и сердце постучит четыре раза

muse — pressure лампабикт — остановись *** Джин Хант — его личный парадокс, и Сэма это невыносимо бесит. Каждый раз, когда Сэм оказывается в одиночестве, лампочки в комнате судорожно подмигивают ему. Каждый раз, когда Сэм ложится спать, из телевизора вылезают детские игрушки и нашептывают что-то невнятное мягким маминым голосом. Каждый раз, когда Сэм на секунду останавливается и переводит дыхание от бесконечного бега вникуда, он слышит, как внутри его головы где-то в районе висков стучит в ритме четырех ударов его собственное сердце. Стук. Стук. Стук. Стук. У Сэма есть теория: на самом деле никакой он не путешественник во времени (ну что за дурость в конце концов) и никакого 1973 года не существует, на самом деле это все — лишь выдумка его бедного воспаленного мозга, на самом деле он попал под машину и сейчас валяется в коме. И не в 1973 году. А в 2006. Все факты на лицо, все происходящее сводится именно к этому. Если исключить все невозможное, то, что останется, каким бы невероятным оно ни казалось, и будет правдой, верно? Уж Сэм-то точно знает все о том, как нужно находить правду, разгадывать сложные загадки и находить преступника среди целой толпы невинных людей. В этом случае преступником является разве что он сам. Только вот Джин Хант — единственный факт, который мешает теории Сэма. Его мозг вполне мог придумать милую и понимающую полицейскую, дурашливых и ленивых коллег, мудрого и доброго наставника-бармена, пейзаж Манчестера из 1973 года и черно-белые передачи из пузатого телевизора, жестоких преступников и беспомощных жертв. Сэм все это видел и в реальности, он это помнит, он вполне может вынуть из разума воспоминания и создать совершенно новый мир в своей собственной голове. Но ему попросту неоткуда было бы достать такого подонка, как Джин Хант, хаотичного, противоречивого и не имеющего ни смысла, ни логики, ни какой-то определенной ролевой модели. Совершенно неоткуда. Потому что они — слишком разные люди. Потому что Сэм сначала думает, думает, думает, а потом — действует. У Джина все с точностью до наоборот. Потому что Джин — это 1973, Шотландия, гнев, шум, интуиция, крошки от бургера на папке с отчетами, преданность людям, выстрелить на опережение и в результате спасти всех. В то время как Сэм — это 2006, Англия, гордыня, тишина, неопровержимые доказательства, безукоризненное заполнение отчетов, преданность фактам, пытаться раскрыть дело мирно до последнего и в результате потерять все. И заодно самого себя. Джин не является частью его сознания, Сэм может сказать это наверняка. Джин — улика, выбивающаяся из общей картины и опровержающая виновность подозреваемого; Джин — последняя деталька, которая никак не лезет на пустое местечко почти до конца собранного пазла; Джин — реальный человек, а не игра его почти до конца отключившегося разума. И поэтому Сэма к нему тянет так сильно, как никогда и ни к кому не тянуло в реальной жизни. И поэтому Сэм провоцирует его, пытаясь вывести его на эмоции (что получается на раз-два, Джин воспламеняется со скоростью лужи бензина, в которую кинули горящую спичку) и почувствовать себя живым (обычно это немножко сложнее, но когда Джин вжимает его поочередно в каждую стену участка — это очень легко). Поначалу Сэм вызвал его на срач чисто случайно, в свой самый первый день, когда еще даже толком не разобрался, куда, в какой год, а главное — к кому в отделение он попал. И их ссора оказывается такой быстрой, смертоносной и освежающей, что Сэму почти сразу же захотелось повторить. Поначалу Сэм горит изнутри светом праведности и желанием исправить все неправильное: он на полном серьезе угрожает старшему инспектору без какого-либо страха. Говорит, что нельзя работать так, как работает он; что преступников ищут по-другому; что в 2006 году его за такое поведение выгнали бы из участка пинком под зад. И были бы абсолютно правы. На такие заявления Джин жестко, грубо смеется прямо в ему лицо, прижимает к стенке и угрожает в ответ. И так каждый божий раз. И Сэм… как-то привыкает, что ли. С каждый разом причина для ссоры становится все незначительнее, голоса — тише, взгляды — дольше. — Бороться. Самое главное — это бороться, иначе ты умрешь, — говорит ему Энни, Нельсон, рандомные лица на улице. Даже телевизор! Это же говорит себе и он сам, каждый день стоя по утрам перед зеркалом и пытаясь побороть желание провести бритвой по венам. Ведь если он покончит с собой, то утянет за собой в пучину смерти и весь этот конченный мир, так? Было бы неплохо. Было бы, конечно, неплохо, но Сэм слабак и трус. Поэтому все, что он может, это стоять перед зеркалом и повторять про себя: — Самое главное — это бороться. И в качестве главного объекта своей борьбы он закономерно выбирает Джина. Работать копом в 1973 году оказывается очень сложно: его коллеги понятия не имеют о добросовестной работе, о программе защиты свидетелей, о тщательном снятии отпечатков пальцев. Но Джин Хант — самый проблематичный коп из всех, и Сэму, пожалуй, нужно было с этим просто смириться. Но он отказывается сдаваться без боя. Без драки. Без борьбы с чем бы то ни было: с чудом, закинувшим его сюда как на херовой ТАРДИС, или со своим собственным сознанием, пребывающем в настоящее время и в реальном мире в отключке. Поэтому Сэм провоцирует шефа один раз, а потом — еще, и снова, и снова, и снова. И ему нравится это. В ясных, безобразно красивых глазах Джина он видит отражение собственного удовольствия. *** — Второе августа, тысяча девятьсот семьдесят третий год. Время: семнадцать тридцать. Детектив Тайлер. Старший инспектор Хант. Допрос Джеймса Лоуренса начался, — отчеканивает Сэм и врубает магнитофон. На допросах Сэм обычно опрашивает преступников с максимальной дотошностью и одновременно вежливостью, а Джин бросается на людей в надежде выбить из них показания кулаками. Сэм знает шефа лучше, чем самого себя, он всегда готов к таким его «выступлениям». Стоит только Ханту кинуться на подозреваемого — Тайлер тут как тут, он обнимает Джина со спины и ласково, нежно, аккуратно выкручивает драчливые руки. Он научился искать и находить к нему мягкий подход, потому что на жесткий Джин реагирует ответными драками. На допросах Сэм, чтобы привести в порядок мысли, выкладывает на стол ручки и выстраивает их в ровный ряд по размеру от самой большой к самой маленькой, а Джин падает на стул рядом и беспорядочно вываливает из пакета свой обед, сбивая его ручки на край стола. На допросах Сэм обычно сидит за столом смирно, как хороший мальчик (пошел прочь из моей головы вместе с твоими тупыми намеками, шуточками и вжиманиями меня в каждую стену участка, придурок) адекватный детектив. Джин обычно околачивается рядом, потому что ему прям позарез, прям обязательно нужно присутствовать на каждом допросе лично. Особенно, если его проводит детектив Тайлер. Этот конкретный допрос длится уже час, подозреваемый не желает раскалываться, они смертельно заебались, и даже тусклая лампочка над их головами начинает подмигивать от усталости. — В сотый раз вам говорю: я ничего не знаю, педики вы, — мертвым, монотонным голосом произносит парень. Джин вспыхивает от ярости в то же мгновение. Он замахивается, чтобы вдарить рукояткой пистолета по его лицу, но Сэм вовремя замечает движение и ловит его руку прямо в воздухе. Сжимает оголившееся из-под рубашки запястье крепко, почти до боли. — Мы допрашиваем, а не пытаем, шеф. — Да пошел ты, милый, — Джин выворачивает руку из его пальцев, вскакивает со стула, прячется подальше от Тайлера в тень. — Будь моя воля, я бы уже выбил из него признание. Гораздо раньше тебя и твоих "правильных" методов. Сэм пожимает плечами с деланным безразличием на лице, зная, что это выводит Ханта из себя еще сильнее. — Ага, ты признание выбьешь, а подозреваемого в больницу увезут. Хорошо, если не в морг. Джин разворачивается на каблуках и уже открывает рот, чтобы возмутиться, как в их диалог вклинивается преступник. Он вздергивает кверху бритую голову и сверкает сумасшедшими черными глазами. — При всем уважении, сэ-эр, но что вы вообще тут забыли? Простите, но я не верю, что у старшего инспектора нет дел поважнее, чем следить за моим допросом. Джин фыркает насмешливо, стоя чуть поодаль от них и потирая обиженное запястье. — Я жду, когда нашему Чудо-Мальчику надоест и я смогу размазать тебя по стенке. И да, Сэм, я надеюсь, ты не будешь возиться с ним уж слишком долго, мне еще в паб успеть надо. Сэм отвлекается от подозреваемого и оскорбленно щурит лисьи