***
За тонкими стёклами воет метель. Крупные хлопья снега неслышно ударяются друг о друга, закручиваются в плотные вихри и уносятся в густую ночь. Из-за их природного симбиоза не видно ни ближайших зданий, ни припаркованных у отеля автомобилей, будто там, за стенами этого плохого отеля — и почему из головы не уходят чужие фразы? — нет абсолютно ничего.
Ни прошлого, ни настоящего, ни будущего.
Едва тёплые пальцы обнимают початую банку пива. Аки делает глоток и неслышно ставит жестянку на стол. Отсветы фонарей ползут по его безнадёжно бледному лицу, красят болезненные тени в иссиня-чёрный, пока ультрамариновые глаза бездумно всматриваются в завесу непогоды.
Тишина — неполная, оттого и безумно странная — поглощает Хаякаву, рвёт напополам шелестом позёмки и дружным сопением по правую руку. Сквозь тонкие стены просачивается собачий холод, облизывает пятки, и просяще прижимается к коленкам.
Будто бы хочет, чтобы его приручили и растопили в человеческом тепле.
Аки, словно безвольная кукла, брошенная в кресло по приказу невидимого хозяина, не избегает таких неприятных контактов — скорее напротив, позволяет охватить всего себя, дать возможность забрать от него ещё немного, как в своё время забирал ненасытный демон Лисы.
Впрочем, тогда Хаякаве действительно нечего было дать взамен, за исключением своего тела. Сейчас всё немного иначе, пусть он и старается не задумываться.
Он просто твёрдо знает, что не позволит забрать кое-что другое.
Уставший взгляд падает на его
нежелательных попутчиков, беззаботно спящих на футоне. Пауэр ворочается, комкает одеяло, разваливается звёздочкой поверх него, придавливая Денджи своими ногами. Аки потупляет взгляд слегка хмурится.
Что он может дать этим двоим? Почему они вытерпели все эти бестолковые притирки, прицепились репейниками и даже увязались следом через всю страну?
В ультрамариновых радужках бликует что-то поразительно тёплое, режет по отринутому, оставленному далеко позади. Липкие лапы сквозняка немного тушуются, отступают к щиколоткам, но уже через мгновение лезут дальше, куда-то под халат, жмутся к груди, протыкают между рёбер.
Хаякаву корёжит, скручивает в тугой жгут, пережимает по побелевшим шрамам на руках. По стеклу шелестит. Вероятно, ветер ненадолго меняет направление. В груди тоже что-то ненадолго меняется, не оставляя и шанса на сопротивление.
Похоже на грандиозное воскрешение усопшего. Отчасти жаль, что сам усопший знает примерную дату смерти и не собирается отводить свой последний срок на все эти бессмысленные сантименты.
Там, где есть они, есть и надежда на будущее, которого по умолчанию не существует — вместо него у Хаякавы только память о погибших из-за него и ради него, уходящая во всеобъемлющую пустоту, аналогичную шуму в горных лесах Хоккайдо.
Обретать что-то новое после потери всего, что любил, совершенно не радостно.
Тупая, застарелая боль льётся по крепким мышцам и даёт в голову. Метель усиливается, сквозняк увереннее обвивает лодыжки. Аки дёргает головой, возвращая бесцветный взгляд туда, где ему положено находиться — вникуда, то есть.
Ладонь наощупь находит банку пива, во рту растекается горьковатый хмельной привкус, но сентиментальные мысли о Денджи и Пауэр не спешат растворяться в плотной мгле. Смешно признавать, что именно эти одичалые изверги стали теми, кого
не хочется назвать
близкими. В этом и заключается весь парадокс — прежде Хаякава ненавидел всё, связанное с порождениями ада. Но эти двое — исключение из написанных им правил.
Получается, и правила сами нужно переписывать.
Хаякава
не хочет.
Хаякава едва ли признается в том, что привязался к беспощадному хаосу, охватившему его квартиру в Токио благодаря их проделкам, едва ли назовёт хотя бы одну рациональную причину, побудившую его захотеть прожить на годик дольше, потому как аукциона невиданной щедрости из-за его тупого нытья уже не будет —
в этой жизни всегда всё складывается против.
