгук и, подойдя к нему, присел на корточки, заглядывая ему в лицо. — Не убегай от меня. Чимин тут же отвёл взгляд и презрительно скривился. Однако Чонгук уже решил, что будет бороться. Последний месяц показал ему, и преостро, что всё не просто так случилось в его грёбаной жизни. И просто уже ничего не будет, выйти из воды сухим не получится, как бы события ни развивались дальше. С таким огромным грузом на душе ему не выжить. Он будет пытаться забыть обо всём и так и не сумеет этого сделать, хотя всегда было легко и с песней. И будет несчастен. Как выяснилось, быть несчастным — отвратительно и вовсе не для него, не для Чон Чонгука. Он хотел быть счастливым. И за любую возможность достичь этого он ухватится зубами и когтями и мир перевернёт, чтобы не остаться в той тьме, из которой ему высветил вот этот мягкий лучик света. Вот этот самый, что сейчас так старательно делает вид, что ему неприятен альфа, что он, Пак Чимин, совершенно в нём не нуждается. Чем задел Чонгука этот омега? Почему даже этот, полный неприязни, злой взгляд чудных полумесяцев кажется ему таким очаровательным? Почему ему так стыдно — и так сладко быть здесь, рядом с ним? Он не мог пока понять, вернее, не мог смириться с осознанием того, чего хочет от Чимина, но точно знал: если тот уедет в свой долбаный Пусан, он, Чонгук, потеряет саму возможность добиться его прощения. И почему это приводило его в такой ужас, почему без Чимина в своей жизни он будет не жить, а именно выживать, он не имел представления. Но в глазах Чимина был холод. Правда, в этом холоде мелькала острая боль, а ещё... Чимин очень хотел, но не мог скрыть того, как страстно желанен для него сейчас аромат Чонгука. Его тонкие ноздри так и трепетали, а губы досадливо поджимались: он понимал, что Чонгук видит это, чувствует это. — Не уезжай, пожалуйста, — настойчиво повторил Чонгук. — Прости меня. Дай мне один, только один шанс. — Нет, — помотал головой Чимин, — больше я не сделаю такой ошибки. Люди не меняются. И ты не изменишься ради меня. — Если не ради тебя, то... — Чонгук опустил глаза, и Чимин тут же инстинктивно накрыл ладонью свой живот. Совсем ещё не видный под широкими пижамными штанами. Чонгук вздохнул и прикрыл глаза, выпуская феромоны. Да, он будет играть нечестно. Потому что для него это не игра. — Не... смей... нет... — рвано выговорил Чимин, голос его был хриплым и высоким, грудь заходила в смятом дыхании, а глаза невольно прикрывались. — Не надо... нет... — Я не стану, — тихо сказал Чонгук и, не выдержав, опустился перед сидящим на постели Чимином на пол и обнял его колени. — Не уезжай, Чимин. Пожалуйста. Омега застыл, его пальцы стиснули покрывало на смятой постели, а ноги напряглись. И однако Чонгук отлично понимал: беременный, ослабленный собственными гормонами, с телом, которое требует альфу (Чонгук неплохо учился в школе и неплохо помнил кое-что из курса анатомии) Чимин был слишком лёгким противником. — Не убегай от меня, — прошептал Чонгук, начиная осторожно поглаживать колено омеги, — я больше ни за что не обижу, я не хочу тревожить тебя... — Ты прямо сейчас меня травишь, — сквозь зубы процедил Чимин, который явно отчаянно сопротивлялся его аромату. — Ты злишься, я всего лишь хочу, чтобы у тебя хватило сил меня выслушать, а потом разумно отнестись к моему предложению. — Вот как, — скривил губы Чимин, — тогда отойди от меня и перестань меня лапать. Опять силой, да, альфа? Опять хочешь сделать меня своей игрушкой? Чонгук тяжело вздохнул и отполз к стоявшей напротив постели, видимо, Тэхёновой. Он сел поудобнее и уставился на Чимина. Лицо того было не таким