глаза. — Почему я не могу называть тебя по имени, а ты меня — можешь? — Потому что ты — мой детектив и я могу верететь тобой, как захочу. Ну так что, ты закончил? Я могу уже?.. — Джин направляет в затылок преступника дуло пистолета и делает показательный жест «пиф-паф». Сэм незаметно для других закатывает глаза, игнорирует предложение шефа и просто продолжает тихим голосом давить на подозреваемого ровно до тех пор, пока тот не раскалывается легко, как орешек. Джину (и остальным людям, впрочем, тоже) уже давно нужно было понять: Манчестеру надо бояться не горячего и быстро улетучивающегося гнева старшего инспектора Ханта, а холодной и изощренной ярости детектива Тайлера. Преступник под его взглядом прищуренных от злости глаз сжимается, добитый и полностью уничтоженный. Джин удивленно хмыкает, выходя из тени к столу. — До чего ты хитер, змеюка. — Не все проблемы можно решить кулаками, шеф, — Тайлер грубо защелкивает наручники на нежных запястьях кровожадного убийцы, намеренно напоминая Джину о недавнем инциденте с его запястьем. Тот долгим взглядом смотрит на жесткую хватку его пальцев и гулко сглатывает. Сэм ловит его взгляд глазами и удерживает, не дает сбежать. Шепчет, тихо-тихо, как в интимном разговоре с любовником: — Некоторые люди требуют особого подхода. И просто колоссального терпения. Тебе ли не знать. — Тебе ли не знать, — Джин указывает дулом пистолета сначала на него, затем — на себя и дергает уголком рта в намеке на улыбку. Родинка на его щеке смешливо дрожит. Сэм заходится смехом до того неожиданно и громко, что кровожадный убийца в его руках чуть не накладывает в штаны от испуга. Джин вторит ему своим хохотом. Сердце рвется из груди. Стук-стук. Стук-стук. *** Быть влюбленным — это страшно. Сэм понимает, что вляпался со всей дури, слишком поздно, чтобы пытаться с этим что-то сделать. Он так же прекрасно понимает, что у него не было и никогда не будет ни малейшего шанса на взаимность. Это настолько проигрышная партия, насколько это вообще возможно. Это самая неудачная и, пожалуй, самая болючая влюбленность из всех, что он имел в жизни. Сэм твердо знает (или думает, что знает), что Джин Хант на сто процентов гетеросексуал. Эта теория подтверждается каждый божий день. И каждый же день опровергается. Джин шутит про "педиков" и подкатывает к "цыпам", а потом — вжимает Сэма в столы и в стены, гулко сглатывает, улыбается кончиками сухих тонких губ, со скупой щедростью хвалит, называет его не ради шутки и не для иронической подколки, а ласковым уставшим голосом называет его сэммилыйдорогойсэммисолнцемоймальчикмоялюбовьродноймоядуша. И смотрит, и смотрит, и смотрит долго-долго голодными светлыми глазами. А однажды... Однажды Сэм договаривается о вечернем свидании с Энни (это было фактически в самом начале. они тогда еще надеялись, что у них что-то получится вместе). Он приходит с утра пораньше в участок сразу при полном параде. Самая любимая и красивая рубашка, темная в белый мелкий горошек, выглажена до идеально ровных линий, на брюках — идеально ровные стрелки, ботинки начищены до блеска, подбордок чистый, даже по волосам прошлись пальцам лишние два раза. Губы в кои-то веки растянула счастливая, предвкушающая улыбка. Джин встает со стола Криса (он вообще умеет сидеть на чем-то, что не является столами его подчиненных, блять?) и хмыкает презрительно, сразу же, стоит Сэму войти в отдел. — Куда это ты такой голубой собрался, а? Сэму кажется, что шеф застревает взглядом на его открытом горле, и он неосознанно приподнимает подбородок. Выставляя себя напоказ. Открываясь ему. Взгляд Джина тут же соскальзывает ниже, заласкивает кадык, проваливается в ключицах, надолго останавливается на блестящем в вырезе рубашки медальончике и снова скачет ввысь. А нет. Сэму не кажется. Джин буквально пялится на него. Впрочем, это, наверное, не должно удивлять, ведь так? Все остальные пялятся на него тоже. — Вау, босс, вы... — восхищенно открывает рот Крис да с такой физиономией и застревает. Рэй дает ему подзатыльник, и его челюсти стукаются друг о друга, когда его рот захлопывается. — Нечему тут удивляться, Крис. Просто еще один день в жизни пидораса, — усмехается Рэй и оглядывается на шефа, привычно ожидая от него по-отечески одобрительного фыркания над его шуткой. Хант игнорирует этих придурков. Все его внимание направлено только и только в сторону Сэма. — Ну так? — он, медленно покачивая бедрами, проходит мимо рядов детективных столов ближе к Тайлеру. Сэм улыбается так ослепительно, так ярко, что Джин аж жмурится. — Не ваше дело, мои дорогие коллеги, — отчеканивает Сэм и дарит отделу еще одну беспричинную улыбку. Когда из-за двери выглядывает кучерявая милая макушка, Сэм моментально дергается, отворачивается от остальных и машет рукой Энни. Та улыбается и машет в ответ. И это говорит Джину все, что нужно. Он по-недоброму улыбается и сует руки глубоко в карманы брюк, неосознанно защищаясь. — О-о, кто-то собрался сегодня ночью поебаться, да? Рэй издевательски свистит, Крис дарит Сэму одобряющую улыбку. Лицо Джина пустое. — У нас сегодня грязное тройное убийство на промышленной фабрике в пригороде. Не побоишься запачкать перышки, голубок? — он делает еще шаг вперед и несильно толкает Сэма ладонью в грудь. — Нет, шеф, — непринужденно отвечает он, не желая сейчас нарываться, послушно отступая на шаг назад. — Может, мне лучше послать туда Рэя и Криса? — фальшиво участливо спрашивает Джин. — Чтобы что? Чтобы убийство не было раскрыто? — Сэм смахивает с плеча несуществующую пылинку и улыбается. — Посылай меня, куда захочешь, шеф. Все как ты скажешь. Хант смотрит на него ничего не выражающим взглядом и только открывает рот, чтобы снова что-то спиздануть, но в его кармане трещит голос Филлис по рации, сообщающий о прибывшем на допрос свидетеле. Он отворачивается от Тайлера, швыряет рацию в стену и выходит в коридор. Перед тем, как последовать за шефом, Сэм не может отказать себе в удовольствии поправить и так донельзя распахнутый воротник рубашки и щелкнуть каблуками. Это вызывает у Криса очередной восторженный возглас, а у Рэя — завистливый вздох. Весь последующий день Джин цепляется к нему по любому поводу. Он шутит про потерю девственности с девушкой у самого голубого парня Манчестера, он скалит в ухмылке зубы, зовет Сэма "Ромео херов", просит пригласить на будущую свадьбу, встает близко-близко и тянет одним пальцем за выглядывающую в распахнутом вороте цепочку с медальоном (тянет с силой и больно — на шее наверняка останется красный тонкий след). Он нарочно приказывает Сэму поискать улики прямо в сточной канаве и злится еще сильнее, когда тот не теряет ни хорошего настроения, ни самообладания, а просто благодушно кивает и выполняет его приказ. Сегодня Рэй и Крис маячат на заднем плане, теряются где-то на фоне, благоразумно остерегаясь и боясь попасть под перекрестный огонь между этими двумя. Сегодня Джин выглядит так, будто хорошее настроение Сэма или в кои-то веки отсутствующая занудная душнота (...или предстоящее свидание) нанесли ему личное оскорбление. Сегодня Джин явно сорвался с цепи: он щурит насквозь бледные от злости глаза и сыпет остротами в шесть раз чаще, чем обычно. Сэма это веселит, однако больше, конечно, заставляет задумываться. Но он не позволяет себе размышлять об этом слишком долго и всерьез, в конце концов сегодня на повестке дня есть другое важное событие и другой важный человек. Его ожидания не оправдались. Предвкушение, однако, оказалось в разы слаще, чем само "событие". Свидание с Энни стало абсолютным провалом, пиком неловкости и недоверия друг к другу. Они уже пытались в отношения и прежде, но каждый раз заканчивался очередной неуклюжей катастрофой. Это свидание, к сожалению, стало не просто исключением, а жирной точкой в самом конце предложения. Поэтому они поступают как взрослые цивилизованные люди, как хорошие друзья, как настоящие англичане. Они вежливо договариваются оставаться друзьями и больше никогда не заикаться о чем-то большем; они жмут друг другу руки и просто расходятся в разные стороны. Вот как кончится мир. Не взрыв, но всхлип. Это, пожалуй, самое мирное и лучшее окончание отношений во всей жизни Тайлера. Отношений, даже толком и не начавшихся. Этот исход — без скандалов, без истерик — по идее должен принести облегчение и ощущение свободы, но... но на душе все равно как-то муторно. Так что Сэм идет в единственное место, в котором он чувствует себя безопасно и комфортно. В паб Нельсона. Как только он входит в помещение, его замечает