Я лучше умру

Люди не ценят то, что имеют, пока не потеряют, Мне надоело одно и то же старое клише с расставанием, Никогда не говори мне «прощай».

***

Сквозь время, разрывая тугие верёвки из корней, каменистый грунт и цементированную землю цветок прорвётся наверх. Чтобы не случилось, чтобы не произошло, выжить и пробиться к свету солнца наверх своими уродливо-прекрасными листьями. Вдохнуть грозовой воздух сквозь трещину и наконец подставится под капли дождя в солнечный день. Мир ждёт. Ринчин наблюдает за склонившимся от жестокого потока воды одуванчиком и сглатывает ком в горле. Как красив мир который стремится к жизни, смертные не знают, что ждёт их и подобно цветам прорастают в почве. Старательно, день ото дня. Как Уланов разучился делать, он не может заставить себя взглянуть в застроенную даль без усмешки.

Ринчин, от одного пленного я услышал выражение: «Если солгу, проглочу сотню иголок», мне кажется, я знаю какой клятвой закрепить наши отношения.

Отношения — насмешливо подумал мужчина и его взгляд стал в стократ тяжелее. Обещанная сотня иголок давно заржавела как и возвышенная любовь Дугара. Не осталось ничего, только горькие воспоминания и обида зарытые как капсула времени. Пока не истечёт срок прочитать послание из далёкого прошлого. Голова жёлтого цветка всё клонилась к мокрому асфальту ниже и ниже в лужу своего раскола. Ринчин ослабил хватку на ручке зонтика с силой растирая защипавший нос. Как же он не любил дожди, в эту погоду Дугар предпочитал сидеть в юрте и расчёсывать волосы Читы и Улан-Удэ. Немного постояв ещё Уланов положил свой зонтик так, чтобы он не укатился от ветра и прикрывал трещину с цветком. — Шамдаа хэрэгтэ… Надеюсь, твои дети будут такими же сильными как и ты. Ом мани падме хум, братец цветок… Больше не желая задерживаться Ринчин пошёл дальше, мелко подрагивая от холода и хихикая от глупости. Но, разве то не правда? Придёт день и солнечного цвета лепестки поседеют, провожая в путь своих беспокойных детей. На встречу ветрам, дождям и солнцу с землёй. Так было испокон веков.

Ты требуешь от меня верности? Не сходи с ума! Мы живём столетиями и обременять себя одними отношениями на целую вечность — маразм!

Маразм, смешно то как, похоже, что возраст берёт своё и всё тяжелее отпускать прошлое, ушедшее безвозвратно. Будто это он выбрал, кем наполнить сердце, для кого вырвать его из груди. Ринчин бы желал не любить, а быть смертным, чтобы иметь возможность переродиться. И подобно цветку, с поседевшей головой, смотреть далёкое будущее, не на сотни лет, на десять. Добравшись до дома Ринчин начал раздеваться прямо с порога, на ходу стягивая прилипшие вещи и кидая на пол. Вышедший на шум и подозрительный грохот Дугар застыл перед пьяным вусмерть братом пытающимся стянуть штанину. Раскосые глаза только на секунду распахнулись наполняясь испугом и ожиданием. Иркутск сжал губы и отвернулся, не решаясь наблюдать дальше, непослушными губами выговаривая: — Иди в ванную, согрейся. Я приготовлю чай и закину вещи в стирку. Неловкое молчание стало ещё хуже, невыносимее, до ужаса противно. Уланов расхохотался шлёпнув себя по бедру, как делали старики, стянул трусы. Гордо прошагав в ванну, он даже не закрыл дверь, оставив её распахнутой. Дугар уже всё видел, стеснятся смысла нет, понимают оба, а потому молчат.

Ахай! Вы либо мой, либо уходите! Не трогайте меня руками которые побывали на чужом теле! Не смейте целовать меня! Бесстыдник!

Бесстыдник, резко приходит Дугару в голову и он по старой привычке моет руки прежде чем трогать что-то в этом доме. В первый раз разъярённый Ринчин разбил увесистую пиалу об голову брата. То отвращение сосредоточенное в некогда любящих глазах поразило мужчину. И то змеиное шипение он не забудет, так Улан-Удэ не говорил больше никогда.

Приготовить мне чай привезённый после акта измены, даже не смыв с рук масла. Убожество.