бледным, каким обычно видел его Чонгук в универе в последнее время, щёки мягко розовели, хотя и были по-прежнему слишком худыми, а губы тепло алели и чуть дрожали. В глазах Чимина были слёзы, но он точно не собирался их показывать альфе. Так что, зло шмыгнув носом, быстро стёр одну предательницу, выкатившуюся из уголка глаза, и ответил Чонгуку сердитым взглядом. — Даже тогда, — начал Чонгук, — ты не был моей игрушкой. Я игрушкой поганого беты — был. Потому что он добился своего. — Чонгук не собирался рассказывать правду на этот счёт, хотя и не был уверен, что Кадже не рассказал всё сам. — Чими, ещё раз скажу: я не хотел тебя... таким. — Он выдержал затяжелевший взгляд Чимина который стиснул зубы, чуть скрипнув ими. — Я мечтал совсем о другом. И не понимаю, о чём думал, когда потребовал тебя у него. Тогда показалось — удачный случай. Но только показалось. — Зачем ты мне всё это говоришь? — зло прервал его Чимин. — Только для тебя это приятные воспоминания! А у меня их нет! — Ты не слышишь меня, — покачал головой Чонгук. — Ну, ладно. Тогда о том, что ты должен выслушать. — Он потёр лицо руками и встряхнулся, сосредотачиваясь и старательно отводя глаза от невероятно привлекательных, блещущих гневом глаз омеги. — Мне рассказали о твоей беременности, и я сделал правильный вывод, что ребёнок мой. Он умолк, не глядя на Чимина, но с замиранием сердца давая ему возможность опровергнуть это. И если бы Чимин попробовал возразить, Чонгук бы не знал, что делать. Он и сейчас-то не был уверен, что знает, а уже если бы выяснилось, что... Нет, нет. От самой этой мысли его передёрнуло и из горла коротко вырвался мучительный рык. Однако омега молчал, и Чонгук не без облегчения кивнул сам себе. — Мой. Я ни за что не откажусь от него. — Он прямо взглянул в глаза Чимину и с удовольствием увидел, как что-то треснуло в них и пошло изумлённой рябью. Так, по крайней мере, ему показалось. — Не откажусь, — упрямо повторил он, — потому что никогда не прощу себе этого, несмотря ни на что. Я знаю, что ты не хочешь избавляться от него. Я рад, что ты так решил и уважаю тебя ещё больше из-за этого. Чимин громко и вызывающе хмыкнул, но Чонгук лишь нахмурился: — Слушай внимательно, пожалуйста, я не собираюсь тебе врать, всё, что говорю, — говорю серьёзно. — Твоё уважение — поистине волшебный предмет, — саркастически ответил Чимин, явно нарочно, чтобы его позлить. Чонгук нетерпеливо выдохнул, но сдержался. Омега был зол и имел на это право. И не верить Чонгуку тоже. Да, сука, чего скрывать: Чонгук и сам бы себе не поверил в такой ситуации. — Оно есть, — сказал он, — и я хочу тебе это доказать. Если, выслушав меня, ты решишь бросить всё и уехать — что же... Ты отомстишь мне и будешь, наверно, прав. В отношении себя. Да и в отношении меня, может, тоже. Но не в отношении ре... — Он сглотнул подкатившую горечь, но смог продолжить: — ...ребёнка. Потому что я прямо тебе говорю, что нужен тебе, и ты, отличник грёбаный, тоже это знаешь. Тебе нужен альфа. Ему нужен... — Он снова почувствовал до дурноты противный комок в горле, но с силой сжал пальцы и произнёс это: — ...