Даже счётчик собственного слабого сердцебиения говорит об этом, неумолимо скручиваясь с пяти лет до двух.
Аки прикрывает веки в желании забыть. Просто не думать. Просто потеряться, вернуться к исходной, иначе будет очень…
— Что такое? Увлёкся видом из окна?
В груди что-то раздражающе сильно ухает. По креслу напротив шебуршит чужой халат. Голова Денджи еле осмысленно болтается на его мальчишеской шее.
Вот ведь несносный пацан, и чего проснулся?
Аки не менее несносно закатывает глаза на сонные отёки под чужими и демонстративно морщится:
— Ой, заткнись.
Денджи ёрзает, подминая ладони под свой зад, вихрастая макушка поворачивается в сторону окна.
— Ни хрена не видно из-за снега, — бормочет он, игнорируя наезд в свой адрес.
Сквозняк бьёт под дых, и там, где-то совсем рядышком —
буквально в пяти сантиметрах слева, — очень ощутимо сжимается. Это всё из-за пива — убеждает себя Аки, но ультрамариновые радужки врезаются в курносый профиль Денджи и снова бликуют тем, чем бликовать нельзя, ведь на задворках подсознания выстроены непробиваемые баррикады, а Хаякава, в свою очередь, слишком долго и тщательно лепил их из всего подручного, чтобы так запросто сломаться.
Ещё и причина для поломки безумно нелепая. Беспризорная, бесфамильная, невоспитанная и наглая, сидящая всего в полуметре напротив, смотрящая куда-то в непроглядную снежную бурю так, словно есть надежда на её благополучное завершение.
Может быть?..
Взгляд Хаякавы моментально выцветает, пальцы снова хватаются за банку —
не, не может быть, не может.
— Каждый год я приезжал на их могилу и вспоминал только плохое. Это было удручающе, — вырывается на опережение здравомыслящему молчанию.
Денджи дёргает своей дурной головой, нечёткая лохматая тень расходится по стареньким татами и замирает. Аки не видит своей, зато прекрасно видит, что на него глазеют точно в упор, будто Денджи — глупый желторотый птенец, ждущий доверительных ночных разговоров.
Идиот.
Кто именно идиот?
Даже с периферии заметно, как живо горят чужие глаза. Хаякава глотает горькое пиво, не обращая внимания на внезапную дрожь в пальцах. Хаякава, возможно, и вправду
не хочет поделиться хоть чем-нибудь большим, прежде чем счётчик его пульса обнулится и помекрнет.
— …Но на этот раз вы, паразиты, не дали мне уйти в себя, — в привычной резкой форме заключает он, хотя Денджи должен понимать, что на большее его собеседнику, привыкшему к холоду, рассчитывать в принципе не приходится.
Взлохмаченные светлые волосы слегка подпрыгивают — Денджи дёргает шеей и по-идиотски забавно выгибает брови.
— Всегда пожалуйста?.. — неопределенно тянет он, прежде чем отвернуться и кашлянуть в кулак.
Аки не отвечает, и в комнате повисает густое, практически осязамое молчание. Блёклые пятна фонарей покачиваются под натиском ветра, Пауэр по-прежнему мирно посапывает и копошится, Денджи задумчиво пялится на снегопад, но никуда не уходит. Его тонкие губы еле уловимо двигаются, сминая друг друга, будто хотят выплюнуть что-нибудь предельно-бессмысленное.
Аки приподнимает бровь.
Чего он хочет? Поделиться чем-то своим с заведомо обречённым?
В принципе, Хаякава не против выслушать парочку жалоб в ответ на свою откровенность, но для начала нужно вымолить опьянение у четырёх с половиной оборотов в жестянке, размазать себя до состояния героини сопливой мелодрамы, над судьбой которой недавно всхлипывала Пауэр, а затем забыться.
Сквозняк, по ошибке пущенный под рёбра, постепенно разбивается на комки тёплого воздуха и подступает к горлу.