Они сломали друг друга не осознавая всей опасности, наобещали столько, сколько и за столетия не свершить. И вовсе то не мир к дорогим ногам, а забвение у одного очага. Смерть вместе, рука об руку или вечность на двоих. — Что привело вас? — Разморённый теплой водой сонный Ринчин сел за стол и сразу подобрал под себя ноги. — Не могу навестить тебя? — Вопросом на вопрос ответил Иркутск. — Можете, ахай, но делаете это ой как не часто… И всегда с просьбой. На этот раз молчание было менее неловким. Они переглядывались и каждый думал о чем-то своём неторопливо отпивая чай из нагретой кружки. Чаеман Ринчин имел целую коллекцию в своей кухоньке. — Я, — Задумчиво катая кружочек из хлебного мякиша Дугар не поднимал глаз, — воздерживался. Не знаю, успокоит ли это тебя, но, я старался. Ринчин ничего не ответил только отпустил босые ноги и раздвинул их, словно приглашая. Когда его подхватили под попу и понесли в спальню, Улан-Удэ вцепился в накаченные плечи. Спрятал лицо у основания шеи и напрягся, надеясь, что его не стошнит. От Дугара исходил незнакомый запах, не моторное масло, не сено и не лошадь. От него исходил резкий аромат духов. — Я скучал, — Выцеловывая шею всё ещё пьяного Ринчина Ангарский шептал исступленно, — я думал смогу игнорировать, но как же ошибался, твоё тело… Услышав последнюю фразу Улан-Удэ запрокинул голову, позволяя укусить еле заметный кадык. В его глазах набрались слёзы унижения. Он надеялся, что как в старые добрые времена Иркутск скажет, что скучал по рукам брата, по его голосу. Тогда бы Уланов обнял его и ответил, что тоже скучал. — Ахай!.. — Поцелуй сыпались по всему телу, изредка тонкие губы касались алых щёк. Распаленный Дугар навис над братом, глядя в заслезившиеся тёмные глаза, — Ахай… Ненавижу вас. Их миры всегда были переплетены, с самого начала они не воспринимали друг друга как родственников. Их мир отличался от мира иноземцев с непонятными традициями и обычаями. Многие тюркские города женились меж собой не смотря на схожесть и близость. Важно то, что принесёт брак, какой бы он ни был, такова цена слияния народов. — Би баha, мини сэдьхэл, — Когда-то они не ссорились, не игнорировали друг друга, они не желали напомнить хотя бы тела. Солнце освещало их путь. Ринчин вцепился зубами в смуглое плечо брата и сжал со всей дури челюсть. От неприятных ощущений Дугар дёрнулся и зашипел, но не отошёл, позаляя болезненным кровавым укусам появляется. Страсть смешалась с алкоголем и сокрытой в глубине грешной души любовью, вынуждая Уланова плакать. — Эсэһэн зүрхэн — һула зүрхэн. Отпустив искусанную шею заплаканный Ринчин слепо ткнулся носом о нос Дугара и начал подтиратся. В ранние годы трение казалось им более приемлемым, чем поцелуи. Иркутск не переставая ласкать слабые тело под собой не смог решиться на большее, словно мальчишка.

Вместо трёх приёмов пищи в день я выберу тебя.

Дождь барабанил по стелу, большие горячие руки грели словно костёр. Как бы они не изменились, как бы не изменился мир вокруг, они не в силах игнорировать прошлое. Они были посвящены во все тайны друг друга, пасли овец, коров и лошадей вместе, точно зная, завтра они всё ещё вдвоём. А с их маленькой хатан Сэсэг и вовсе, втроём.

Если наступит момент сказать тебе «прощай», я лучше умру…

Они держались до последнего, пока Ринчин не сорвался, пока не проклял сам факт их связи. Он на коленях молил, чтобы Дугар больше не приезжал. Еле сдерживая злость просил уйти прочь к тем, с кем изменял и проводил бессонные ночи, когда Улан-Удэ сходил с ума. Ревность стала неподъёмной ношей. Путь они будут братьями, не больше. — Ахай, стань моим последним. Больше мне не нужно… Главная проблема Ринчина — верность. Если он любит, то любит самоотверженно, до последнего. Ему больше никто не нужен, никто не сможет растопить лёд в тёмном сердце. Они прокляты своими чувствами. — Я буду твоим последним, обещаю, а иначе проглочу сотню иголок…