Поклонение

Се Лянь судорожно втягивает воздух в легкие и едва не давится собственным всхлипом, когда чужие нежные губы бережно касаются его щиколотки. В дорого украшенной спальне царит легкий полумрак, совершенно ничего не скрывая. Пары одиноких свечей, догорающих на подставках, вполне хватает для того, чтобы двое мужчин всё прекрасно видели и не могли отвести взглядов друг от друга даже на мгновение: один — от коленнопреклонного возлюбленного; второй — от нежных изгибов ступни своего Бога. Сердце наследного принца отчего-то оглушающе стучит в груди, отдавая в голову, как при долгой изматывающей битве. А волнение, такое терпкое и сильное, проходится по телу до самых кончиков пальцев колющим ощущением тысячи иголок, беспокойно сворачиваясь внизу живота. Се Лянь непроизвольно сжимает в кулаках шелковую ткань простыни настолько сильно, что та неизбежно рвется. После снятия канг ему было сложно контролировать вернувшуюся в тело силу, и каждое движение приходилось тщательно выверять. Но сейчас под преданным, раболепным взглядом алых глаз его хваленый контроль, наращиваемый столетиями, просто покрывался трещинами, не в силах справиться с тем, что творилось в этой комнате. Безумие. — Ваше Высочество, вы боитесь? — тихо раздаётся низкий, бархатный голос, ломая нависшую на плечи тишину своей внезапностью. Принц от подобного вопроса почти теряется. На мгновение у него пересыхает в горле, словно от долгого хождения по пустыне в поисках БаньЮэ. Мысли роятся в голове, скребутся о черепную коробку с невероятной скоростью, и единственное, что ему удаётся выдавить хриплым, взволнованным голосом из дрожащего горла — короткое: — Нет. Не ложь. Почти. Его ответ — жалкая полуправда, бережно прикрытая любовью и желанием не показаться трусом перед своим дорогим Саньланом. Сейчас, сидя на кровати и возвышаясь над возлюбленным, будто на королевском троне, Се Лянь определённо не страшился того, что будет дальше, нет. Охватившее его чувство было другим, до боли похожим, однако рожденным совершенно в других глубинах разума — оно отдавало неровной пульсацией под самое сердце, и скапливалось сладким томлением в районе солнечного сплетения. Беспокойно. Будоражуще. — Вашему Высочеству не о чем тревожиться, — проникновенно шепчет Хуа Чэн, понимающе встречаясь взглядом с наследным принцем. А после вновь касается губами ступни Се Ляня, которую доселе держал на весу в своих ладонях. — Ведь мой гэгэ — моя самая большая драгоценность. Я не совершу ничего, что могло бы тебе навредить. Слова Князя демонов — мёд; его действия — погибель. Нога Се Ляня в чужом мягком плену предательски дрожит, когда Хуа Чэн проводит своим невыносимо длинным языком вдоль ступни и далее без капли смущения обласкивает чувствительную кожу меж пальчиков, вбирая один из них в рот. Накатывающее на тело удовольствие от столь греховного действия кажется неправильным и порочным. Однако вместо ожидаемого протеста с искусанных губ мужчины срывается только тихий, жалкий вздох, когда возлюбленный нежно, чувственно поцеловал его пятку. Хуа Чэн покорно заглянул Богу в глаза снизу вверх и невесомо провел кончиком носа по обнаженной голени, будто таким действием пытаясь показать, что страшиться нечего. Одно слово Его Высочества — и он тут же перестанет. Единственное, кроткое «хватит» — и все прекратится прямо сейчас. Однако Се Лянь молчал. И демон продолжал. — Мой Бог… — хриплым от восторга голосом раболепно шепчет Хуа Чэн в ответ на то безграничное доверие, которое оказывает ему Се Лянь. — Мой милостивый Бог, позволь же мне тебя любить и далее… Это даже не просьба — мольба. Тихая и искренняя, настолько отчаянная и трепетная, что у Се Ляня щемит в груди от осознания слов своего самого преданного верующего. У наследного принца Сянь Лэ давно не осталось