Хаякава
не хочет списывать всё на тошноту, потому что больше не на что, стукает днищем банки о стол и укладывает ладони на колени.
Денджи косится на пиво, шмыгает носом и шумно выдыхает через рот.
— Простыл? — тут же подхватывает Аки.
— Хуй знает.
Тёмные брови наставительно сходятся к переносице.
— Не время болеть, нам ещё обратно на пароме ехать. Хочешь, за чаем схожу?
Денджи цокает языком и отмахивается растопыренными пальцами.
— Да в курсе я, чё ты блин тут это, отстань со своими чаями.
Хаякава погружает кулаки в складки халата и поджимает губы. В груди надрывно стучит.
Если этот непонятный диалог можно назвать временной толикой взаимоподдержки или взаимопонимания между ними, то он непременно назовёт его так. Просто потому, что ему, глядящему в сплошной белый шум оставленного позади Хоккайдо, хочется слегка надломиться. Всего разочек побыть эгоистом и притвориться, что всё будет в порядке.
Или хотя бы просто будет, чёрт возьми.
— Денджи?
Под ключицами жмётся и скулит, ногти скребутся по плотной ткани, словно собачий здесь вовсе не холод и даже не нарицательное прозвище того щуплого пацана, что резко вздрагивает от голоса Хаякавы и раскрывает свои сухие губы.
— Чего тебе? — спрашивает он.
Аки реально тошнит. Неизвестно, правда, от волнения или от себя самого.
— Тебе не холодно здесь? — совсем слабым шёпотом уточняет он, прежде чем набрать полную грудь воздуха и упереться руками в потрёпанную обивку кресла.
Судя по тому, насколько нервно пальцы теребят этот чёртов текстиль, сегодняшней ночью его визуальный вид испортится ещё больше.
Возможно, репутация Аки тоже испортится, но как же сейчас плевать.
— …С чего должно быть? — Денджи немного вытягивается в лице и недоумённо хлопает глазами, после чего горделиво вздёргивает подбородок к потолку: — Насморк это так, фигня. Я если что и не в такую погоду ночевал хер пойми где.
— В такую не ночевал. Ни один город на Хонсю не засыпает снегом так, как засыпает Хоккайдо, — подмечает Аки.
По-крайней мере, он так считает. Считает и тает в непонятном ему предвкушении, спровоцированном чужими глазами, замирающими на контурах его плеч.
— Не, мне не холодно. И это, я могу поспорить насчёт крепости своего… как его? О, иммунитета, — находится Денджи, задирая рукава халата. Острый локоть упирается в стол, юношеская ладонь вылетает вперёд, огоньки в сощуренных радужках дерзко сверкают. — Давай на желание, м?
Аки криво усмехается, глядя на собеседника исподлобья.
— Без проблем. Говори, что хочешь.
Своё главное желание он уже знает. Оно элементарное, как дважды два, но в то же время практически невыполнимое.
Хочется побыть таким же живым. Просто хочется попробовать, каково это. Пожалуйста, на одну ночь, и никогда больше.
— Ну если я выиграю, то ты будешь сам убираться в квартире целый месяц, — злорадствует Денджи и призывно скалится, нетерпеливо потряхивая правой. — Давай, жми, ну, без рукопожатия не считается.
Хаякава не менее нетерпелив, потому и не собирается юлить, ухищряться или подначивать — он пойдёт напролом, как заблудшие путники бредут сквозь метели, рискуя собой. Его рука срывается с обивки кресла, обходит чужую, и прижимается тыльной стороной к курносому носу.
— Кашель, насморк, холодный нос. Да ты уже проиграл, — заявляет Хаякава, несильно зажимая ноздри пальцами.
На противоложном берегу стола затравленно дёргаются и агрессивно крякают.
— Щас высморкаюсь, — предупреждает Денджи.
Его лохматая голова начинает мотаться туда-сюда, Аки отрывает задницу от кресла и перегибается через стол, в точности повторяя чужие движения.
— Лучше пусти, болван, щас реально сопли оттирать будешь, — гундосит чужой рот.