отец. Ему нужен я. И я хочу быть рядом. И пусть это неожиданно для нас обоих, я хочу, чтобы мы были рядом в этот... в это вр... — Чонгук выдохнул, потому что Чимин, у которого глаза сейчас были огромными и полными недоверчивой растерянности, выпустил невольно защитные феромоны, так что у альфы запершило в горле. — Не бойся меня, — тихо сказал Чонгук, быстро опуская глаза, — не бойся, Чими. Я виноват перед тобой и лучше сдохну, чем причиню тебе снова вр... боль. — Чего ты хочешь от меня, — едва слышно пролепетал Чимин, которого явно накрывало паникой. — Чего тебе от меня надо, чёртов альфа?! — Тише... Тише, мой хороший... — Чонгук снова прикрыл глаза и отпустил себя. Горьковатый аромат шоколада с мягкой дымной струёй прошёлся волной по комнате и обхватил острый до горечи аромат жасмина, закачал его и поглотил, заставил растаять, принять в себя терпкие альфьи ноты. — Чонгук... Хватит... — услышал он неожиданно томный, глуховатый голос Чимина и понял, что слегка перестарался. Он сделал над собой усилие и поднялся, а потом настежь распахнул форточку, в которую ворвался холодный зимний ветер, тут же разметавший борющиеся друг с другом ароматы альфы и омеги. Чимин дышал глубоко и жадно, и Чонгук, тяжело опершись на стол, переждал, пока не очистится более-менее воздух, и снова сел на своё место на полу. А потом снова прямо посмотрел на Чимина, обиженно поджимающего губы и недоверчиво щурящего на него свои невозможные глаза. — Я хочу, чтобы ты переехал ко мне, — с места в карьер кинулся Чонгук, понимая, что болтовня затянулась, — не перебивай! — Чимин захлопал глазами, но закрыл рот. — У меня огромная квартира, в ней две гостевые спальни. Одна из них твоя. Как минимум — до родов. А там посмотрим. Я хочу быть рядом. В шаговой доступности от тебя и твоей потребности в моём аромате. — В шаговой доступности от моей текущей из-за беременности... — Чимин прервал свой отчаянный вскрик и покраснел. — Если ты захочешь, — твёрдо выговорил Чонгук, — то и это тоже. — Он старательно не отводил упрямого взгляда от сверлящего его глазами разозлённого омеги. "Ты сделаешь так, как я хочу, — твердил он про себя. — Ты всё равно будешь моим! Потому что я не могу больше без тебя". — Зачем тебе это? — опуская голову, устало спросил, наконец, Чимин. — Не проще ли было отпустить меня в Пусан и забыть? Как страшный сон? Моё состояние — не на день, не на месяц. А потом появится ребёнок. Зачем он тебе в твоей-то шикарной жизни? Непонятно от кого, да ещё и так зачатый... — Он мучительно выдохнул и снова судорожно провёл ладонями по щекам. — Если тебя так уж мучает совесть, то найди себе какого-нибудь милого чистого омегу и сделай его счастливым. Я не смогу тебя простить. И забыть не смогу... — Что забыть? — тихо спросил Чонгук, у которого от этих — таких справедливых и таких до боли неправильных — слов омеги всё внутри перевернулось. — Я не предавал тебя. Я поступил жестоко, начав это, — это правда. Ты мне нравился до безумия — это тоже правда. — Чимин вскинул на него полный горечи взгляд, но Чонгук не дал ему ничего сказать. — Почему мне это надо? Не буду врать: я боюсь, что потеряю эту возможность быть рядом с тобой. Ни один омега никогда в жизни не трогал меня так, как ты. Я не буду врать о любви, моя любовь тебе не нужна сейчас. Но моя забота и моя помощь — нужны же? Да, наверно, никто сейчас тебе не дорог так, как твой папа, и он, конечно, сможет позаботиться о тебе, но я предлагаю себя не только как помощника! Голос его обретал уверенность, а в голове постепенно прояснялось, и он поражался сам тому, как всё вставало у него на свои места. — Ты встречался с бетой и забеременел, так что я понимаю, почему ты хочешь уехать отсюда, где любой сможет назвать тебя шлюхой. — Губы Чимина дрогнули, и он низко опустил голову, стискивая на бедре штаны. — Тебе больно, Чими, — мягко и чуть тише сказал Чонгук, осторожно двигаясь к омеге. — И это несправедливо, правда несправедливо! Я хочу разделить эту ответственность с тобой. И это тоже просто — правда. Можешь считать, что я хочу впервые в жизни поступить не рационально, а