Джин. Он активно машет ему, подзывая к себе, и Сэм послушно подходит. Хант кивает на свободный стул и заглядывает в лицо Сэма все еще немножко злыми, но к вечеру уже больше уставшими (и смирившимися?.. разочарованными?..) глазами. — Что-то ты рано. Ты разве сейчас не должен залезать под юбку Картрайт? Или вы уже закончили? — Все в порядке, — пожимает плечами он и с этими словами отодвигает стул, присаживаясь за столик. Сэм закрывает усталое осунувшееся лицо ладонями. Когда Джин начинает говорить, он растопыривает пальцы и немножко по-детски дурашливо смотрит на него в маленькие щелочки. — В смысле "в порядке"? — рявкает Джин, с очень озадаченным выражением лица смотря на него из щелочек между пальцев. — Только такой придурок, как ты, может описать секс словами "все в порядке". — О Бога ради, мы не занима... — он роняет голову на сложенные на столе руки и вздыхает. На мгновение в голове появляется позорное желание не говорить ничего, больше никому никогда не открываться. Трусливое побуждение сбежать отсюда, бросить Джина, вернуться домой и, возможно, наглотаться всех таблеток из аптечки... это было бы так просто. Так бессмысленно и позорно. Он с силой отгоняет от себя эти мысли, собирается с силами и наконец признается: — Мы решили остаться друзьями. Так будет лучше для нас всех. Сэм слышит изнутри головы эхо этих фраз, вслушивается в их отголоски с напряжением, рассматривает слова так и эдак. И с удивлением обнаруживает: сказать об этом Джину оказалось намного легче, чем думалось сперва. И намного безопаснее, чем, опять же, те же таблетки. Хант, обдумывая его слова, вертит в руках стакан виски. Кубики льда со звоном стукаются о стенки. Он хмыкает. — Ну и че ты тогда такой понурый? Теперь путь к твоему голубому будущему открыт целиком и полностью. — Иди нахуй, — огрызается Сэм. Джин гогочет довольно. Виски слегка выплескивается за край, пятнами расползается по столу. — Что, ты уже растерял весь запал садиться на чужие хуи? — Я никогда и не хотел, Бога ради! — вспыливает Тайлер. Он стремительно вскакивает из-за стола, уже жалея о том, что решил довериться Ханту, и желая сбежать отсюда куда-нибудь на край света. — Ладно, ладно, остынь! — Джин орет в ответ так громко, что на них оборачиваются люди с соседнего столика. Он бормочет им торопливые неискренние извинения и снова оборачивается к Тайлеру. — Сядь обратно, мы еще не договорили. — Мне кажется, ты уже сказал все, что хотел, — Сэм щурит злые лисьи глаза. Джин трет переносицу двумя пальцами и качает головой. — Сэм. Просто сядь. Не дожидаясь, пока тот сядет или вовсе свалит из паба, Джин силой толкает его в грудь ладонью, заставляя упасть обратно на стул. Ножки с отвратительным скрипом проезжаются по полу. — Если ты еще раз так пошутишь, я уйду, — предупреждает Сэм и складывает руки на груди перед собой в защитной позе. Джин открывает рот, чтобы поспорить с ним, но замечает его все еще сердитый взгляд и сдается. — Но это правило действует только сегодня. Завтра я снова буду шутить про тебя и твое... вот это вот. Это ребяческое поведение должно было взбесить еще больше, но почему-то нет. Сэм закатывает глаза, но улыбается. Джин воспринимает его улыбку как предложение продолжить прошлый разговор. — Так... ты уверен насчет Катрайт? Таких женщин терять нельзя. Тем более такому непопулярному в любви придурку, как ты. Сэм осмысливает его слова ровно одну секунду, а потом смеется с неожиданным даже для самого себя облегчением. — Абсолютно уверен. Джин долго смотрит на него сверху вниз. Он наверняка видит и проявившиеся от расстройства морщинки, и взъерошенные под нервными пальцами волосы, и помятую — прежде красивую, в мелкий горошек — рубашку. У Сэма уже не осталось сил думать, поправлять свой внешний вид, переживать и смущаться, но, к счастью, взгляд Джина не смущает нисколько. Наоборот. В небесных ласковых глазах Джина при желании можно было бы утопиться. — Хорошо, — Хант, наконец, кивает и отводит взгляд. С грохотом ставит стакан виски на столик и щелкает пальцами над головой, привлекая внимание бармена. — Эй, Нельсон! Сделай нашему герою-любовнику что-нибудь покрепче и побольше. Мы сегодня планируем нахуяриться. — Нахуя? — Сэм хмурит брови. —...риться, — припечатывает, словно могильной плитой, Джин и нетерпеливо орет снова: — Нельсон, блять! — Я не планир... — Будет сделано, сэр! — кричит с барной стойки Нельсон, совершенно бессовестно пропустив мимо ушей его возражения. Джин подмигивает Нельсону. Предупреждающе тычет длинным пальцем в сторону Сэма. — Нет, ты, сука, планируешь все, что я скажу. Мы с тобой сегодня многое пережили, нам нужно расслабиться. Сэма так и подмывает спросить: я сегодня пережил жалкий разрыв недоотношений с единственным нормальным человеком в этом ебаном мире, а что пережил ты? почему ты, черт побери, цеплялся ко мне весь день? почему ты выглядел таким несчастным и даже потерянным, когда рабочий день вдруг незаметно подошел к концу и мне нужно было спешить, уходить к Энни? и почему сейчас ты сидишь тут и выпиваешь со мной? и почему сейчас ты улыбаешься мне уставшими, больше не злыми и бессовестно мягкими глазами? что ты скрываешь, Джин? Но он не спрашивает. Конечно же, он не спрашивает. *** Джин — противоречие. Джин врывается в его квартиру и ничуть не смущается (разве что совсем немного розовеет щеками), когда обнаруживает Сэма в весьма компрометирующей позе. Он неожиданно бережно помогает ему выпутаться из дурацких наручников и отвозит до участка на форде. Чуть позже на набережной он тихо рассказывает про девятнадцатилетнего наивного сержанта Ханта. Рассказывает о том, как этому пацану пришлось разбить вдребезги свои розовые очки. О том, как ему пришлось умереть и стать совершенно другим человеком. История прошлого Джина таким удивительным образом вписывается в его настоящего. Она не противоречит, а объясняет этого человека. Сэм слушает его со всем вниманием и чувствует себя разбито и одновременно слегка воодушевленно. Будто этими словами Джин приоткрыл для него — и только дня него — дверку в свое сердце, куда прежде никого не пускал. — ...месяц спустя я получил первую взятку. Он поджимает губы и передает ему только початую бутылку виски. Согреваться алкоголем прохладным августовским днем, вероятно, не самая лучшая идея Ханта, но по крайней мере она работает. Сэм вздыхает, но послушно забирает бутылку и делает маленький глоток. — Когда ты думаешь об этом, как это заставляет тебя себя чувствовать? — спрашивает он, искренно заинтересованный. — Как будто какое-то животное жрет меня изнутри. Сэм смотрит на него искоса и раздумывает над следующим предложением ровно секунду. Затем аккуратно выдыхает через нос и произносит: — Заинтересован сделать с этим что-нибудь? Джин медленно переводит на него взгляд, уставший и чуть размягченный, но все такой же внимательный. — Я уж думал, ты никогда не предложишь. И они синхронно срываются с места. Джин — одно сплошное противоречие, и Сэм порой искренно его не понимает. Сначала Джин помогает ему с наручниками и розовеет щеками. На набережной открывает душу, рассказывает о прошлом и пьет горький виски, а потом говорит "я уж думал, ты никогда не предложишь" и воплощает в жизнь мечту, о которой запретил себе думать долгие годы назад. Мечту девятнадцатилетнего наивного и уже давным-давно мертвого сержанта Ханта. Когда Джин под белые рученьки втаскивает в участок того уебка, он мельком улыбается Сэму поверх голов остальных копов. Еще чуть позже, когда шумиха стихает, Джин хохмит на весь отдел по поводу наручников и того, что с Сэмом творили в ту ночь. Он прячет свою внезапно обнажившуюся уязвимость в уголках глаз и губ, за тонной сарказма и громкого фальшивого смеха. И Сэм понимает его и одновременно — нет. Сэм послушно делает вид, что ничего из этого не имело значения, огрызается в ответ на его шутки и позволяет ему прятаться. Пока — позволяет. *** Во время их ссор остальные копы стоят чуть вдали, трусливо поджав хвосты, Сэм срывает голос, а Джин разносит кабинет в пух и прах. — Не учи меня жить, малой, — шипит ему на ухо Джин, угрожающе нависнув над ним. Родинка на его щеке забавно подрагивает. — Раньше как-то справлялись и без твоих новомодных штучек и гениальных планов, знаешь ли! При мне до тебя на улицах города было спокойно, будет и после. Катись, откуда приехал, родной! — Мне некуда больше ехать! — орет в ответ Сэм. — А как же Гайд, м? Твой дом, которой ты вспоминаешь буквально каждую секунду, а? От этих слов внутри что-то обламывается. Сэм