Il mio angelo nero

Впервые Алессандро встретил его в день собственного бракосочетания - палящее солнце Италии светило сквозь витражные, красочные, высоченные церковные окна, играясь бликами на надменных ликах святых, взиравших на пару, шествующую к алтарю. Заунывный, выводящий из себя богослужительный напев действовал на нервы, раздражение крепко-накрепко ещё около часа назад засело где-то в груди, ворочаясь растормошенным змеиным клубком, шипящим и капающим ядом, сплетающимся в тугие узлы, мешающие банально вздохнуть - ему никогда не нравилось находится в божьих пристанищах. Стены и потолки, расписанные библейскими сюжетами, будто плавились, сливались в отвратительную мешанину, стекая вниз, на пол, заливая его выдумкой, приправленной отчаянной надеждой и смердящей миазмой. Алессандро практически мог уловить эти мимолетнве видения - несчастные души, склонившиеся в немых молитвах, чьи силуэты, пошатываясь, потоком вваливались в храм в поисках всего на свете: всевышнего прощения, душевного успокоения, господних советов и помощи... Из мыслей вывело робкое прикосновение к плечу, да тихий, дрожащий голосок, шепчущий что-то под ухо на итальянском. Его невеста была прекрасна, с этим не стал бы спорить даже он, с юношества приученный к различного рода женскому вниманию - тонкая, податливая, напоминающая скрипку фигурка; Длинная, лебединая шея, сейчас особенно завлекающая - волосы заплетены в замудрённую причёску, открывая вид не только на шею, но и на привлекающие внимания впадинки ключиц, соблазнительный изгиб плеч и кусочек открытой спины с парой выступающих позвонков. Бенедетти любил красивых женщин, то, как они ластились, словно кошки, прогибаясь до хруста, царапая спину заостренными коготками, глядя из-под пышных ресниц чуть щурясь, с хитрецой - он позволял им это. Позволял строить из себя хищниц, кокетливо прикусывающих пышную нижнюю губу, с намёком покачиваясь, изгибаясь, завлекая, притягивая взгляд. В конце концов, даже если кто-либо заигрывался, забываясь в удовольствии иметь подобную власть над рыжим мафиози, Консильери с поражающей лёгкостью давил их, с удовлетворением вслушиваясь в треск костей и кровавое хлюпанье - женщины рассыпались в его руках, словно дорогущий, хрупкий китайский фарфор. Выпутываясь из собственных мысленных чертогов, Алессандро приподнял уголки губ, элегантно подавая руку заметно струхнувшей невесте. Да, несомненно, он любил женщин, любил играть с ними, любил проводить время в приятной компании. Очевидно, Виттории его игрища надоели. "Замечательная и выгодная партия, Mio fratello*, восхитительна, словно звезда, упавшая прямиком с небес", - отчётливо раздавался в голове насмешливый сестринский голос, пока Сандро оглядывал трясущуюся от прикосновения бедняжку в белом, боящуюся лишний раз даже взглянуть на него. От неё несло страхом, страхом и обреченностью, безнадегой и ужасом. Молодой человек слащаво растянул уста в волчьей, зубастой улыбке, притягивая девчушку ближе к себе, упиваясь её страданиями. Ни один наряд, ни один макияж, ни одна маска на земле не скроет залёгшие под глазами тёмные круги, блестящие на кончиках ресниц слёзки, предвестников рыданий, задушенных где-то в груди ещё в зародыше. Ей нельзя подводить семью, отдавшую её в брак на растерзание, противопоказано являть слабость, запрещено как-либо выдавать свое несогласие. Она ничего здесь не решает. Кто в здравом уме выдаст собственную дочку за него? За него, "diavolo rosso"*, за конченого психопата и закоренелого садиста, любителя мук и страданий до мозга костей? За него, глубочайшего ценителя умопомрачительных музыкальных композиций, состоящих из криков, визгов, выстрелов, звуков рассекаемой плоти? За него, главного фаната искусства, представляющего собой буйство кроваво-алых красок, картины закатанных глаз и откушенных языков, пейзажей разрухи и смуты? Ну, может быть, чересчур алчный папашка, позарившийся на власть, что придёт с замужеством дочери на одной из важнейших фигур местного мафиозного мира. Весело