ни храмов, ни последователей. Много веков назад он был всеми покинут на страницах истории, скитаясь в грязи и собирая мусор. Ему не возжигали благовония, не делали подношений даже в виде одинокой засохшей булочки и гнилых фруктов — он ушел в небытие, ассоциируясь у людей лишь с погибелью и отчаянием. Однако сейчас, вопреки здравому смыслу, Се Лянь чувствовал себя самым почитаемым, самым любимым богом на Небесах, как когда-то восемьсот лет назад, в прошедшей юности. Это чувство было таким сильным и ошеломляющим, что рушило многовековые барьеры в сознании, которые мусорный бог настойчиво воздвигал, дабы воспоминания о впредь невозможном зазря не терзали душу. Нечто непостижимое, тёплое и возвышенное рождалось у него под сердцем, когда Хуа Чэн любовно гладил испещренную шрамами кожу самыми кончиками пальцев, словно прикасаясь к хрупкой статуе из чистого хрусталя. Как к самому прекрасному, самому величественному из тысячи изваяний, что демон сделал тогда, в пещере, в порыве горького беспросветного наваждения. — Я так долго ждал, так долго надеялся… — тихо промолвил Хуа Чэн и вновь трепетно прижался губами к чужому колену, щекоча то своими мягкими, целомудренными целуями. — Ваше Высочество, клянусь, не проходило и дня, чтобы я не думал о тебе, чтобы я не пытался сделать хоть что-то, дабы быть полезным… я, правда… — его искренняя, сбивчивая исповедь постепенно перетекала в немую агонию, в громкое болезненное отчаяние: оно было таким же густым, как туман ранними утрами в призрачном городе, и таким же неотвратимым, как смертельное, безжалостное поветрие ликов. — Прости, прости, прости, что так долго… умоляю, прости… — Я знаю, любовь моя, — обмирая внутри от вида перед собой, успокаивающе, нежно шепчет Се Лянь и бережно кладёт свою мозилистую ладонь на чужую холодную щеку. Ощущение того, как демон рефлекторно, несдержанно притирается к ней в поисках ласки, ломает Бога сильнее, чем когда-либо до этого. Се Лянь давно не был способен чувствовать боль, однако сейчас отстраниться от возлюбленного хоть на мгновение казалось ему гораздо более жестокой, мучительной участью, чем быть проткнутым сотнями мечей. — Я знаю, Саньлан, я все знаю. Ты ни в чем не виноват. Я очень тебе благодарен. Хуа Чэн не плачет. Однако его разрывающие душу чувства выражаются иначе: более пугающе, но оттого и желанно. Он ласково, почти взволнованно перехватывает руку Се Ляня и медленно целует каждый палец по очереди — раболепный, очень беззащитный жест. Хуа Чэн прикасается губами к месту на запястье Бога, где неровными толчками бьется пульс, и с трепетом ощущает то, насколько его возлюбленный сейчас поражен и взволнован тем, что происходит между ними. Князь демонов, не стесняясь, с особой старательностью обласкивает всякое место на теле принца, до которого может дотянуться, и своими холодными дрожащими ладонями гладит обнаженные бедра, даря невероятное наслаждение. Се Лянь не смог сдержать судорожного вдоха, когда прохладные руки Хуа Чэна все ближе и ближе проскальзывали по разгоряченной коже к тому месту, где принцу сильнее всего хотелось почувствовать прикосновения: распаленное тело ныло, пульсировало и требовало ласки. Се Лянь был готов умереть от стыда, точно зная, куда сейчас был устремлен чужой голодный взгляд. На бёдрах наследного принца с самого начала не было штанов. И белья — тоже. Сейчас же это было заметно как никогда прежде. — Мой Бог прекрасен, могущественен и добр, — сильная рука одним настойчивым движением раздвинула ноги Се Ляня ещё шире, неприличнее, отчего щеки принца заалели гораздо ярче, чем ранее. Однако действие это было столь приятным, что он закусил губу, стоило демону прильнуть к коже бедра своей щекой и просяще потереться о неё, словно собаке. — Позволит ли столь невероятное Божество этому