Змей и заклинатель, ей-богу — прищуренные глаза напротив опасно сверкают, а Хаякаву чуть не пробирает тихий смех.
— Чё, весело тебе? — кривится Денджи, дёргая подбородком вверх.
Пальцы резко отпускают захваченный нос и ловко ловят волос на затылке.
— Ничуть не весело, — шёпотом отвечает Аки, и его практически перекрывает.
Потому что он впервые так хорошо чувствует жёсткость чужих волос. Потому что осязает, как под ними тепло. Потому понимает, что это происходит наяву и слишком интимно, чтобы останавливаться.
— …Моё желание, Денджи, — напоминает Хаякава, опираясь второй рукой на стол.
Денджи замирает и снова выдыхает ртом. Кадык дёргается, острые клыки отсвечивают вязкой слюной.
— Ну?
Мозолистые пальцы вплетаются в нечёсанные пряди ещё глубже. У основания они значительно мягче и покорнее, как и сам Денджи, находящийся непоправимо близко. Так близко, что можно упереться лбом в его лоб или запросто столкнуться носами.
От этой мысли поразительно хорошеет. Хаякава давно заметил, что и от самого Денджи рядом хорошеет, будто он умеет забирать всю тяжесть на себя. Будто он неосознанно способен пойти на всё, даже на рандеву со смертью.
Будто он, в случае чего…
— Ну, так какое у тебя желание? — сглатывает Денджи, бегая по переносице Аки расширенными в полумраке зрачками.
Хаякава мнётся, отвлечённо поглаживая соломенные волосы. Неловко. Вроде взрослый, вроде не в первой касаться кого-то, но с Денджи как-то иначе. Холод под рёбрами отступает окончательно, шелестит по тонкому стеклу и убегает обратно в бураны Хоккайдо.
Воскрешение усопшего невозможно по дефолту, и Аки все эти годы только и делал, что
готовился к собственной смерти. С утра продолжит
готовиться дальше — обещает он себе, бодая чужой лоб.
Сердце прилипает к рёбрам и пропускает удар. Аки стягивает рот в тонкую нить, сжимает пряди у корней.
— Поцелуй меня, Денджи.
В дрожащих огнях фонарей не разобрать весь спектр эмоций, охвативших физиономию напротив, но Хаякаве правда хватает того, что отражается в широко распахнутых глазах, похожих на битые кусочки опала. Хватает того, что под криво подрезанной чёлкой вмиг горячеет и передаётся ему самому, хватает того, что чужая — почти человеческая или недостаточно демоническая — ладонь хватает его за борт халата.
— Слышь, я не по парням, ты же знаешь, — вполне серьёзно бормочет Денджи.
Хаякава потирается лбом, сдвигая соломенную чёлку в сторону, плавится в коротких светлых ресницах и нахмуренных бровях.
Денджи по-своему красив. Просто и без изысков — красив.
Пульс стучит в запредельном темпе, желание сорвать оковы смерти усиливается.
Ненадолго, правда. Честно-честно.
— Один раз, Денджи, от этого правда ничего не изменится, — и да, в этих словах нет ни намёка на лукавство — Аки не допустит, чтобы его сердце ещё хоть раз забилось так же часто, как сейчас, ведь телу отведено слишком мало времени на то, чтобы позволить тупому чувству разгуляться.
Денджи подминает нижнюю губу под верхнюю и отводит взгляд. Юношеское лицо выражает глубочайшее смятение, только вот Хаякава, расправляющий плечи пошире, уже знает, каким будет ответ.
Он лежит прямо в расширенных зрачках, на которые падает рассеяный синий свет. Чернота полностью перекрывают кайму огненных радужек, затягивает в себя, бликует. И это чертовски красиво — думает Аки, приглаживая встревоженный волос на чужом затылке. Под его грубой ладонью отчётливо чувствуется свежая испарина, а под тяжёлой тканью халата предательски приятно сводит.
Пожалуйста — хочет сказать Аки.
Я же знаю, что ты не умеешь отказывать тем, кому ты… — хочет смолчать Аки, растирая в пыль последнее слово.
