Onyx

— Довольно, — холодно обрубает альфа и взглядом пригвождает мальчика к месту. — Хватит, молю, — голос ребёнка доносится совсем тихо, а по щекам скатываются кристально чистые капли слёз. Под тяжёлым взглядом мужчины он теряется, становится совсем крошечным и будто бы исчезает совсем. Полные злости глаза Чимина выжигают хрупкую детскую душу изнутри, они проникают тысячей мелких игл под кожу и обрубают каждую тонкую нить вены. Чонгук хочет спрятаться от Него, своего «отца», но то не есть выход. Чимин достанет мальчика из-под земли, — Пожалуйста, не надо… — он тихо всхлипывает, но мужчина остаётся непреклонен, и мальчишка понимает — спасения нет. — Ты можешь даже не начинать молиться и тратить на это силы. Твое спасение — это ты сам, — мужчина расстёгивает серебряные запонки на рукавах своей белоснежной рубашки и медленно засучивает идеально выглаженную ткань, обнажая нити тянущихся по крепким рукам вен. Тело Чонгука пробивает мелкой дрожью от осознания того, что ждёт его далее, но несмотря ни на что, он продолжает молиться одному ему известному Богу, взывая к справедливости и пощаде от своего дьявола. «Молю, молю, молю, Господи, пусть это закончится, молю…», — но в ответ — лишь тихое звяканье чужого ремня. — Снимай рубашку, Чонгук, — Чимин горой стоит над маленьким мальчиком и медленно сжимает в руках пряжку кожаного ремня. В уголках глаз плещется адское пламя, а на губах полуулыбка безжалостного зверя. — Отец… — Чонгук не оборачивается - боится взглянуть в лицо собственному страху. Его сковывает ледяной ужас, всё тело будто парализовало. Его руки не поддаются контролю, они отказываются двигаться, а ноги онемели. Жёсткие ворсы ковра больно впиваются в коленки, но подняться нет сил. — Ты испытываешь моё терпение, щенок? — альфа чуть хмурит густые брови к переносице, а голос его эхом отскакивает от мраморных стен гостиной, отчего набатом отдаётся в ушах Гука. — Нет, — мальчик чуть качает головой и с трудом тянется тонкими пальчиками к первым пуговичкам форменной школьной рубашки, не прекращая молиться ни на миг, как-то глупо веря в глубине души, что вот-вот проснётся и забудет эту жизнь, как забывает наутро свои сны. Чонгук видит сны, и более чем уверен, что все они счастливые, ведь просыпается он с лёгкостью. Но он не помнит ничего, не помнит никого, ни лиц, что присутствуют там, да и присутствуют ли они вообще? Наутро лишь мрак, словно кто-то в этой жестокой реальности намеренно не позволяет обрести укромный уголок, где можно было бы спрятаться. Он жмурится до звёзд перед глазами, отказывается верить в реальность, и с каждым разом старается всё больше убедить себя в том, что эта Вселенная — плод его воображения. Нет никакого Чимина, нет никакого грязного мира, и нет его. Чонгук готов исчезнуть, лишь бы перестать быть частью этого кошмара наяву, готов уснуть вечным сном, провалившись в свои прекрасные мечтания. Только вот так не бывает. Этот мир крепко держит мальчика, вцепившись в него острыми когтями, а «отец» змеёй обвил тонкую шею. Нет, не задушит, но именно он будет решать, как будет дышать Чонгук. И мальчишка принимает свою участь, когда уже не в первый раз оголяет спину с ещё свежими полосами от побоев. Ткань рубашки мягко соскальзывает с плеч, даря последнюю нежность измученной коже. Чонгук хмурится вновь и крепко стискивает зубы, чтобы ни звука не выронить. Терпеть, и в один день подняться с колен, воздавая по заслугам, совершая свой суд, где он — единственный, кто право голоса имеет, и нет у обвиняемых спасения. *** В небольшом ресторане царит удручающая атмосфера только благодаря этим двоим за столиком в ограждённой зоне. На то, что они не в отдельной кабине есть уйма причин, и главная — страх. Тихая джазовая мелодия сочится из центра зала, где музыканты развлекают кучу богачей, пришедших отведать фуагра и испить знаменитого напитка