сглатывает и делает позорный шаг назад. Джин оглядывает его с изумлением и на автомате делает крошечный шажок вперед, следуя за Тайлером даже сейчас. — Ты чего это? — опешив от внезапного окончания срача на самой высокой ноте, хриплым голосом произносит Хант. Сэм невесело улыбается, заглядывая прямо ему в душу темными от тоски и боли глазами. — Я… я не могу вернуться, шеф. Я правда не могу, я застрял тут. И тут Джин мысленно внутри себя что-то понимает. Его плечи опускаются, готовые к драке кулаки разжимаются. Несколько долгих, размером с вечность секунд они молчат, украдкой разглядывая друг друга. Крис кашляет в кулак, привлекая их внимание. — Простите, сэр и… сэр, что прерываю вас, но нам пришло письмо от поставщика, что Красные Драконы уже вступили на территорию. Нам нужно действовать, эм, быстрее и… Джин взмахом руки останавливает его бессвязанную от испуга речь. Сэм снова сглатывает мешающуюся, вязкую слюну, прекрасно понимая, что сейчас решается его судьба. — Хорошо, значит сейчас поступим так. Джин трет переносицу в миг ослабевшими пальцами, поправляет пиджак, собирается с мыслями — и вот, секунду спустя перед ними уже совершенно другой человек. Даже после самых выбивающих из колеи случаев он настолько легко возвращает на лицо маску начальника полицейского отдела — это привычка, отточенная за годы. Она в каком-то смысле даже восхищает, вызывает уважение к этому дурному человеку. Сэм немножко (совсем чуть-чуть) засматривается. — Крис, ты собирай народ, мы скоро выдвигаемся. Рэю передай, чтобы он взял на всех оружие со склада. Ну, а что до тебя, Шерлок… Я даю тебе полчаса на то, чтобы доработать этот ебучий план и показать мне, насколько ты умный. И помогать я тебе не собираюсь, дело с этого момента только твое, — Джин скалит зубы в нарочно неприятной усмешке и с силой, якобы подбадривающе, хлопает Тайлера по спине. Сэм кивает и бросается к нужным документам, уже начиная проработку плана в уме. Пятнадцать минут спустя в полном составе отделения Джина Ханта они врываются в логово Красных Драконов, чтобы поймать этих мразей. Выбираются они из этой "заварушки" уже ближе к четырем утра. Все Драконы успешно пойманы (или увезены в больницы вследствие тяжелых пулевых ранений. впрочем, они полностью их заслужили), все копы успешно выжили и сейчас разъезжаются по домам. В голове после пережитого осталась только звенящая, приятная до боли пустота. Сэм ею наслаждается. Возможность перестать думать хоть на секунду — это лучший подарок для него. Из пустоты наружу его вырывает неловкое покашливание. — Милый, тебя отвезти? — как бы между прочим спрашивает шеф, облокотившись о крышу машины. За его спиной мигает в последний раз фонарь и выключается. Скоро рассвет. — Нет, спасибо, я сам, — Сэм с силой трет ладонями уставшее лицо, заставляя себя не засыпать прямо на месте, и отступает в сторону. Черт, ему еще автобус полчаса ловить и еще час ехать до центра. Гребаный пригород. Джин со вздохом закатывает глаза и, взяв его за шкирку (буквально), подталкивает к пассажирскому сидению Кортины. — Ага, да, так я тебя и отпустил. — Я вполне могу и сам… Джин опускает на его плечо тяжелую ладонь и награждает тяжелым взглядом. — Иногда нужно позволять людям помогать себе, Сэмми. Ты не такой всесильный волк-одиночка, каким хочешь казаться. — Ну да, до тебя мне, конечно, далеко. Джин с кратким смешком кивает и заталкивает его в машину. Они едут, некоторое время болтая обо всем и ни о чем: о закрытом деле, потенциальных новых делах, задержаниях тех уебков и недавних перестрелках. От усталости и тихой, разнеженной обстановки в голову лезет вопрос. Совсем не нужный сейчас, абсолютно идиотский вопрос. Тот, который мучил его на протяжении целых недель, фактически с самого его появления в Манчестере в 1973 году. Сэм останавливает себя, задерживает, приказывает подумать еще раз, и еще, и еще. Но потом задает самому себе вопрос: а если не сейчас, то когда? И вопрос соскальзывает с его губ совершенно без препятствий. — Почему ты здесь? — Эм, придурок, я ведь уже объяснял. Волки и все такое, чего, забыл уже? — Джин с неверием и непониманием в глазах поворачивает к нему голову и чуть не врезается в столб. — За дорогой смотри! — перепуганно кричит Сэм, вцепившись в сидение. Джин не отвечает, лишь цокает языком, мол, все у меня под контролем. Рывком выруливает обратно на правильную полосу движения и снова гаркает: — Ну так? Что ты, блять, имел в виду? Мне, может, высадить тебя щас прямо на шоссе или че? Сэм в отрицании трясет головой и стучит по виску пальцем. — Нет. Почему ты здесь, Джин? Джин молча смотрит на него пару секунд. — Ты ебанулся? Какое, нахуй, здесь? Если по ночам в твоей светлой головушке возникает мое прекрасное обнаженное тело, то это уже не я виноват, уж прости. Ладно, что ж, не прокатило. Сэм думал... по идее, если бы это была запрограммированная его мозгом реальность, то этот персонаж сразу выдал бы ему правильный ответ да еще потом помог бы выбраться отсюда, разве нет? И наоборот, это бы не сработало, если бы это была изначально реальная реальность. Но ведь это не так? Или так? Господи, как он запутался. Он трясет головой и неловко оправдывается: — Нет, прости. Я имел в виду на задании. Почему ты был со мной на задании? Все разбрелись по парам, а ты остался со мной, хотя мог выбрать кого-то более... да. Почему? И это было действительно так. В то время как все полицейские в полном составе отделения Ханта распределились по стратегически выгодным парам, Джин предпочел Сэма. Сэм не уверен, как шли дела у остальных. Сэм знает, что его дела определенно уже были бы спрятаны в гроб и зарыты в землю, если бы только не одно но. Если бы рядом с ним не было Джина. Джина, который сначала ругался и клялся на весь отдел не-помогать, а сейчас — привычно и красиво стряхнул с плеч расслабленность, натянул на пальцы любимые кожаные перчатки и полез в самую заварушку. Только чтобы помочь Сэму. Сейчас этими самыми пальцами Джин чуть крепче сжимает руль и прочищает горло почему-то нервным кашлем. — Я же старший инспектор этого отдела. Конечно же, я буду отстреливаться за каждого моего сотрудника. Включая и тебя, милый. Сэм моргает и поворачивает голову. Улыбка сама лезет на лицо. — Спасибо. Джин ожидаемо тушуется его искренности и переводит все в шутку. Он не поворачивает голову, смотрит строго на дорогу перед собой, когда бурчит: — Ну а как иначе! Мне терять тебя нельзя. Ты же у нас вообще золотце, этот, как его, генератор идей, мегамозг и по совместительству ебанат, который на такие задания ходит без оружия. Если я отпущу тебя от себя дальше, чем на полметра, ты сто процентов тут же попадешь под машину или под пулю. Или вообще свалишься в канализацию. Сэм с теплыми смешинками в груди и в уголках губ наблюдает за его паническим метанием. Он протягивает руку и легонько хлопает по коленке в искреннем порыве успокоить и поддержать. Джина, кажется, это движение вводит в ступор, но он не отталкивает руку Сэма. Он не отталкивает. — Джин, я понял тебя. Все в порядке, — мягко шепчет он. Джин гулко сглатывает, кадык на его горле судорожно дергается. — Если ты еще хоть раз назовешь меня по имени, я отстрелю тебе руку. Быстро и без сожалений. Сэм кратко сжимает ладонью его колено, молча веля ему заткнуться. Сэм сжимает ладонью его колено и невольно замечает, что оно мягкое. Таким же мягким кажется и выглядывающее из-под пальто чуть повыше полное бедро. Сэм невольно думает о том, каково это — впиться ногтями или зубами в белую плоть со внутренней стороны. Насколько нежная там кожа? Есть ли там родинки? А шрамы? Он проводит пальцами по внутреннему шву брюк, задерживая прикосновение и продвигая ладонь чуть выше. Джин едва заметно и, вероятно, бессознательно разводит длинные ноги чуть-чуть шире, но Сэм успевает заметить это. Стук-стук. В голове вспыхивает сверхновая, внизу живота скручивается и тянет сладкий узел. Стук-стук. Он тут же отдергивает ладонь и, с горящими ясным пламенем щеками, отворачивается к окну. Темный, еще непроснувшийся город мелькает картинками за стеклом. До дома Хант довозит его молча. Сэм долго смотрит в окно на дом и наконец берется за дверную ручку с тяжелым сожалением в груди. Покидать теплый, накуренный салон старенькой Кортины не хочется совершенно. Поэтому он этого и не делает. Они сидят в машине у его дома вот так — Джин, молча вцепившись в руль, и Сэм, молча вцепившись в дверную ручку, — целую вечность. Сумерки с каждой секундой светлеют все больше. Когда мимо них проезжает