правильно. Я не могу до конца объяснить тебе, что со мной происходит, но мне на самом деле хер... мхм... мне плохо без тебя. — Почему? — шепнул Чимин. По его щекам текли слёзы, они смочили ему губы, и те не слушались его. — Почему плохо, Чон Чонгук? Ты меня едва знаешь, я никто для тебя, я... — Ты любишь моти с вишнёвой начинкой и мечтаешь о рыжем коте, — так же шёпотом ответил Чонгук, и Чимин распахнул свои мокрые глаза ему навстречу. — Ты любишь корейскую поэзию эпохи Чосон и терпеть не можешь экономику. Когда ты выступаешь, у тебя дрожит голос, когда ты начинаешь говорить о цифрах, наверно, у тебя проблемы с тем, чтобы их запомнить. — Он с каким-то извращённым наслаждением наблюдал, как медленно приоткрываются от изумления алые губы омеги. — Ты любишь трогать свои волосы, поправляешь их, но не из-за кокетства, они у тебя лёгкие и мягкие, так что легко могут растрепаться. А ещё ты безумно стесняешься своих ног, поэтому носишь широкие штаны, и вот это зря... Он запнулся, но так как Чимин продолжал смотреть на него и молчать, поражённый его словами, он скользнул к омеге, снова осторожно обнял его ноги и поднял голову. Ему на лицо упало несколько капель, и одна попала на губы. Ничего горше и слаще её Чонгук никогда не пробовал. — А ещё ты носишь моего ребёнка, который будет пахнуть яблоком и немного — жасмином, — тихо закончил Чонгук. — Ребёнок, — растерянно отозвался Чимин. — Это... Это мой ребёнок... — Пусть твой, — согласно кивнул Чонгук, мягко поглаживая беззащитно круглеющее под мягкой тканью колено. — Но я хочу, чтобы ты через время смело назвал его нашим ребёнком. Я на многое готов, чтобы ты был рядом. Я назову тебя своим перед всеми, все будут знать, что ты и этот ребёнок — мои. И твоему папе не придётся отвечать на вопросы соседей... Он умолк и склонил голову, давая возможность омеге додумать мысль самому. — Он не откажется всё равно, — всхлипнув, помотал головой Чимин. — Он у меня... самый лучший. — Но если у тебя будет альфа, то разве не будет ему легче? И тебе? Твоё тело будет звать меня, оно будет нуждаться во мне всё сильнее, наш сын будет умолять тебя вдохнуть мой запах... — Ты манипулируешь... — Чимин судорожно вздохнул. — Я манипулирую, — покорно кивнул Чонгук, — но я в отчаянии. Я не могу победить тебя, хотя в моей голове всё чётко и по фактам. Ты мне нужен. Потому что без тебя мне херово. Мм... Прости. Но и я тебе нужен. Не надо назло мне страдать. Мне будет плохо, но разве оно того стоит? — Всё, что ты говоришь... Это странно прямолинейно, — обиженно произнёс Чимин. — И отпусти мои ноги! — Хочешь встать и гордо уйти? — вздохнул Чонгук. — Только ведь напрасно. Я догоню. И пока мы не договоримся, не отстану. — Ты и сам не понимаешь, что предлагаешь, — уже не так решительно покачал головой Чимин. — Ты узнал о моей беременности час назад и думаешь, что всё уже решил для себя, но это ерунда, ты, скорее всего, даже пока не понял, о чём меня просишь! И пожалеешь! Ты пожалеешь и возненавидишь меня... — Никогда, — в свою очередь покачал головой Чонгук. — Я, может, и не понимаю до конца, но того облегчения, которое я испытал, когда понял, что у меня есть рычаг давления на тебя, чтобы ты хотя бы выслушал меня, я никогда не забуду. — Чимин возмущённо зашипел, а Чонгук усмехнулся. — Но это ведь правда. Мне сейчас так плохо — и так хорошо, как не было вот уже несколько месяцев. Потому что у меня внезапно появилась надежда. — На что это? — Прозвучало недоверчиво и сердито, но глаза Чимина блестели от любопытства. — Что я нашёл то, что мне нужно, — отозвался Чонгук и осторожно провёл пальцами по его