Её крест

      Боль — это струна души. Жизнь натягивает ее все крепче, туже, и, когда ощущаешь бессилие, она резко обрывает тонкую нить, попутно замораживая чувства. Ему казалось спасительной данная формула, да что там, даже целебной. Но ее смерть заставила усомниться в состоятельности уклада жизни сильнейшего воина человечества. Почему? Знать бы…       Снова здесь: сидит на шаткой лавке подле намоленного креста. Богом забытое место, которое он не в силах стереть из памяти (хотя в стирке слыл еще тем мастером). Леви не намерен никого забывать. Память — это его фортель. Воин так жил, а значит, привык. Это ведь помогает, не так ли?       И вот он вновь держит эти никчемные письма, вновь читает их вслух, вновь пытается восстановить дыхание. Это «вновь» его беспокоит, но вместе с тем и укрощает, ведь доказывает, что тот еще остро чувствует жизнь.       Леви любит писать. Нет, не дотошную отчетную ересь. Просто ему приятно проводить пером по желтой, слегка помятой бумаге (предварительно вдохнув древесный аромат). Почерк искусно отточен: соответствовал каллиграфическим нормам, хоть какая-то польза от бесконечной волокиты. Письменная речь предполагает отсутствие обратной связи: никто не осудит (кроме тебя), никто не поперечит (кроме тебя). Капитан никогда бы не подумал, что в тот день , едва начав писать, он истолкует терзания своей души: все началось с потребного доклада о смерти его элиты, а кончилось на отдельном, смятом от его грехов, листе. Странно, но гибель сердечной разведчицы послужила тому болезненной причиной, она породила нужду в покаянии.       Воин пришел к ней ровно через месяц, не нарушая личной традиции (хотя, куда к ней? ее же нет, к пустой могиле? ладно, к ее деревянному прислужнику). Крест Петры был завален до перекладины землей: дождливая неделя выдалась на славу. Выпросив у местного блюстителя лопату, Леви удалось избавиться от излишков, спуская и придавливая сырую землю к основанию темного бруска. Был летний вечер, пахло дождем. «Его глаза цвета грозового неба!» — смотря ввысь, он услышал эхо. Родной, мелодичный голос былого: ей стоило бы затворять дверь в насыщенной девичьим воркованием комнате, ведь вольный свидетель зачастую проходил рядом.        Погост был пуст, не считая старика, лежавшего с бутылью в руках близ одной могилы. Леви украдкой взглянул и, щурясь, подметил, что этот болезный невыносимо точно отражал все его нутро. Осторожно усаживаясь на холодную скамью, Аккерман снял рабочие перчатки и тщательно вытер руки хлопчатой тканью, а после, дрожащими от нетерпения пальцами, раскрыл помятый лист, глубоко вдохнул и, по обыкновению, начал читать…нет, изливать. Хриплый голос, наконец, изрек ноты усталости и тупой боли. Ему это нужно, очень нужно:       «Как знал, что сегодня будет пасмурно. Ты любила летнюю серость, не пойму, как? Ведь образ был подобен солнцу…я твержу тебе, мертвой, об этом в каждом письме, почему? Наверное, потому что не говорил этого тебе, живой. Да даже мертвой не смог сказать, а сейчас сижу и молвлю в пустоту!» — последнюю фразу, сам того не ожидая, он раздраженно зарычал.       «Мои визиты к твоему кресту необъяснимы, по чести сказать, необъяснимо эгоистичны: праздное самобичевание заменилось плодотворным», — горькая усмешка овладела его бедной мимикой.       «Петра, я…я ведь начал ВЕРИТЬ. Верить, что Ты рядом, верить, что Ты слышишь, верить, что все это не напрасно… что я живу не напрасно. Иронично, но только здесь, с тобой и в окружении мертвых, я признаю все свои… чувства», — конечное слово он произнес лишь со второй попытки, прогресс, не иначе.       «В каждом письме признаю, что «сильнейшим» был только за стенами. Внутри — я СЛАБЕЙШИЙ, Петра. Когда Ты была рядом, я четно слабел…» — голос осип, странно, он ведь не кричал.       «Молчал, ведь думал…думал, что неправильно, недопустимо и рано. Рано, Петра, было очень рано. Выходные неожиданно становились стимулом: я мог видеть тебя в желтом платье, но даже тогда напоминал себе, что рано. Вдыхать твой аромат — рано, касаться шелковых прядей — рано, губами ощущать твои увечья — рано…спускаться к трупу у сосны — рано…» — молчание длиною в пять минут казалось вечностью. Ему чудилось, если он не продолжит, то задохнется, утонет в этом монологе слабости.       «Рано в миг стало Поздно. Признаюсь, я надеялся. Начал надеяться, когда увидел тебя впервые танцующей с письмом в руках: лучи солнца бесцеремонно проникли в комнату и рьяно распластались по волосам, щекам, глазам. Заметив меня, Ты быстро отдала честь, даже не подозревая, что в этот момент только я должен исполнить сей нелепый жест, ведь лишь так мог поблагодарить тебя за то, что увенчалось пригубить надежду на светлые дни, на… Нас?» — подняв взгляд на серое небо, мужчина глубоко вдохнул, ему больно, но это обыденно. Властное чувство, которое служило доказательством существования живого.       «Человечество — дурман, шанс и мечта Эрвина. Каюсь, это слово не вызывало во мне стремления к атаке, не пробуждало влечения к победе: для меня человечество было заключено в глазах, ныне тлеющих в земле. Бесцельный воин хуже убийцы. Статус последнего — моя ранняя ипостась, от которой даже смерть не избавит!» — бумага сжалась в руках, от обиды, наверное.       «Твое присутствие защищало от рези в сердце, но на миг, ведь разум понимал, что все это отнюдь не вечно. Я устал, Петра. Иссяк до неимоверности. Ответственность за живых сменяется тяжким бременем за мертвых…» — злосчастная слеза пустилась вдоль бледной скулы и размазала следующее слово, которое он произнес с дикой отвратностью.        «Мне…страшно. Спустя несколько писем, я надумал сказать тебе об этом. Страх был всегда: за моих подземных сорванцов, за упертого Смита, за вольнодумную Ханджи, за раскаленный молодняк, за мой отряд…за тебя. Но даже это, желчное чувство, не помогло спасти и половины!» — сомкнув пальцы на переносице, он мысленно досчитал до десяти.       «Перед твоим крестом я становлюсь нагим. Привыкаю к такому состоянию, и боль находит утешение. Чертов эгоист: жалкие письма и этот крест покоят мои муки, а я не смог упокоить даже твое тело. Вина не возродит мертвеца — она разрежет все чрево живца. Так было и будет всегда, хоть какая-то плата за потери ценных душ…» — чем ближе капитан подходил к концу дрянной исповеди, тем дальше был от собственного разума, ведь именно здесь он находился в плену опасливых чувств.       «Прости меня, Петра. Прости, что молчал и был слеп сердцем…прости, что я вновь тут и пользуюсь ветхим крестом, надеясь на исцеление своих грязных ран. Ты ушла рано. Я пришел поздно…поздно предался манящей слабости…поздно сказал, что… люблю…» — тишина.       Звезды россыпью покрыли небеса, отгоняя прежнюю серость и указывая одинокому мужчине на окончание раскаяния. Не спеша встав, Леви копотливо сложил покоробленный лист и спрятал сантименты во внутреннем кармане пиджака. Когда вернется в кабинет, достанет из подстольного ящика каменный ларец, дабы поместить очередной накал на самое дно к остальной его «слабости» (так именовал все эти письма). Подойдя ближе к ее кресту, он коснулся края перекладины: жест, свидетельствовавший об удачном примирении души с болью. На месяц хватит: Леви вновь способен к натискам жизни. Взбираясь по холму, капитан остановился у самой церкви и медленно повернул голову, рассматривая территорию глухого погоста. Серые глаза искали ее место, зачем? Убедиться, что крест не шелохнется, погрязнув в земле? Смирно, как и его хозяйка когда-то, прождет месяц? Нелепость. Ветер приласкал смольные локоны, заставив мужчину продолжить путь. Подкинув сельским горюнам пару монет, Леви двинулся прочь.       Через месяц погост был разрушен: конечности аномальной дичи не пощадили и трупов, и пустых брусков.       Жаль, что наш капитан больше не сможет насытиться слабостью: ее креста нет.