заведения — бренди. Чимин уже на протяжении часа всячески пытается заставить одного из самых капризных кандидатов на роль партнера, Ким Тэуна, подписать сунутый под нос белоснежный лист договора, но тот непробиваем, как бетонная стена. Пак впервые с кем-то так долго возится, его терпение на исходе, а нога нервно дёргается под небедно накрытым столиком с ажурным светильником в центре. — Господин Ким, мне казалось, что мы с Вами договорились? — альфа делает небольшой глоток отвратительного на вкус бренди, смотря в глаза потенциальной жертве с до дрожи пробирающим холодом. — Так-то да, но меня не устраивает маленький процент, извлекаемый от сотрудничества с Вами, — Ким упрямо настаивает на своём, пальцем отодвигая от себя лежащий на столе документ, и в грош не беря предупреждающе сверкающие глаза демона напротив. Все знают о том, кто такой Пак Чимин, и Тэун не исключение, но в отличие от остальных, он обладает такой же властью, как и самопровозглашённый криминальный босс. — Значит, мы не договорились, — хриплая усмешка, не предвещающая ничего хорошего, — Ещё увидимся, — скорее обещает и, осушив свой снифтер в один глоток, подрывается к выходу, предварительно кивнув охранникам. Пара мужчин, всё это время стоявшие позади, выскакивают следом, подобно пёсикам на поводке у хозяина. Оказавшись на улице, Чимин пальцами нервно вытягивает из смятой в кармане пачки сигарету, прикуривая у одного из своих подопечных. — Сука! — гневно выплёвывает, сжимая тяжёлые ладони в тугие кулаки, — Блять, всё же почти получилось, — прохладный осенний воздух неприятно обжигает горло, но теплый никотин обволакивает лёгкие, обогревая. Чимин вне себя от злости, его глаза искрятся, а в голове ни одной здравой мысли, кроме одной — Чонгук. — Связаться с ним? — один из мужчин подал голос, шагнув ближе. — Пусть Чонгук займётся им, — устало выдыхает сизый дым сквозь приоткрытые губы. *** — Чон... Чонгук! — омега извивается, выгибается в спине дугой, стонет, срывая голос, — Чонгук! — алыми, искусанными в кровь губами имя своего мучителя выкрикивает. Оно на вкус острое, саднит всё горло и душу собой прожигает в дыры, но Юнги так нравится, он этим сладостно питается, как вампир. Чонгук берёт его не щадя, смотрит в эти лисьи глаза и полыхает ещё сильнее. Тазом двигает навстречу резче, утопая в бешеном кайфе. По крови мчится белый порошок, умножая все чувства втрое. Ему хочется волком выть, но он только рычит. Рычит, пальцами, обтянутыми кожаными перчатками, сдавливая чужое горло чуть сильнее обычного, ведь перед глазами нет лица, одна только тьма, заглатывающая, затягивающая, как трясина, и нет из неё выхода. Юнги цепляется пальчиками за чужое запястье, хрипит, но отпустить не просит. Альфа выходит и снова входит, одним резким толчком растягивая сжимающиеся вокруг своего возбуждения и скользкие от естественной смазки стеночки. В комнате — кромешная тьма, лишь луна изредка одаривает тонким серебряным лучом света, выглядывая из-за свинцовых туч. Тяжёлое дыхание в унисон друг другу, скрип кровати, глухие удары изголовья о серую стену. Чонгук проникает в омегу, когтистыми лапами зверя, что внутри сидит, добирается до маленького, забитого в угол мальчика, разрывая маленькую плоть, и каждый раз по новой. Юнги даёт тому, что внутри Чонгука вырваться наружу, ослепить его, и себя на растерзание отдаёт, а Чонгук принимает это жертвоприношение. Он впивается в белоснежную плоть зубами, но только в том месте, чтобы назавтра никто не увидел, и кровавый след оставляет, но не метит. — Блять! — шипит омега, пытаясь отдёрнуть собственное плечо, но сил у него нет. Чонгук в последний раз ныряет в эту пучину и кончает в презерватив обильно, густым семенем изливаясь в любезно подставленную сегодня задницу. Руки медленно разжимаются, позволяя омеге глотнуть кислорода в полной мере. Младший не задерживается