мокрым ещё щекам. — Ты похудел... А мне так нравились твои щёчки... Чимин, замерший было под его пальцами, дёрнулся и свирепо нахмурился: — А мне-то что! — Ничего, — усмехнулся Чонгук. — Но я знаю, как их вернуть. — Бровь Чимина недоверчиво изогнулась, но альфу это не смутило. — Я неплохо готовлю. И у меня на самом деле шикарная кухня. Что любишь: курицу или свинину? — Я не собираюсь к тебе переезжать! — возмутился Чимин. — Ещё чего! Я уже один раз сделал эту ошибку, поторопился — и отдал себя во власть... — Он умолк, но они оба поняли, так что к чему было продолжать? Чонгук тяжело вздохнул. Да. Омега был крепким орешком. И это манило и притягивало властно и сладко. — Хорошо, — сосредоточенно глядя в лицо Чимину, сказал альфа. — Тогда как насчёт того, чтобы начать встречаться? По-настоящему? И вполне официально? — Терпеть не могу обниматься и целоваться на людях, — насмешливо фыркнул Чимин, — и если ты об этом... — Обещаю не целовать... пока что, — прищурился Чонгук. Разговор перешёл на рельсы торговли, наконец-то знакомые ему. — И трогать тебя откровенно тоже не стану, это ни к чему. — На возмущённое шипение Чимина он поиграл бровями. — Но обниматься — извини. Я и так еле удерживаюсь сейчас от того, чтобы не сделать... так... И он осторожно повёл омеге по ноге и погладил его животик. Поверх толстовки, ничего такого, но Чимин всё равно недовольно дёрнулся и попробовал оттолкнуть его, однако Чонгук был готов и удержал парня в своих руках. — Это же инстинкт, — укоризненно покачал головой он. — Будь милосерден. — И он снова и снова гладил живот омеги, а вторая рука начала мягко и осторожно, словно пробуя, оглаживать его бедро. Чимин поджал губы, опустил взгляд и сказал, неуверенно и негромко: — Там ещё ничего нельзя... почувствовать. — И невольно под лёгким напором Чонгука откинулся на вытянутых руках назад, подставляя альфе свой торс. И Чонгук, осадив внутри дикое ликование, осторожно раздвинул ноги омеги и встал между ними на колени, а потом просто обнял Чимина за талию и опустил лицо к его животу, пытаясь на самом деле расчувствовать.... Лёгкий и приятный яблочный аромат едва ощущался, он был закутан, словно в пеленку, в жасминную волну, но было в нём и что-то молочное, и что-то... О, да... Что-то отдалённо напоминающее шоколадную ноту. "Мой, — подумал Чонгук и невольно крепче обнял недовольно заворчавшего омегу. — Мой! Вот зачем это всё. За этим. Чтобы вот так быть — рядом. Этот не предаст. Этот не станет унижаться ради выгоды... Этот может засветить по морде, но он мне сдастся, обязательно сдастся! Пока пусть... Но когда ты окажешься в моём доме... Станешь моим, не слезу, пока не признаешь меня!" — Я не поеду никуда, — тихо сказал Чимин, и Чонгук прикрыл глаза, ощущая в своих волосах его маленькие пальцы. — Папе на самом деле будет трудно, если все будут думать... — Он рвано вздохнул, и Чонгук потёрся о его живот лицом, с наслаждением чувствуя, как слегка засвежел и посластнел аромат омеги. — Я останусь здесь, с Тэхёном. Чонгук недовольно зарычал, но Чимин сжал его волосы сильнее и хихикнул. — Я останусь, но если ты придёшь ещё раз... Дверь тебе открою уже я. Сам открою. — И дашь погладить живот, — пробормотал Чонгук, чувствуя мурашки по плечам от того, как ласково и умело перебирал его волосы Чимин. — Только если ты угадаешь, что я люблю — курицу или свинину, — насмешливо отбил Чимин. — Курицу, — уверенно сказал Чонгук. — Это нечестно, — обиженно отозвался, чуть помедлив, Чимин, — тебе кто-то подсказал. — Я видел, как ты облизывался на куриный бутерброд Ян Чонина, когда вы болтали как-то с ним, а эта