недостойному услужить вам?.. — Пожалуйста, — судорожно выдохнул тихую мольбу Се Лянь и беззащитно приложил тыльную сторону ладони ко рту, дрогнув от порочности того, насколько нуждающимся он становился рядом с таким Саньланом. Стоило Хуа Чэну услышать низкий, полный желания голос, как он тут же отвёл ткань чужого белого ханьфу в сторону, нетерпеливо открывая своему ненасытному взгляду твёрдый, влажный от возбуждения член в обрамлении темных волосков — до сих пор этот вид оставался самым прекрасным, что когда-либо лицезрел Князь демонов. Будь его воля, он бы провел на коленях перед Его Высочеством две своих жизни — смертную и демоническую, где принца рядом с ним не было. И после ублажал бы своим ртом каждую секунду на протяжении всей третьей жизни — настоящей; той, где Се Лянь ответил ему взаимностью. Все, что угодно, дабы его Бог изо дня в день купался в океане блаженства, подаренного его самым большим почитателем. — Сделать подобное для Вашего Высочества будет для меня невообразимой честью, — восхищенно и несвойственно его всегда уверенному тону пролепетал Хуа Чэн, вслед за чем накрыл губами налитую головку члена перед своим лицом, обласкивая языком чувствительную кожу. Тяжесть чужого мужского естества чувствовалась во рту невероятно приятно, и Хуа Чэн был готов кончить лишь от мысли, что принц позволяет делать с собой такие развратные вещи. Раскрасневшийся и тяжело дышащий от плескавшегося в венах порочного удовольствия — Бог Войны казался самым настоящим произведением искусства. Его невероятная сила, скрытая в каждом мускуле, мощная энергетика и самая чистая в мире душа приводили Князя демонов в экстаз, когда он раз за разом двигал головой и очень пошлым образом отсасывал Его Высочеству, будто портовая девка. Се Лянь от наслаждения беспомощно запрокидывал голову, обнажая бледное горло, и трясущейся рукой невесомо гладил Хуа Чэна по шелковистым волосам, путая в них свои пальцы. От того, насколько сильно, много и желанно было то, что сейчас происходило, тело дрожало. Жар чужого влажного рта и юркий язык, проходящийся длинными мазками вдоль всего члена, заставляли принца издавать редкие, гортанные стоны, а когда демон одной из ладоней начал ласкать ещё и яички — срывающиеся с губ звуки стало совершенно невозможно контролировать. Возлюбленный ублажал его так правильно, так умело и старательно, что Се Лянь просто не мог продержаться долго. На то не хватило бы никакой аскетической выдержки. Стоило Хуа Чэну провести своей сильной ладонью по всей длине и, причмокивая, всосать в рот чувствительную головку, принц от накатившего блаженства тут же затрясся, несдержанно и пошло застонав. Весь его мир на мгновение сузился лишь до одного человека, небосвод обрушился на плечи и душа вознеслась под самые облака — туда, где даже на многочисленных богов из Столицы можно было смотреть сверху вниз. Хуа Чэн же в этот самый момент не сводил с кончающего Се Ляня своего восхищенного взгляда ни на секунду, вновь и вновь выжигая в памяти чужой надлом бровей и приоткрытый в выдохе рот. Каждая капля выплеснутого Богом семени проскользнула ему в горло и была бесстыдно проглочена. Се Лянь, будь он сейчас в здравом уме, назвал бы это распутством, однако демон только призрачно ухмылялся, мысленно именуя подобное действие любовью. Когда стало ясно, что Се Лянь пережил свой пик, Хуа Чэн нежно отстранился от опавшей плоти и по наитию прижался носом к его сильному бедру, не поднимаясь с колен. Демон почти утопал от осознания, что причиной чужой неги стал он сам. Тяжело дышащего, разморённого ласками принца хотелось обнять, прижать к себе и больше никогда не отпускать. Ему хотелось преподнести на ладони весь мир, а потом и самого себя. Как нерушимое доказательство вечного обещания, данного ещё восемьсот лет назад.