в подобном положении долго и привстает с обмякшего тела, оседая на край кровати. — Чонгук, что на этот раз? — Юнги тянется за сигаретой, но альфа его опережает, перехватывая с тумбочки пачку и из неё одну длинную доставая, зажав губами, — Снова кошмары? — он поджигает зажигалку, поднося кончик вспыхнувшего пламени к сигарете. Чонгук делает небольшую затяжку, прикрыв на мгновение глаза. И Они возвращаются. — Ты пьёшь таблетки? — Мин ладонью проводит по взмокшим рыжим волосам, смахивая непослушные пряди с лица. — Не твоё собачье дело, — хрипит Гук, плавно приоткрывая глаза и не в силах совладать с медленно всплывающими в сознании картинками из снов. Ни наяву, ни в царстве Морфея он не может найти укромного уголка, чтобы спрятаться от прошлого, которое не отпускает его, как бы он не старался. Чонгук долго не видел снов, пока отец его воспитывал, но стоило этому прекратиться, его начали преследовать все боли в бредовом и исковерканном больной головой виде, будто бы проклятье. Бремя, которое он должен нести вечность. Но на вечность его так точно не хватит. — Чонгук, послушай, — Юнги тянет руку к исполосованной шрамами спине, но не успевает коснуться. Ему никогда не дают этого сделать. Но он уже привык и никогда ни о чем не просит, не спрашивает. Хотя ему безумно интересно, почему Чонгук весь в шрамах, почему носит эти кожаные перчатки всегда. Но он это запихивает куда подальше, просто чтобы всего не лишиться. Младший, зажав сигарету во рту, принимается одеваться, когда воде то на прикроватной тумбе звенит телефон. — Да? — Чонгук, отец просит тебя заняться одним человеком, — знакомый голос звучит монотонно, как и обычно, — Высылаю координаты, — ничего лишнего, звонок окончен. Чонгук открывает присланный файл, вчитывается несколько раз в имя, убедившись в том, что всё правильно запомнил, ведь принятый недавно наркотик ещё туманит разум. Он возвращает на тело тёмную ткань рубашки, и не успевает притронуться к пуговицам, как чувствует прохладное касание, пока их вытягивают через прорези одну за другой белоснежные пальчики. — Когда мы увидимся снова? — Я уже говорил тебе, — скользит нечитаемым взглядом по действиям старшего. — Знаю, — выдыхает омега, застёгивая последнюю пуговицу и принимаясь поправлять воротник рубашки, — Я просто подумал... — Что? — Чон резко хватает его за запястье, останавливая, — Что ты себе надумал, Юнги? — Нет, я... — Думаешь, нравишься мне, поэтому я с тобой трахаюсь? — альфа заглядывает в глаза, слегка склонив голову, — Я уже говорил тебе, — он пальцами хватает его за щёки, заставляя посмотреть себе в лицо, — Не заставляй меня повторять дважды. — Я помню, — цедит сквозь зубы, теперь чувствуя боль, но не физическую. Болит где-то в груди, — Отпусти. — Рад, что мы поняли друг друга. Увидимся, — Чонгук, в отличие от Юнги, не чувствует ничего. Его интересует только временное расслабление, а омега когда-то согласился давать импульсивному парню всё, о чем он только попросит. Так и началась взаимовыгода, не больше. Альфа отпускает захваченное в тиски лицо и, накинув на плечи пиджак, покидает того, оставляя одного, как и всегда. Юнги вновь понадеялся, но надежду Чон снова вырвал с корнем и кинул на землю, притоптав носком своего тяжёлого берца. Опять он остался один в этой спальне, где каждый уголок пахнет им и каждый метр пропитан холодом, неприятно обволакивающим продрогшие плечи, будто тут никто не живёт. Мёртвый дом, и даже наличие прислуги это не скроет. Каков хозяин, такова и его обитель. *** — Тэхен-а, малыш, — ласковый голос папы доносится из-за закрытой двери, следом слышится тихий стук костяшек о деревянную поверхность, просящий разрешения войти. — М-м, я занят, — бесстыдно врет омега, просто коротая время за просиживанием в телефоне, скучно листая ленту в поисках чего-то увлекательного. — Я же знаю, что ты мне врешь, юноша, — голос