машина, пронзительно бибикнув и разрушив звуком тишину момента, они просыпаются. Джин снова прочищает горло кашлем, стреляет в его стороны внимательным любящим взглядом светлых глаз. — Ты выходить-то будешь? Сколько мне тебя еще ждать? — Да, да, прости. Сэм дергает за дверную ручку. Та ожидаемо, в который раз, не поддается ему. — Черт! Тебе срочно нужно починить это дерьмо. Я уже устал от… — О, да Бога ради, — бормочет Джин, тянется через Сэма к двери, почти ложась на него грудью, и дергает ручку. Та сразу же послушно щелкает. — Только ты можешь справиться с этой машиной, — с изумлением в голосе произносит Сэм. Джин переводит взгляд на него, смотрит снизу вверх и хмыкает насмешливо. Сэм ожидает, что сейчас он рассмеется, выпрямится и уйдет, но он не учел одного факта. Он не учел того, что трусом Джин никогда не был. Джин не встает — а продолжает лежать. Он выглядит очень удобно устроившимся в этом положении полулежа на коленях Сэма. Тайлеру тепло. И мягко. Во всех смыслах. Пожалуйста, будь реальным. — Ты прав, эта девочка слушается только меня. — И поэтому она меня никогда не выпускает? — Именно. Ты схватываешь все налету, Шерлок. — Я подам на тебя в суд за удержание в заложниках. — А я подам на тебя в суд за то, что ты невозможный душнила. — Шеф, такого закона не существует. Джин резко и возмущенно наклоняет голову набок, и парочка прядок выпадают из его общей прически на лицо. Сэм тянется и убирает выползший длинный локон за ухо, сам абсолютно не понимая, зачем. Возможно, это просто остатки адреналина в крови. Да. Скорее всего. — Ты вон там просто испачкался, — одними губами произносит он, в ту же секунду понимая, что оправдание вышло очень и очень слабым. Джин пристально вглядывается в его лицо, находит там что-то важное для себя и напоследок дергает уголками губ в маленькой, неуклюжей улыбке. — Ну да, а ты просто решил мне помочь. Молодец, Сэмми, наконец-то учишься действовать в команде. Оперевшись большой ладонью о его бедро (Сэм старается не зацикливаться на этом сладком и, очевидно, мстительном прикосновении. получается плохо), Джин возвращается в вертикальное состояние и трясет головой, как лохматая собака. Непослушные волосы снова падают на его лицо. Руки почти чешутся от желания поправить их снова. — Иди давай, — бурчит Джин напоследок и толкает его в плечо в сторону двери. Сэм послушно вываливается из машины и встает рядом, все еще из последних сил стремясь оттянуть прощание, не в силах сделать и шагу в противоположную сторону. — До завтра, шеф. Джин высовывается из окна и награждает его тяжелым взглядом исподлобья. Поднявшийся ветер бьет его по лицу, треплет его волосы, временно замещая руку Сэма. — До сегодня, дурень. Увидимся через, м-м… — он с наигранно пристальным вниманием всматривается в наручные часы, — два часа. Высыпайся как хочешь, мне алмазно поебать, но только чтобы без опозданий, понятно? Сэм с искрящимися весельем лисьими глазами отдает ему честь и разворачивается. Чужой взгляд на лопатках чувствуется слишком остро. Только тогда, когда он доходит по узкой тропинке до двери подъезда, он слышит, как за его спиной форд наконец взвизгивает шинами и трогается с места. Над горизонтом поднимается розовое солнце. *** Август — последний месяц лета. Август — последняя попытка убежать от наступающей на пятки бледной осени, последний шанс что-то исправить, последняя надежда на то, что все рано или поздно станет хорошо. Август — это агрессивная жара, затяжные дожди, очень холодные ночи, созревшая облепиха и стремительно желтеющие деревья. У августа по-летнему ясные глаза, отливающие золотом волосы и большая родинка на щеке. В 1973 году по какой-то причине месяцы не сменяют друг друга — возможно, Сэм пробыл тут всего недельку (а может, и целую вечность), он не уверен. В 1973 году по какой-то причине царит вечный август. Джин не любит, когда его внешность находится в беспорядке. Джин постоянно прикрикивает на тех, кто посмеет хотя бы намекнуть на его несостоятельность как мужчины, всегда ведет себя крайне «мужественно», всегда избегает чего-то «девчачьего» и защищает свою бесценную мускулинность. Но в то же время у него самые ухоженные и чистые волосы на весь участок. Светло-русая копна его волос со стороны кажется очень пушистой и мягкой, а редкие седые прядки — более сухими и жесткими. При немаленьких общих габаритах (полнота и рост чуть выше метра восьмидесяти) у Джина удивительно тонкие запястья, женственные даже, красивые. Золотые наручные часы — подарок бывшей супруги, Сэм помнит — постоянно спадают с нужного места и елозят туда-сюда по всему запястью. Джин каждый раз недовольно цокает языком, бросает короткий взгляд поверх голов окружающих людей. И только тогда максимально незаметно поправляет часы. А еще — Джин ненавидит, когда кожа его рук после слабого дуновения холодного августовского ветерка шелушится и покрывается корочкой. Поэтому Джин часто носит перчатки. Они его любимые, темные, кожаные и не полностью закрытые — в районе костяшек есть небольшие отверстия. Сэм иногда застревает на них взглядом, и сейчас — тоже. Из дырок в перчатках выглядывает сбитая до крови после недавней драки кожа. После событий в машине Джина (его ладонь сжимает колено, его пальцы заводят за ухо выпавшие прядки, глаза Джина заласкивают его лицо снизу вверх) он не может перестать думать о чем-то другом. О чем-то, что не является мечтами о том, чтобы коснуться Джина. Возможно, в этот раз он подлетел слишком близко к солнцу. Если раньше влюбленность можно было игнорировать (хоть как-то. жалко, слабо, непродолжительно, но хоть как-то), то теперь она обрела очень явный... плотский характер. И это катастрофа. Сэму хочется зарыться носом в золотые волосы, поправить на руке часы, прижаться губами к синим венам и посчитать пульс. А еще ведь эти гребаные перчатки, Господи. Сэму хочется приласкаться щекой к его костяшкам через отверстия в перчатках, перекатить одну за другой на языке, содрать зубами засохшую корочку крови. Сэму хочется, чтобы Джину тоже этого хотелось. Чтобы Джин откинул к чертям собачьим эти дурацкие стереотипы о мужественности, чтобы Джин не стеснялся быть искренним и разомлевшим. Чтобы Джина вело с того, как он лижет его пальцы, заглатывает их глубоко внутрь, дразнит языком. Сэму хочется. — Эй, Тайлер, че спим, кого ждем? Трупами давай занимайся, а не меня разглядывай. Сэм дергается, впадая обратно в реальность. Сэму хочется. Но он замалчивает и послушно отводит взгляд. *** Когда Сэм поздно вечером заворачивает по пути домой в паб, он, естественно, находит там Джина. У того все события прошедшего тяжелого дня на лице написаны, под глазами залегли мешки размером с Лондон, волосы забавно спутались, пиджак с галстуком и вовсе где-то потерялись (Нельсон наверняка найдет их под рандомным столиком, когда будет закрываться). В этот момент он даже немножко, совсем чуть-чуть красивый. Сэм безбожно засматривается, едва переступив порог. Джин тоже сразу же замечает его и требовательно окликивает. Сэм не может противиться его голосу и, виновато улыбнувшись уже настроившемуся на разговор Нельсону, уходит к чужому столику. За ним сидят и другие копы, но все внимание Сэма сосредотачивается только на одном человеке. — Посмотрите-ка, кто к нам пришел, — ухмыляется Джин. Сэм игнорирует его "приветствие" и кидает неодобряющий взгляд из-под ресниц на портсигар Джина, выглядывающий из кармана его рубашки. — Эта хуйня когда-нибудь убьет тебя. Джин игнорирует его доебку и нарочно достает портсигар из кармашка, показательно выкладывает прямо на стол. Тот вспыхивает серебром в свете лампочек паба. — Ты душнишь, а мы вот играем. Ты в деле, пиздюк? — Джин кивком головы указывает на лежащие на столе карты. Сэм с притворно смущенной улыбкой поводит плечами. — Сразу предупреждаю: я очень хорошо играю в покер. Джин щурит на нем ясные, уставшие глаза и закуривает уже пятую за день (Сэм считал) сигарету. — Я тоже довольно хорош. Ты когда-нибудь проигрывал? Другие копы что-то возмущенно бормочут, кажется, просят шефа оставить этого дурного в покое и вернуться к игре. Хант с пугающим равнодушием игнорирует подчиненных. Всех, кроме Сэма. — Ну так что, Тайлер? Джин обхватывает кончик сигареты тонкими губами чуть плотнее и затягивается. От наслаждения его глаза на мгновение закатываются. Сейчас, в кои-то веки свободном от галстука, распахнутом вороте рубашки виднеется шея. Кожа там то ли от духоты в помещении, то ли от чего-то еще покрылась нежным румянцем. Стук-стук. Стук-стук. Сэм