— …Бля, не, ну если чисто по-дружески, — скомканно бормочет Денджи, разглядывая что-то на пустой части столешницы перед собой. Напрягается, жамкает ворот халата: — Один раз.
Хаякава сдержанно моргает, рвано выдыхая в пространство между их губами.
— Договорились.
Грош цена таким обещаниям — проносится в мыслях Аки перед тем, как он поддевает узкий подбородок указательным пальцем, делает губокий вдох и прижимается к неухоженным прохладным губами.
Чисто по-дружески, нечестно.
Несмотря на всю их колкость и бледность, у Денджи приятные губы. Язык осторожно раздвигает их и проводит по плотно стиснутым клыкам. Курносый нос глухо сопит, ноги подкашиваются, Аки держит теплый подбородок ещё несколько секунд, скупо задевает уголок рта своим и медленно отстраняется. Денджи напрягается, выдыхает со свистом и поднимает взгляд.
— Аки, я это… — хрипит он.
Его обветренный рот совершенно нелогично слюнявится и царапает щёку, и Хаякава не сдерживается — дёргает шеей в сторону, чтобы показать как надо, чтобы смелее прихватить тонкую верхнюю и почувствовать.
Новый поцелуй похож на удар в голову, на тупую боль от старых ран в подреберье, на страх проникнуться этим чувством и уже не очнуться. Мурашки расходятся от шеи к рукам, Денджи хрипло охает и жмётся приоткрытым ртом, выгибая шею. В мозгу помутняется похлеще, чем могло поплыть от какого-нибудь сакэ, Аки сминает мальчишеские губы под давлением своих, прихватывает поочерёдно, и успокаивающе ерошит жёсткий волос, пахнущий каким-то дешёвым шампунем.
— А-аки, — резко вздрагивает Денджи, увиливая от ласкающей его руки. Ладони падают на коленки, безжалостно комкая ткань халата, губы блестят от слюны. — Я блин…
Лохматая чёлка прикрывает глаза. В ушах звенит чужое сбивчивое дыхание и слабый кашель. Аки слетает со своего кресла и нависает над Денджи.
— Успокойся, — твёрдо чеканит он, подбиваясь ко лбу, соприкасается носами, выдыхает: — Я с тобой.
Поэтому всё будет хорошо — хочет дополнить он, но Денджи резво подрывается с места, наматывает ворот халата на кулак и чертовски неумело впивается в его губы. Загривок режет плотной тканью, по мозгам даёт критический сбой, Денджи страдальчески жмурится и кусается до крови, слизывает языком, и заводит свободную руку за шею. Кривые пальцы вплетаются в распущенные волосы, приглаживают и неуверенно оттягивают, Аки гортанно стонет, цепляя чужие губы в ответ, и обнимает щёки ладонями.
Горячие, какие же они горячие. Какие же живые. Как же хочется быть таким же, как же хочется не острить и поучать, а просто…
Раненная нижняя немеет, на подбородке холодеет слюна, курносый нос подслеповато утыкается в щёку. Денджи надрывно сопит, мнёт собранные в кулак пряди и податливо раскрывает рот ещё шире. Аки толкается в него языком, аккуратно задевает клыки —
блять, какие острые, боже, какие же острые, — чувствуя сильнейший металлический привкус, обводит ребристое нёбо и шелковистые щёки.
Рука сама собой сползает с лица, пробирается за ворот чужого халата и обхватывает основание шеи. Между указательным и большим долбит бешеный пульс, мозолистые подушечки придавливают вздувшуюся вену, Денджи шмыгает носом и обмякает. По горлу вибрирует его приглушённый стон, в ткань халата больно упирается и трёт, по напряжённому от возбуждения бедру стекает прохладная капля смазки — элементарная физиология, телу просто слишком хорошо от того, что рядом есть кто-то живой, способный подарить немного надежды.
Нет никакой надежды, есть только последние два года жизни и шаг в заветную бурю — стреляет в голову.
Воскрешение усопшего невозможно по умолчанию, а ты ещё так старался похоронить себя заживо — добивает мрачный внутренний голос.