хмыкнув собственным мыслям, Алессандро делает первый шаг навстречу алтарю, практически волоком таща за собой паникующую, готовую разрыдаться прямо здесь и сейчас невесту, трогательно прижимающую свободную лапку близко к груди, призывая саму себя успокоиться. Толпа гостей, рассаженная на церковных скамьях смотрит равнодушно, глядя словно сквозь мутное стеклище, совершенно не замечая ничего... Не желая замечать. Звучно отцокивая, пара все приближалась, и Консильери казалось, словно он может слышать бьющееся в чужой грудной клетке маленькое птичье сердечко, вот-вот готовое вылететь наружу. Он с радостью поймает его и запихнет обратно в случае чего. Вита не любила оплошностей и промахов. Алессандро отпускает руку, нежно, любовно шепчет на ушко, – Не волнуйся, amore mio*, – и, казалось бы, невесте должно стать легче после потери физического контакта. Все ровно наоборот - потеряв опору, осознавая приближающийся момент венчания, девушка заходится в судорожных вздохах от мужских слов, корчась, закусывая губу до кровавых капель, однако послушно встаёт по левую сторону от алтаря. Алессандро на самом деле плевать. Плевать на гостей, плевать на малолетнюю истеричку, радующую глаз внутренними терзаниями, плевать на свадьбу, плевать на самого бога. Его не интересуют раздающиеся позади гулкие шаги священника, в груди вновь разжигается пламя непонятных, истощающих чувств. Нервы оголялись, маски спадали одна за другой, крошась, падая на чистый, до блеска отдраянный пол. На коже даже сквозь одежду чувствовались, чесались, кусались взгляды.. Нечеловеческие. Безразличные. Святые. Галстук-бабочка стягивал шею, словно верёвка, почти что виселица, и невообразимой силой воли рыжий сдержал порыв сорвать ту, не желая позориться. В поле зрения попадают мужские туфли. Сандро вскидывает голову, вперяя лисий, кровожадный взгляд в человека. Не человека, Ангела. Ангела сломленного, грязного, чумазого, измазанного в золе. Ангела чернокрылого, походящего скорее на ворону, предвестника смерти, а не божьего посланника. Ангела уставшего, удивительно печального, глядящего аккуратно, но взгляд его от того не менее хлесткий, жёсткий, повидавший, всезнающий. Взгляды с икон оставляли впечатление царапающих кожный покров злобных летучих мышей, отвратительных и диких в своём ненасытстве, присасывающихся и с удовольствием упивающиеся гнилыми грехами. Под присмотром Ангела Бенедетти чувствовал себя... Голым. Словно крылатый мог видеть всю его подноготную - этими прекрасными, сильными руками тот разворотил его грудь, разломал клетку рёбер и пробрался глубоко-глубоко внутрь, пачкая руки в его чернильной, зловонной крови, испорченном нутре, вынуждая демонов и чертей с рёвом и писком выползать из препарированной, ныне бессмысленной туши, безвольно упавшей грудой мёртвого мяса на пол. Консильери мало что осознавал с того момента, всё его внимание было приковано к нему. Церемония прошла будто бы мимо. Прошла на цыпочках, боясь привлечь внимание, прошла бесшумно, словно мышка. Сандро не сводил взгляд во время чтения бессмысленных "и в горе, и в радости", практически не моргал, надевая кольцо на женский пальчик... Остервенело хватая ту самую лебединую шею, обворачиваясь вокруг миниатюрной фигуры на манер цепей, сдавливая, душа, преступник вцепился в женские губы, словно пытаясь пожрать ту, заглотить целиком, не оставляя ничего, все ещё с безумным упорством разглядывая мужчину, - Ангела, - напротив, с лёгкостью ловя чужой взгляд своим, ядовито-зелёным, токсичным, плавясь под вниманием богослужителя, словно под самыми действенными наркотиками, с искренним, сумасшедшим восторгом ощущая, как волны дофамина бьют в голову. Со звучным "чмок" он отрывается от побелевшей невесты, под свист и хлопки деловито поправляет жилет, в который вцепилась девушка в попытке устоять, и все это при длительном, зрительно контакте, не отводя глаз ни на миг от священных очей. В тот день он встретил его и присвоил себе. ––––––––––––––––– 1* - брат мой 2* - рыжий дьявол 3* - любовь моя