чуть сильнее сжимает пальцами спинку стула. — Нет, прежде никогда. Ты? Джин, не отрывая от него внимательного взгляда, выдыхает дым изо рта прямо ему в лицо. Сэм даже не морщится. — Тоже нет. Ну так давай садись, будем выяснять, кто из нас впервые за жизнь проиграет. Или зассал? Сэм усмехается, в открытую, в наглую, провоцируя, и садится за столик прямо напротив него. — У кого в конце игры будут мокрые штаны — так это у тебя, шеф. Сигарета танцует на его нижней губе, когда Джин ухмыляется, принимая вызов. *** Джин подвозил его до дома с непонятным и мрачным упрямством каждый раз, когда только выпадала такая возможность. Подвозил, кивал в последний раз из окна форда и уезжал восвояси. Но однажды он остался. — Слушай, а как насчет остаться? — однажды спрашивает он прямо в лоб. Они возвращались после тяжелого рабочего дня; длительного и безуспешного выманивания очередного уебка. Но тот выманиваться и ловиться никак не хотел. Все устали, результатов не было никаких, так что их самый главный начальник благодушно улыбнулся в бороду и прогнал отдел домой. Джин, естественно, не желая подчиняться указам сверху, приказал подчиненным устроить круглосуточное наблюдение за Джоном Смитом. Сэма, как главного и непризнанного гения всея участка, он отправил домой. Ну, как отправил. Отвез сам. Так что когда он говорит: — Слушай, а как насчет остаться? Сэм выпадает в осадок. — Чего? — не понимает он, отвлекаясь от наблюдения за мелькающими по ту сторону окна улицами и поворачивая к нему голову. Джин прихватывает зубами верхнюю губу, почему-то немного нервно ее жует. — Ну в смысле, блять, мне у тебя остаться, пока наша группа идиотов не найдет малыша Джонни. Брови Сэма стремительно ползут вверх, сердце перепуганно пропускает удар. — Зачем? Дома у себя не можешь дождаться, что ли? — Так будет дольше. До твоего дома с другого конца города же хер доберешься; пока я тебя словлю — уебок стопроц куда-то денется. Смит может вылезти из берлоги в любой момент! Мы должны его уебать! С этими восклицаниями он решительно вдавливает педаль тормоза. Форд легонько трясет, когда машина со всей скорости влетает на парковочное место возле дома Сэма и свистит шинами. Тайлер (в кои-то веки) не обращает внимания на отвратительный стиль вождения шефа, всю его голову занимает та идея "остаться" и она никак не дает отвлечься на что-то еще. Он не находит больше никакого выхода, кроме как попытаться неловко отшутиться: — Это что, попытка затащить себя в мою постель? — Не согласишься — не узнаешь, — просто пожимает плечами Джин и уже берется за ручку двери, планируя выходить. Тайлер сжимает покрепче челюсти, стараясь не ругнуться. Идея шефа (не) нравится ему настолько, что ругнуться хочется уж очень сильно. — Я... я не особо компанейский, шеф ты же знаешь, я не то чтобы умею принимать гостей и... — Да, я знаю, блять. Я не прошу тебя выплясывать передо мной на шесте. Всего лишь дождаться Смита, посидеть вместе, поужинать как два бро. Ну? Почему ты так упрямишься-то, сука? Сэм выдыхает через нос. Потому что. Потому что да, он, конечно, бывал в квартире Сэма и прежде, но это было всего на несколько минут, быстро и малозначительно, а сейчас — дело совершенно другое. Потому что пускать Ханта к себе означает полную капитуляцию. Это означает полную потерю контроля, полное и окончательное разрушение хоть какой-то субординации, разрушение их, изначально предполагаемо, служебных отношений "старший инспектор — детектив". Потому что Сэм понимает: один-единственный раз увидишь Джина в своей квартире в столь непринужденной обстановке — и избавить голову от этого образа будет крайне сложно. Сэм, конечно, этого всего не произносит. Вместо этого он пробует использовать последний аргумент: — У меня не осталось мяса в холодильнике на ужин. Джин поджимает губы. — А что осталось? — То, что ты обычно не ешь. — Что осталось? — напирает он. — Ну, эм, кое-что по мелочи для салата. — В смысле "салата"? Это там, где много хуеты, от общей полезности которой я сразу скину сто фунтов? — Будем надеяться, и поумнеешь заодно тоже, — назло, в шутку бурчит Сэм, а потом до него доходит, что он только что сказал. "Будем надеяться". О Боже. Так значит, он уже подсознательно согласился, да? Джин тоже понимает это. — Еще чего! Сразу двух душных умников наш отдел не вынесет, — он кратко ухмыляется, давит на ручку двери и выходит из машины. Сэм давит тяжелый вздох и вылезает следом. Когда они, немного устало и скорее по привычке переругиваясь, входят в квартиру Сэма, Джин сразу же валится на его кровать. — Четыре лестничных пролета — и ты уже все? — Сэм смеется, оглядываясь на него. — Тебе действительно не помешает скинуть несколько десятков фунтов. — Отъебись, — тяжело вздыхает Джин и так же тяжело бухается головой на подушку у изголовья, елозит по ней немного, пуша еще больше и так пушистые волосы. В голове мелькает мысль: возможно, все будет не так уж и плохо? Возможно, ему пора перестать думать так много, воспринимать каждую вещь всерьез, а просто расслабиться и начать кайфовать от общения с... с кем бы Джин для него ни был. Что ж, Сэм попытается. Правда. Он со смешинками в глазах наблюдает за ним и вдруг цепляется взглядом за туфли. Туфли! — Ты хоть бы ботинки снял, — немного ворчит он, с неодобрением пиля взглядом грязные подошвы. — Да ну? — с ленцой в голосе отзывается Джин. — Ну да. Не хотелось бы сегодня спать в грязевой уличной яме вместо нормальной постели. — Тебе не хочется — ты и снимай, — философски заключает Джин, с наслаждением потягиваясь и назло пачкая постель еще больше. Серьезно? Не на того напал. Сэм садится на колени на кровать (благоразумно оставляя свои туфли на полу), обхватывает цепкими пальцами его лодыжку и вздергивает длинную ногу кверху. Он сбрасывает ботинок и укладывает его освобожденную ступню себе на бедро. Потом проделывает то же самое с левой ногой Джина. Тепло его ног ощущается даже через два слоя ткани: его носки и брюки Сэма. Ладонь от его щиколотки Сэм не убирает, оставляет ее лежать там, где ей лежится. Бессознательно оглаживает большим пальцем выступающую косточку чуть ниже лодыжки. Джин, до этого мирно лежавший на спине и смотрящий в потолок, приподнимается на локтях и с мрачным удивлением вздергивает кверху обе брови. Сэм замечает его пристальный взгляд и сам пялится в ответ. Замешательство длится несколько безбожных долгих секунд. — Ты че это? Пальцы от звука его голоса кратко сжимаются на его ноге. Джин в ответ немного жестче вдавливает пятку в бедро и (то ли с вопросом, то ли с вызовом) маленько улыбается. Сэму хочется пойти дальше. Сэму хочется пробраться пальцами под брючину, снять мешающийся носок, ощупать худую (удивительно для человека джиновой комплекции) ногу наголо, почувствовать самыми подушечками пальцев жесткие короткие волоски и нежную белую кожу. Хочется отследить реакцию Джина, а затем — скользнуть рукой (губами?) еще глубже. Голос Джина его отрезвляет. Боже, какой же он влюбленный дурак. — Да ниче, — отзывается Сэм, очнувшись от очарования момента, но все еще не в состоянии оторвать от Джина взгляд и уйти. Джин в его постели выглядит удивительно органично. Ему в такой обстановке, в таком мире и времени самое место. Он сюда вписывается, как, наверное, никто другой; Манчестер 1973 года — это он, целиком и полностью. Неудивительно, что сердце постель Сэма он тоже присваивает себе катастрофически быстро. — Сэмми? — выдыхает Джин. Его неожиданно мягкий (даже мурлыкающий, если как следует прислушаться) снова бьет в голову. Господи, что же он творит. Нет, нет, это была плохая идея, очень плохая, он знал это с самого начала, черт побери! Расслабился он, блять, ага, кайфовать начал! Сэм спихивает чужие ступни с бедер и встает. Кожанка летит на спинку стула, пальцы бездумно перебирают какие-то вещи на столе, в горле застревает кашель. Воздух кажется настолько тяжелым, что его можно было бы пощупать пальцами. Наконец, кое-как справившись с собой, Сэм выдавливает: — Так ты в порядке с салатом на ужин? — Я в порядке со всем, что ты можешь мне предложить, душа моя. Фраза произносится максимально спокойным и наверняка ничего не значащим голосом, но в голове Сэма все равно что-то взрывается. Он торопливо поворачивается к кухне, лишь бы не видеть сейчас Джина, разлегшегося на его кровати, лишь бы не зацикливаться на воспоминании тонких лодыжек в его руках и пристального взгляда из-под упавшей на глаза распушившейся челки. Сейчас бы только не сделать что-нибудь еще более глупое и спонтанное, еще