Пропущенные

Иногда хочется взять её бёдра, резко стиснув пальцы, и силою прижать к себе. Это не круто слышать каждое утро как она громко дышит, просыпаясь; встаёт, покидая нагретую постель и измятое постельное; босые стопы почти невесомо шествуют вглубь квартиры и останавливаются. Дверь в ванную комнату с тихим хлопком закрывается. Шумит вода. Егор замечает, что начал считать ёбаные минуты, когда наступает утро. Мрачное, солнечное, тёплое или холодное — не имело никакой разницы, оно просто начиналось одинаково. Необратимо. Клава думает, что окончательно поехала головой — ну, у музыкантов же такое бывает — и когда-то она всё-таки нашла эту точку невозврата. И надавила. Это зависимость — трахаться. Истинное удовольствие — заниматься сексом, зная, что тела (души) принадлежат абсолютно другим. Ощущать дикость в такие моменты, считать себя за животных, рычать на ухо, кусать изгибы плеч и шею. Сходить с ума и понимать — от этого никуда не деться. Было смешно. А потом разрывало грудь. Будто текло по венам, заполняло мозг, перекрывало кислород. И так хотелось, блять, задохнуться. Ничего не чувствовать. Не говорить. Чтобы просто были её губы: опухшие от поцелуев, пульсирующие горячей кровью, неистово-красивые — до изнеможения. На прикроватной тумбе вибрировал ебучий телефон. Любимые разрывали молчаливые чаты, а Егор и Клава разрывали новую пачку презервативов. Потом тупо смахивали пропущенные. Просто и легко, до блядской боли где-то под рёбрами, родные имена исчезали, теряясь в скоплении прочих уведомлений, которые появятся через несколько часов, чтобы напомнить. Что вы, блять, суки. У Клавы в квартире где-то ближе к центру сидит её возлюбленный и негодует, почему от неё несёт мужским одеколоном чаще, чем обычно, и волосы слегка растрепались — так, съёмки и плохая погода. А у Егора никто не живёт. Но просто есть. Сидит и ждёт звонка. Он тоже ждёт. Когда это всё закончится и, быть может, как-нибудь само исчезнет, рассосётся. Перестанет быть значимым. Но Булаткин охуительно резко осознаёт, что просто так всю эту хуйню закончить — оборвать не может. Клава жмурится, подставляя лицо под горячие струи. И понимает, что все треки в плейлисте про сложные отношения действительно не какая-то поебень в голове со скуки. Ей хочется закричать, но она молча опускается на пол и прижимается острыми лопатками к запотевшему стеклу. Выплюни, блять. Давай. Наклонись к толчку и блюй, опустошай заполненный ебливыми бабочками желудок. Бей по груди, пока все чувства оттуда не вылезут. А потом зажми папиросу меж разбитых губ и успокаивайся — кури и виси в кухне под стрёмный рэп — тебя же расслабляет, Кла.

Охуительно расслабляет и одновременно разъёбывает на мелкие куски — прям как бутылка игристого на выпускной.

Только сейчас не выпускной и нет бутылки игристого. Только сейчас тебя трахает любовник. Высокова, во что ты опять вляпалась, а? Сука. Егор стоит на балконе долго. Приходит в себя, истошно замученный сомнениями и мыслями. Кашляет. Сильно и громко. Выходи, сука. Проваливай из прокуренных бронхов, перестань сидеть на рёбрах.

Разве тебя можно вытащить, а, Клав?

Ты

намного глубже, чем есть на самом деле. В сердце — а туда ничем не залезешь.