старшего омеги становится строже. — Хорошо, войди, — тихо вздыхает Тэхен, откидывая заблокированный телефон в сторону. Папа переступает на территорию сына только с разрешением, никак иначе, а без разрешения войти не вошел был, однако и не ушел бы, дожидаясь под дверью ровно столько, сколько нужно, пока несносный мальчишка не соизволит его впустить. В комнате Тэхена светло и просторно, но, как и всегда, не прибрано. Кучи вещей, которые он так долго и тщательно выпрашивал у отца, теперь валяются в разных углах. Старший Ким проводит пальцем по полке с наградами и огорченно вздыхает, когда на подушечке остается темный слой грязи, но об этом разговор предстоит позже. Тэхен не любит, когда его личное пространство кто-то нарушает, даже если это кто-то из круга родных и близких, но так уж вышло, что в последнее время папа все чаще и чаще топчется у порога и лезет, что-то осматривает, пытается поговорить, а это приносит некий дискомфорт. Особенно, раздражает, стоит тому всунуть свои нравоучения и советы по поводу отношений или о том, как должен вести себя омега. — Солнце, давай поговорим, — старший садится на краю чужой кровати, теплыми пальцами проходясь по пепельным волосам сына, поправляя. У него вырос безумно красивый мальчик с утонченными чертами лица, с длинными и пушистыми ресницами, с аккуратным носиком и чудесной родинкой на кончике, точно как у мужа. — О чем на этот раз? — Тэхен голову от прикосновений отодвигает в сторону, не желая, чтобы его прическу кто-то портил. Папа не всегда таким был, недавно уволился и стал уделять время семье, начиная нос совать в то, во что когда работал не совался никогда. Тэхен не против, нет, но заботливого родителя нужно было изображать раньше, когда он действительно в этом нуждался, а в ответ получал только "Давай позже, я так устал". — Я слышал, что ты встречаешься с неким Ушиком? — папа отнимает руку, аккуратно устраивая ее на колене, — Знаешь, — тихий вздох и минутное молчание, пытаясь подобрать нужные слова, — мне не кажется, что это правильный выбор... — Папа, — хмурится Тэхен, сползая с кровати, — Кто... — и осекается, понимая, что все это время за ним была слежка, как за маленьким или же как за преступником. Он догадывался, что не просто так в нем развивается это чувство, что некая тень следует за ним. Омега даже начал думать, что сходит с ума, но не тут то было, все карты сошлись, — Не важно. Можно я сам буду решать? — Конечно, я не сомневаюсь, что ты знаешь лучше, и тем более, если с ним ты счастлив... — Счастлив, — очередная ложь вылетает, как на автомате, — Я с ним счастлив, — чеканит каждое слово громко, ясно, чтобы до папы скорее дошло. — Вы спали? — Что, прости? — Тэхен замирает на месте от слов старшего омеги. — Моя любимая семья, вот вы где! А я вас нашел, — отец, увидев своих омег, влетает в комнату сына радостно, обнимая первого попавшегося ему на пути — Тэхена, — Я так соскучился. — Отец... Задушишь, — в улыбке расплылся, в ответ обнимая. — Ты чего такой радостный, Тэун? — омега подходит к мужу медленно, приветливо касаясь ладонью плеча, обращая на себя внимание, — Что-то хорошее случилось? — Да, — Тэун звонко целует мужа в щеку и расплывается в еще более счастливой улыбке, — отказал Пак Чимину, нашел более выгодное предложение для нашей компании... И вот, в честь этого мы идем сегодня в ресторан! — Правда? — заинтересовано воскликнул Тэхен, меняясь в лице, — Когда? — Когда? — задумчиво тянет отец, — Да прямо сейчас! — Что? Сколько у меня есть времени? Мне нужно одеться и привести себя в порядок! — пыхтит сын, выпутываясь из объятий, сразу же исчезая за дверьми своей гардеробной. Тэун тихо посмеивается от того, как воодушевился Тэхен, а вот у омеги предчувствие нехорошее, горечь во рту от недосказанности какой-то, но теплой улыбке мужа все таки удается рассеять сгустившиеся в душе тучи.