Только ему

      Аль-Хайтам вновь говорит какие-то по-заумному уничтожающие вещи, будто бы прошлой ночью не стоял на коленях, сжимая до красных следов бледные бедра Кавеха. В прочем, Кавех отвечает в том же стиле (правда, менее заумно), будто бы он прошлой ночью не стонал во всех тональностях и всей громкости, забыв о манерности, на ухо аль-Хайтаму и не кусал его так, что на утро тому приходилось воспользоваться помощью виновника, чтобы уложить волосы, скрыв эти следы страсти на ушах. Благо, одежда позволяла скрыть царапины и засосы, однако и ее приходилось время от времени проверять и поправлять, ибо Кавех в порывах не сдерживает свою жадность.       На самом деле разговоры в подобном колюще-режущем стиле уже никак не задевали ни того, ни другого. Это просто вошло в привычку, стало стилем общения, который никак не отражал их действительное отношение друг к другу. Скорее, наоборот, подогревал зреющую развязку их споров. Аль-Хайтам слишком горд, настолько, что уже этого не замечает за собой, но если словами он владеет мастерски, однако не силен в какой-то словесной искренности, то он безупречно эту искренность мог показать тем же языком, просто иным, более красноречивым способом. У Кавеха проблем с выражением эмоций через слова меньше, но ведь с таким партнером так не интересно: интереснее подыгрывать и также отвечать искренностью, которая просто сочится через язык тела и голос.       У Кавеха красивый голос, особенно когда он в экстазе издает им что-то нечленораздельное или шепчет что-то грязное, не соответствуещее его аккуратной аристократичной внешности. И аль-Хайтам наслаждался этим, пусть, конечно же, никогда бы не сказал этого вслух.       — Ах, черт… — шумно выдохнул Кавех, обвивая руками шею аль-Хайтама, — мог бы и слегка поаккуратнее, гребаный садист, — но сам же не блистая аккуратностью прерывисто и резко поднимал и опускал бедра, мысленно моля Хайтама грубее впиться ногтями в его ягодицы и с большей силой давить на них и вжимать в себя стройное горящее возбуждением тело. Кавех не знал, куда деть свои руки, не хотелось отпускать мускулистые плечи, хотелось придушить, но так же ощущался болезненным соблазн проводить пальцами по торсу и спине, царапать их. Хотелось залезть языком партнеру в рот, высосав всю надменную душу, кусать шею, уши, губы, но в то же время не хотелось отводить взгляд от горящих глаз, обычно таких холодных. Но только не с ним, только не с Кавехом. Глядя сверху вниз, чувствуя Хайтама внутри себя, чувствуя его движения, разливающие дрожь наслаждения по всему телу, Кавех сходил с ума, пожирая этот взгляд, доступный только и только ему. Сходил с ума от беспомощности в своем желании слиться с аль-Хайтамом еще сильнее, чувствовать его еще глубже, трогать его везде, до чего дотянутся руки и губы. Кто бы мог подумать, что тот, кто больше всех поносит Хайтама при людях, при любой возможности, к месту и не к месту, кто убеждает всех вокруг, как было бы здорово не иметь под боком этого грубого неприятного типа, будет наедине с ним скулить от жадности, с которой не может справиться, даже когда имеет все сокровенное перед своими глазами и в своих руках, и в своем теле.       Стоны аль-Хайтама такие тихие, почти беззвучные, но Кавех слышал их, они отдавались эхом в его голове, он содрогался от мурашек, чувствуя выдохи на своей шее. Такой острый на язык обычно, теперь же не способен не то что сказать что-то связное, но даже связно о чем-то подумать.       Спина почувствовала прикосновение к кровати. Теперь аль-Хайтам нависал сверху. Похоже, Кавех настолько потерял ориентацию и контроль над собой, что больше не мог самостоятельно активно двигаться, а потому лишился излюбленной позиции наездника. Благо, Хайтам, будучи более собранным (хотя явно не менее возбужденным) не прервал процесс. Вероятно, понимая, что стоит ему выйти из Кавеха — тот расплачется, или того хуже — перестанет стонать, наполняя комнату такими давящими и дурманящими флюидами.       Никогда ни за что никому Кавех в этом не признается, но потерять какое-либо достоинство и силы противостоять аль-Хайтаму было его любимым моментом всякий раз. Он специально всегда старался держаться до последнего, вел себя грубо, отдавал приказы, выводил Хайтама всячески, чтобы ощущать момент поражения настолько ярко, насколько возможно. Собирая осколки рассудка, чтобы на секунду вернуть себе власть над телом, Кавех обвил ногами талию партнера, прижимая его как можно сильнее, моля войти как можно глубже, еще глубже. Чтобы отдалось в мозг, чтобы закричать, чтобы заткнуть себя, впившись зубами в плечо. Простонав прерывистое «быстрее», зная, что аль-Хайтам предельно понятливый и в такой ситуации откинет свою вредность, Кавех сдался окончательно. Он не понимал, как ведут себя его руки, какой глубины он оставляет царапины на потной спине, он не понимал, работает ли задумка Хайтама заглушить его или же Кавех стонет прямо в поцелуй. Все, что он понимал - он душу продаст, чтобы этот момент не прекращался, чтобы аль-Хайтам выбивал из Кавеха всю его дурь и манерность как можно дольше и жестче.       Кавех неприлично громкий, но аль-Хайтам не посмеет упрекнуть его в этом, когда угодно, но только не сейчас. Хоть в каком-то сценарии это раздражающее качество играет в пользу, да еще и так страстно.       Они взорвались одновременно и в такие моменты Кавех старался напрягать слух (пусть это было и невыносимо невозможно), чтобы услышать стон аль-Хайтама. Какого черта он такой сдержанный, Кавех словно за двоих работает в этом плане. Но за этот короткий и шумный для Хайтама стон Кавех мог простить абсолютно все и отдать абсолютно все.       Аль-Хайтам навалился на партнера всем телом, не обращая внимания на теплую субстанцию, запачкавшую его пресс. Возможно, это был даже акт вредности, чтобы не только его живот был запятнан. Будто бы Кавех и так не принял возбуждение аль-Хайтама в себя. Но Кавеху кристально все равно. С закрытыми глазами он нащупал голову Хайтама и мягко зарыл свои пальцы в спутавшиеся волосы и слушал, как партнер восстанавливает дыхание, гладя воздухом его шею.       Они проснутся и снова будут спорить о чем только можно, аль-Хайтам будет по-заумному принижать Кавеха, тот будет менее заумно принижать его в ответ, словно только что они не прижимались друг к другу, оставляя на телах красные следы и не наполняя комнату совершенно не соответствующей им извращенно страстной атмосферой и грязными звуками.