жадина тебе и не попробовал его предложить. — Ты и подсматривал за мной, и подслушивал, — возмущённо сказал Чимин и из вредности сжал пальцы и потянул, заставляя Чонгука оторвать лицо от своего живота. — Ты сталкер? — Я никогда в жизни не думал, что захочу так много знать о ком-то, — хмыкнув, ответил Чонгук. Он попробовал снова вернуться на Чиминов живот, но омега не пустил, продолжая требовательно заглядывать ему в лицо. — Что? Я всегда был эгоистом, и мне это нравится. Ни от кого я этого не скрывал. Тебе меня не понять. Ты же чёртово солнышко факультета, Пак Чимин. На губах Чимина засветилась довольная улыбка, щёчки его зарумянились, а потом он осторожно провёл ладонью Чонгуку по лбу, по щеке и мягко огладил нос и губы альфы. — Каждый из нас — эгоист, — вдруг тихо сказал он. — В каждом есть тёмная сторона. И светлая тоже. Знаешь индейскую притчу о волках? Чонгук помотал головой, с интересом глядя на Чимина и боясь спугнуть его: тот, задумавшись, продолжал гладить ему лицо, и это было до чёрта приятно. — Внутри каждого человека идёт борьба света и тьмы, — начал Чимин, задумчиво поглаживая Чонгука по щеке. — И она похожа на борьбу двух волков — чёрного и белого. Чёрный волк — это зло. Эгоизм, жестокость, ревность, ложь. Белый волк — это добро. Всё, что мы не утратили в жизни из дарованного богом, наша любовь, наши надежды, верность правде и тепло сердца — всё это. И борьба эта идёт постоянно, это борьба за нашу душу. Он умолк и внимательно посмотрел на Чонгука. А тот, убаюканный его мягким светлым голосом, заворожённо смотрел на него в ответ и не мог оторвать взгляда. Но когда молчание затянулось, он, словно очнувшись, нахмурился и спросил: — И всё? Странная притча. Просто борьба? И почему же одни люди добрые, а другие — злые? Почему у одних побеждает один волк, а у других — другой? Чимин усмехнулся и вздохнул. — Угадай, Гуки, — тихо сказал он. — Подумай, от чего зависит, кто победит в твоей душе? Почему ты пошёл на то, чтобы так... со мной поступить? — Голос его чуть дрогнул, но он даже не нахмурился, тогда как у Чонгука снова всё испуганно дёрнулось внутри. — А теперь сидишь передо мной на коленях и смотришь — вот так? И обещаешь быть рядом, не обижать? Как мне узнать, кто победит в тебе? Чонгук обнял его и снова притянул к себе, утыкаясь лицом в его живот. — Я всё сделаю, чтобы ты мне поверил, — глухо ответил он. — Я не отпущу тебя больше. Я докажу тебе, что знаю тебя, что смогу позаботиться о тебе. Однажды ты поймёшь, что я, может, и одержим этим самым чёрным волком, но когда ты рядом, когда ты смотришь на меня, я чувствую в себе другого... этого... белого. Я буду стараться. Я не упущу тебя. Потому что ты даришь мне силы, Чимин. Силы бороться на стороне моего белого волка. — Мне кажется, ты сам ответил на свой вопрос, — тихо сказал Чимин и вдруг прижался к Чонгуку в ответ, обнимая его за голову. — Мне так хочется тебе верить, Гуки. Поэтому прошу... Корми почаще своего белого волка. Как я уже говорил, ты выглядишь так, что безумно хочется, чтобы именно он одержал внутри тебя победу. Он что-то ещё говорил ему, этот странный, прекрасный, слабый и такой сильный омега, а Чонгук слушал и слушал его, но... слышал лишь стук его сердца. И осознавал, что хочет завоевать это сердце, чтобы рядом с ним оно стучало спокойно и радостно, а ещё... чтобы рядом с ним однажды услышать ещё один стук. Ради этого... О, ради этого он был готов отдать всё, что у него есть, этому самому белому волку внутри себя. Лишь бы он победил, раз только он сможет подарить Чонгуку этого чудного, волшебного, самого лучшего на свете омегу.