Аки задыхается от кома в горле, плотно сжимает челюсти и обрывает поцелуй. К пораненой нижней губе возвращается чувствительность, нежную кожу пощипывает, черепушку тянет к растеленным татами. Дрожащие руки упираются в грудь Денджи, желая оттолкнуть подальше, но улавливают резкий стук, и тут же складываются пополам.
— Извини, — Аки крепко обвивает его торс, борясь с сильнейшим возбуждением.
В бедро упирается аналогичное чужое, твёдое и толстое, такое, что бороться просто не хочется. Хаякава кусает щёку изнутри, жмурится до рези в глазах, отвлекаясь на вой ветра снаружи и довольный нахрап Пауэр.
— Чё ты вообще вытворяешь? — прочистив горло, озлобленно спрашивает Денджи.
— Ничего, — сглатывает Хаякава, осторожно роняя подбородок на его покатое плечо.
Ноздри щекочет запахом этого дешёвого химозного шампуня, хотя под нижним веком рвёт и режет совершенно по иной причине. Аки жмётся к Денджи до хруста в суставах и медленно выдыхает. Глаза закатываются к потолку, необъяснимое чувство сыплет соль на раны. Желание сдохнуть прямо поутру возрастает до запредельных значений, потому что это мерзкое чувство, вылезшее откуда-то из глубины души, точно никуда не денется.
Не замаскируется, не спрячется под повязками и слоями одежды, не уйдёт со снегом.
Но уйдёт в могилу.
Два года, Аки — обрушивается на голову воем сирен спасательных служб.
— Аки, ты… — звонкий мальчишеский голос пробивает их насквозь, и Хаякаве хочется заткнуть уши и завыть самому.
Сбивчивое дыхание оседает испариной на его тёплой щеке, Денджи мелко подрагивает, ощетинивается.
— Бля, какой ты… — бормочет.
Короткие ногти путаются в прямых волосах, скребутся по затылку. Почти гладят, можно сказать, и Аки, кривя своей потерянной душой, со всей нерастраченной лаской гладит в ответ.
— Ты такой мудак, бля, пошёл ты вообще на хуй, педик, — глухо рычит Денджи в халат, бодая шею колючей макушкой, но доверчиво притихает и повисает без движения.
Снова шмыгает носом, сопит, ругается что-то, терзая тёмные пряди. Разве что иголки по аналогии с испуганным ежом не выпускает. Точно испуганным, ни дать, ни взять — вон, как сердце заходится.
— Извини, — шепчет Хаякава, прислушивается, впитывая пульсацию по вене.
Слова подбираются с трудом — невозможно злословить после того, как нашёл в себе кое-что другое. Это другое заставляет повернуть голову набок и ещё разок прильнуть к солоноватой шее. Покалывание в ранке почему-то ослабевает, зато под сердцем разрастается с новой силой.
— ...Просто для тебя это было бы… Слишком? — Аки примирительно потирается щекой о чужую, чертя какие-то до дури идиотские линии вдоль сутулых лопаток.
Которые хотелось бы потрогать без одежды.
Денджи надменно фыркает и несильно бьёт кулаком по хребту.
— Я почти взрослый, — шепчет. — Да и бля, ну типа это по-дружески и всё такое, я ж не по парням.
Аки безвучно усмехается —
как был озабоченным придурком, так и остался. Пауэр невнятно гундосит сквозь сон, урчит и барахтается в одеяле. Демоническое сердце Денджи приходит в норму, за двумя фигурами метёт буран.
— Когда тебе исполнится двадцать? — машинально ворошает Хаякава, зарываясь носом в жёсткий волос.
Денджи задумчиво шмыгает своим, после чего оживляется, вертится, точно неугомонный, бьётся затылком о челюсть и заглядывает в ультрамариновые радужки.
— Через четыре года. Чё, выгнать меня хочешь?
Аки глядит сквозь, на забытую им банку пива, и пропускает нервный смешок.
— Не в этом дело.
— А в чём?
— Может, всё-таки попьёшь чай?