более чувственное и иррациональное. Он слишком часто проебывался в сфере эмоций, он слишком сильно не доверяет им и слишком сильно ценит логичность и целесообразность. А влюбиться — это все равно что потерять контроль и способность ясно мыслить. Это страшно, а смелость никогда не была самой выдающейся стороной его характера. Смелость и желание рваться в бой самым первым он всегда оставлял Джину. Поэтому да, поэтому Сэм проталкивает внутрь горла вместе со слюной все недосказанное и поворачивается к кухне, к чему-то более знакомому и безопасному. Прячется. Пока Сэм готовит, Джин валяется на койке, смотрит телик и вслух поносит очередного политика. Между ними (и между мыслями Тайлера) устанавливается что-то наподобие перемирия. По ходу дела Сэм немножко оттаивает и даже негромко смеется над особо остроумными комментариями, каждый раз чувствуя довольную, польщенную ухмылку Джина спиной. — Знаешь, я всегда любил готовить, — произносит Сэм, когда Джин заканчивает особенно ругательную и длинную речь по обсиранию и удовлетворенно замолкает. Его шумное дыхание за спиной, их молчание и комфортные, щелкающие звуки ножа почему-то расположили к разговорам. Почему-то захотелось пооткровенничать. Джин с интересом поворачивается от телевизора к нему, под его весом скрипят пружины кровати. — М? Схуяли? — озадаченно крякает он. Сэм, низко наклонив голову над столешницей, улыбается своим руками, которые умело и легко управляются с ножом и овощами. — Не знаю. Расслабляет, мысли в порядок приводит и все такое. Джин понимающе мычит. — То есть в следующий раз, когда ты начнешь пиздецки перегружать себя, мне нужно просто вручить тебе в руки ложку, тележку со жрачкой и плиту? Сэм мягко смеется, оборачивается через плечо и успевает поймать краем глаза улыбку Джина перед тем, как тот замечает его взгляд и опускает уголки губ. — Да, именно так, шеф. — Ок, намек понят, идиот. На душе окончательно стало спокойно. Он действительно всегда любил и умел готовить — это правда оказывает на него успокаивающее воздействие. Но иногда, вопреки всему, это чувствовалось как-то, ну... одиноко, что ли? Создавать кулинарные шедевры, а потом самим же их и поедать — такое себе занятие. Иногда хотелось готовить не для себя, а для кого-то. Чтобы кто-то вот так ждал, валялся на его кровати, тыкал пальцем в экран пузатого телевизора, кричал: — Да пошел ты нахуй. Ты не политик, ты — хуйло! улыбался мельком и ждал, его ужина и его самого. Кто-то шумный, взъерошенный и реальный. Живой человек. Все-таки, правду люди говорят: слабость гения — нужда в аудитории. Когда Сэм опускает тарелки на стол, Джин подскакивает с кровати с неожиданной для него резвостью. Он грузно бухается в кресло и с недоверием оглядывает еду. — Это че? — Я говорил, что это будет салат, — напоминает Сэм. — Возмущаться теперь поздно. — Да, но где помидоры?.. — Джин хмурит брови и предельно осторожно засовывает нос в тарелку, как будто ожидает, что она сейчас взорвется. — В салатах ведь должны быть помидоры, разве нет? Господи, он как будто первый год на Земле живет. Сэм только одной лишь силой воли сдерживает улыбку, зная, что она заденет всегда чувствительного к чужим насмешкам Ханта. — Они здесь и не нужны. Просто попробуй, — просит он. Джин надувает губы, но подчиняется. Когда он отправляет в рот первую ложку, то не стонет от удовольствия и не начинает захваливать Сэма до покрасневших щек, как обычно делали все те девушки, которые изредка по (не)счастливой случайности попадали в эту квартиру и ели его стряпню. Джин просто хмурится чуть сильнее, хмыкает полувопросительно, полуудивленно и поспешно запихивает следующий кусочек. И это неожиданно ощущается гораздо более приятным комплиментом, чем все похвалы от других людей вместе взятые. Следующим кусочком оказывается ингредиент, который Джин, судя по всему, никогда раньше не встречал. Он задумчиво перекатывает незнакомый кубик на языке и через силу проглатывает. — Что это? — заинтересованно шамкает с набитым ртом Джин. — Это авокадо. Джин отвечает ему громкой и очень счастливой отрыжкой. Сэм вздыхает. Если бы взглядом можно было убивать, Джин бы уже был мертв. Но у того ведь кожа пуленепробиваемая, и глаза слишком наглые, ясные, и Сэм не может злиться на него слишком долго. Джин набивает рот едой молниеносно, Сэм кушает с чувством, с толком, с расстановкой. Они едят, передают соль из рук в руки и сталкиваются ногами под маленьким и не очень удобным столом (Хант пару раз словно назло натыкается на его щиколотку, ведет носком туфли чуть-чуть повыше, задерживает прикосновение. Сэм отказывается об этом думать, иначе его мозг буквально взорвется от самых разных мыслей). И говорят. Много. О расследовании, о недавних успехах трех сказочных долбаебов (как Джин с легкой руки окрестил Рэя, Криса и Энни), перескакивают на "довольно нехуевые" кулинарные таланты Сэма, авокадо и Мексику, а потом с какого-то хуя совершенно незаметно переходят на убийство Кеннеди. Они не спорят, не швыряются друг в друга тяжелыми предметами, они просто... ужинают вместе. И это удивительно. Сэм открывает для себя, что это удивительно и он хотел бы это повторить. Повторять. На постоянной основе и как можно чаще. Самое худшее проклятие детектива: подстраивать факты под теорию, а не теорию — под факты. Сэм так старается быть хорошим мальчиком, прилежным детективом, но с каждым разом получается все хуже. Особенно в моменты, когда Джин улыбается ему. Особенно, когда этот вечер очень подозрительно напоминает чертово свидание. Это не должно быть так, Бога ради, они даже не встречаются, они даже ни разу не целовались, однако... однако именно это и происходит. Да, кажется, у них свидание. Но что с того? Джин отвлекается от обсуждения надлежащего поиска отпечатков пальцев на трупах, щурит один глаз и наставляет на Сэма вилку. Та почти-почти касается его носа кончиками зубцов. — Знаешь, Тайлер, а ты бы стал прекрасной женой. Жрачка, снятие ботинков, разговоры о трупах и все такое. Ты для мужика даже в фартуке ну, так, норм выглядишь. Сэм кидает на него быстрый, по-лисьи хитрый взгляд из-под ресниц. Он вскидывает руку и вырывает вилку из несопротивляющихся пальцев Джина, чтобы с шутливой угрозой наставить ее на него в ответ. Зубцы касаются кожи его щеки, цепляются за ямки шрамов. Джин выглядит так, будто он сейчас забыл, что такое дышать. — А что, завидуешь? — Нет, блять, думаю о том, как бы на тебе жениться, — огрызается Джин, отбирает у него свою вилку и прячет глаза. Он не успевает съязвить и продолжить борьбу за несчастный столовый прибор, потому что в кармане его кожанки начинает пищать рация. Это ощущается как предупреждающий выстрел перед началом дуэли. Это действует на них отрезвляюще, заставляет их напряженно переглянуться и вскочить с места. Наконец-то что-то началось! Мучительному, сладкому ожиданию пришел конец. — Прием, Тайлер. Шеф с тобой? — привычно скрипучим голосом спрашивает Филлис. — Да, блять! Ближе к делу, — гаркает Джин, отобрав у Сэма рацию. — Ваши мальчики... и, эм, одна девочка... сели на хвост Смиту. Сейчас диктую адрес. Джин и Сэм переглядываются. Проявившийся в светлых глазах лихорадочный блеск опаляет жаром лицом, Сэм знает, что и сам сейчас выглядит не лучше. Невольно начинает чувствоваться адреналин, уже слегка вдаривший в голову. — Есть идеи, как его схватить? — скрипит Филлис. — Ваши ребята интересуются, что им делать. Джин закатывает глаза и принимается ворчать: — Да что там делать, блять, взяли и схвати... Гениальная мысль тут же вспышкой приходит на ум. Сэм ловит Джина за рукав рубашки, наклоняется низко-низко к его красивым рукам к рации в его руках и выпаливает поспешно: — Мы можем выслать наших на Уилмслоу-роуд, и тогда Смиту не останется путей для отступления. Там идеальная позиция. Он будет окружен, мы перекроем ему кислород. Джин несколько секунд пристально вглядывается в его лицо сверху вниз и наконец понимает. Лицо чуть-чуть вытягивается, то ли в удивлении, то ли в наслаждении от услышанной идеи. — Неплохо, Сэмми, — Джин мигает в его сторону скупой улыбкой и снова обращается к рации. — Слышала Чудо-Мальчика, Филлис? Передай этот план нашим вооруженным ублюдкам. — Есть, шеф, — с готовностью отчеканивает она. — И последнее... Когда Филлис заканчивает давать наставления и отрубается, Джин и Сэм уже выбегают на лестничную площадку. Свидание, ужин, ленивые разговоры и вжатые в чужие бедра ступни отодвигаются в сторону до лучших времен. Сэм не признается в этом даже самому себе, но ему в