Её телефон снова звонит. Омерзительная вибрация сверлит дыры прямо в черепе. Блять, перестань. Она не ответит. Иногда Булаткин думает (или хочет так думать), что шмотки Клавы и его нихуёво сочетаются на полу его спальни. И она в его душевой — так правильно и приятно. Хочется заткнуть место, откуда льётся кровь, вылезая крупными сгустками. Но где эта рана? Сквозит, наверное, в области спины. Но свои руки туда не дотягиваются. А её — вполне. Егор замечает Высокову, неестественно прижатую к стеклу. Её светлая кожа словно прилипла, оставит след. Лопатки напряжены, плечи дрожат. Я знаю, о чём ты думаешь, Кла. Но кто же нас потянул? Он зачем-то стучит, пугая. Она мечется, поднимает голову, и в глаза внезапно бьют струи, отчего приходиться закрыть лицо руками и засмеяться. До всей этой хуйни Булаткин и не мог знать, что когда Клава улыбается, вокруг её глаз появляются лучики-морщинки, а около губ образуются углубления, которые помнят сотни-тысяч широких улыбок. Он хотел, чтобы с ним она тоже улыбалась. По возможности, конечно. Он катал её по ночной Москве. Определённого маршрута не было — хотелось просто ехать вперёд. На пассажирском сидела она — скинув туфли, закинув ступни на кресло. Её укачало в душном салоне и согрел тёплый мятный в картонном стакане. Клава любила его татуировки. Обожала скользить губами по вечным рисункам на груди, руках… она буквально дышала каждым изгибом его тела. Её губы целовали каждый миллиметр — долго, нежно… она слушала его стоны — спрятанные, довольные. Егор целовал её кисти. Слишком худые, длинные, измученные… а потом подхватывал за бёдра. Прижимал к стене и трахал — страстно, чувственно. Они ахуевали каждый раз. Это был не секс. Они занимались любовью — то, о чём так много пишут в книгах. Снимают фильмы. Показывают так, как будто это возвращало к жизни. И это действительно возвращало. Пульсировало в животе, прям как возбуждение. Но это было иное чувство-ощущение. Заставляющее жить. Это дикость. Ненормальность. Нездоровое желание. Почти животное. Егор иногда хотел, чтобы его не существовало. Но он есть, живой и тихо дышит. А Клава сидит на его кухонном гарнитуре, пьёт апельсиновый сок, морщится и прикрывает глаза. Она улыбалась. Этот сок действительно такой вкусный? Она просто не слышала, как их телефоны снова вибрировали на тумбе. Скрученные провода-зарядки валялись где-то в ящиках. Гаджеты скоро сядут.

Пропущенных больше не будет.

Иногда хотелось укрыться настолько, что приходилось снимать загородный дом. Там на деревьях растянуты гирлянды, и их даже можно зажечь. Над головами блестели звёзды, умирая в чьих-то дырах-зрачках. Клава любила качели — особенно, летом. Лечь вечером и смотреть на закат. Егор жарил шашлык и смотрел в ебучий телефон. Кому-то печатал. Оставь её, Бу. Посмотри на меня. Мой телефон разряжен и валяется где-то в гостиной — на диване или столике, даже не помню. А ты везде таскаешь с собой, как будто тебе нравится. Слушать. Ощущать вибрацию. А потом смахивать пропущенные. Высокова занималась йогой. Егор иногда ахуевал. Она кидала коврик на идеально скошенный газон и тянулась к носкам, выравнивая дыхание. Булаткин открывал окно, впуская в душную спальню свежий и прохладный утренний воздух. Клава слушала странную хуйню во время йоги, а потом шла в душ. Егор догонял её. Стягивал лосины, топ, буквально срывал с головы резинку, освобождая волосы. Трахал, прижимая к раковине. Она стонала громко, охуительно красиво и возбуждающе. Пачкала зеркало отпечатками ладоней и пальцев.

Он смотрел на отражение и сходил с ума.

Пытался выплюнуть это из лёгких. Курил. Много. Стресс, ничего личного. Но сжечь шаткий мост не мог. Не смел. Клава лежала между его ног в ванной, где куча пены и слишком горячая вода. Её телефон разрывался в той самой гостиной. Заряженный. Клава хотела сильно удариться головой, чтобы забыться на несколько дней. Попасть в аварию, сдохнуть — не ощущать, не знать. Не чувствовать. Егор готовил ебейше вкусную рыбу и всегда ходил без футболки. Высокова пила белое сухое, облизывала губы и смахивала пропущенные. Их спальня пылала огнём каждый вечер. Каждый ебаный вечер они задыхались и хотели умереть. Выплюнуть, потерять, убрать — из бронхов, из головы, из сердца. Но они жили. Любили. Занимались любовью. Задыхались и одновременно дышали полной грудью. И это, блять, никогда не закончится.

На дисплеях снова всплывают пропущенные.