самом деле очень хочется верить, что однажды эти времена наступят. *** У каждого человека бывают плохие дни, и Сэм не исключение. Но сегодня — очень плохой день. Каждый день в 1973 году Сэм просыпается и говорит вслух, шепотом: — Я живой. через силу заставляет себя поверить в эти слова и только потом наконец открывает глаза. В это утро так сделать не получается. Сегодня по радио весь день крутят мамин голос: — Держись, родной, ты сильный, я в тебя верю. И чьи-то суматошные крики: — Мы его теряем! Код синий! Сэм приникает к радио ухом и с болезненным наслаждением вслушивается в происходящее по ту сторону вселенной. Он не ел весь день, в горло кусок не лезет. Всегда внимательная к нему Энни притаскивает из столовки пончик, Сэма рвет этим самым пончиком в туалете буквально через час. Помимо еды наружу просятся и его внутренности, включая само сердце, продолжающее стучать в издевательском ритме четырех ударов. Сэму хочется выкашлять его. Может, хотя бы тогда станет полегче? Возможно, у него РПП (в 1973 о таком слове и знать не знали). Возможно, он умирает на операционном столе в реальной реальности. Это всегда выбор, всегда одно из двух, всегда вероятность пятьдесят на пятьдесят. И Сэм так блядски устал выбирать. У него нет сил даже на то, чтобы устраивать споры между бритвой на раковине в ванной и самим собой. Сэм знает: люди так часто желают просто заснуть и больше не просыпаться, потому что это было бы намного проще. Потому что они боятся взять на себя ответственность за убийство человека. За убийство себя. Им страшно, они беспомощны, и они могут лишь уповать на чудо господне, которое позволит им умереть бессознательно, безболезненно и без их участия. Сэм не исключение. Он не хочет себя убивать — он просто не хочет просыпаться (ни в 1973 году, ни даже в 2006. вообще ни_когда). И что делать с этим желанием — Сэм не знает. После работы он, еле волоча ноги, забредает к Нельсону. Бармен встречает его улыбкой сразу же, как он открывает старую скрипучую дверь. — Нельсон! — Здравствуй, мой храбрец. Как ты? Чего голову повесил? Темные глаза Нельсона улыбаются искренно, в полную силу. Сэм не может не улыбнуться ему в ответ. Получается вымученно, и тот сразу это видит. — Сэм? Что-то случилось? Он падает на стульчик за барной стойкой, пожимает плечами. — Нет. Со мной совершенно ничего не происходит, и это настолько отвратительно, — он склоняет низко-низко голову, зарывается нервными пальцами в короткие прядки. — Настолько, что я не чувствую себя живым. Брови Нельсона обеспокоенно складываются домиком. Он молча протирает стаканы некоторое время, а потом выдает задумчиво: — Я действительно вижу в тебе тьму, мой друг. Сэм просыпается от этих слов, жадно подается вперед, заглядывает в лицо бармену. — О, ты всегда видел меня насквозь, правда, Нельсон? Ты можешь сказать мне: я сошел с ума? Это все реально? Я реален? Давай, скажи мне! Нельсон смеется и качает головой. — Многие задаются этим вопросом. Реальны ли те люди, которые настолько погружены в свои мечты, что больше ничего не видят и не чувствуют? — Нельсон ловит мудрыми глазами его взгляд и становится чуть серьезнее: — Сэм, ты должен понять, что тут все предельно просто. Если ты чувствуешь, значит, ты жив. Но если ты ничего не чувствуешь, значит, нет. Понимаешь? Сэм не отвечает. Он снова роняет голову на руки и думает несколько секунд? минут? часов? вечностей?, пока из его рта наконец не вырывается на выдохе шепотом. — Я просто хочу вернуться домой. — Зачем тебе хотеть возвращаться домой, если ты уже дома, Сэм? Просто обернись, — ласковым тоном просит его Нельсон, и Сэм не может ему противиться. Он оглядывается через плечо и видит, как за столиком сидят его люди: Рэй рассказывает очередной отвратительный анекдот и сверкает белозубой улыбкой, Крис хихикает и смотрит на него подозрительно влюбленными глазами, Энни со вздохом закатывает глаза и пытается утопиться в пиве, Джин поддерживает всеобщее веселье своим глубоким, грудным хохотом и по-отечески одобряюще похлопывает каждого по спине ладонью. Они выглядят так непринужденно, так счастливо, так... будто они семья. — Иди туда. Сэм поворачивается обратно к Нельсону и щурит глаза. В груди застревает вздох. — Иди к ним, Сэм. Я обещаю, тебе станет лучше, — повторяет Нельсон и кивает ему словно в подтверждение. Сэм зеркалит его жест и соскальзывает с барного стула. Он падает на диванчик рядом с Джином, пытается вслушаться в ожесточенный спор друзей, но звуки внешнего мира едва слышны, едва пробивается к нему, будто через толщу воды. Он чувствует себя не просто утопающим. А уже давным-давно утонувшим. — Эй! — гаркает над ухом знакомый голос, беспрепятственно пробиваясь через прежде непреодолимую стену. Сэм перекатывает по спинке дивана голову, смотрит на Джина. — Земля вызывает Тайлера! — Да, да, я тут, прости, — хрипит он засохшим голосом. Джин обеспокоенно хмурит брови, щелкает пальцами перед его глазами. — Ты как? Тухлыми своими салатиками с утра обожрался, что ли? Только на меня не блюй, это совсем новый галстук. Сэм качает головой. Из-за этого мир перед глазами немножко кружится. — Нет, я не отравился. — Тогда какого хуя ты выглядишь, как объебанный в сопли наркоман? Люди вокруг словно не видят и не слышат их: Рэй, Крис и Энни о чем-то наперебой кричат друг другу, Нельсон свистит и протирает стаканы, паб шумит, галдит и поет. Он и Джин — в пузыре. Их никто не видит. Сэм раздумывает несколько бесконечных мгновений, говорить ли Джину или нет. Довериться? Открыться? Он так давно никому не доверял. — Я не знаю, что мне делать, шеф. — Че? В каком смысле? — Я чувствую себя потерянным, загнанным в угол. Я не понимаю, что мне нужно делать с моими... мыслями. Идеями, понимаешь? И нужно ли вообще. Сэм имеет в виду свою теорию о коматозном сне и нереальности реальности, только Джин о ней не знает и понимает его слова по-другому. — Ты просто заработался, мой мальчик. Сэм издает полувопросительный звук. Джин, выглядя таким гордым, будто он разгадал величайшую тайну вселенной, продолжает: — Мысли, идеи у него, блять! У тебя вообще есть личная жизнь-то? Что-то помимо работы, ловли маньяков и... того, о чем ты там постоянно с таким сложным лицом пиздишь самому себе в своей голове? — О чем вы, шеф? — непонимающе бормочет Сэм. Джин стремительно отметает его вопросы в сторону, продолжая бессовестно напирать. — Девушка у тебя есть? Или, чем черт не шутит, парень? Друзья там какие-нибудь, семья, хобби, мечты? Хоть что-нибудь? — Шеф... — Вот, что я тебе скажу, Тайлер. Тебе жить надо, вот что. Прекращай думать. Прекращай пиздострадать и бери себя за яйца, в конце концов. — А иначе за них возьмешься ты? — Сэм, издеваясь, приподнимает бровь. Джина намек не смущает ни капли. — Точно, гений, — Джин наклоняется ближе к нему и проникновенным горячим шепотом обещает: — Иначе за них возьмусь я и оторву их к чертям собачьим. Ты даже пискнуть не успеешь. Сэм пьяно (он не пил) хихикает и прикрывает глаза. Следующая фраза сама вылетает из его рта: — Знаешь, шеф, а ты ведь одна из самых главных причин, почему я все еще здесь. Ты почти как опухоль. Ты меня держишь. Джин давится виски и пялится на него ошалелыми глазами. Сэм думает, что его смутило это донельзя романтичное сравнение с опухолью (признаться, он и сам от себя такой нежности не ожидал), но на самом деле его возмущает совершенно другая вещь. — "Все еще здесь"? В смысле, блять? — Ну... — "Все еще здесь"! — кричит он в полный голос. Сэм опасливо оглядывается на окружающих, но все продолжают их игнорировать. — Слушай сюда, педик. Не знаю, че ты там затеял, но если ты сейчас собрался свалить из паба и скинуться ласточкой с первой же крыши, я найду твой ебучий труп и выпущу в твою ебучую голову всю обойму. Сэм улыбается мягко. Ласково. — Я буду уже мертвым. Ты зазря потратишь запасы участка. — И? — Потом ты забудешь взять новые патроны и на важной операции проебешься и вас всех перестреляют. — Милый мой, мне так кристально похуй. — Что ж... тогда, полагаю, это веская причина не заканчивать жизнь самоубийством. — Я так и знал, что "здесь" тебя удержит разве что желание навести порядок, — хмыкает Джин, но в ту же секунду серьезнеет: — Если хочешь, то живи ради этой причины, Тайлер. Но только живи. Ради чего-то. Ради этой причины. Или, как ты сказал ранее, ради меня. Только живи. — Я не совсем уверен, что знаю, как это делается. Что мне делать, Джин? — признается Сэм. После этих слов он чувствует себя в конец ослабевшим. Раздетым, обнаженным. Джин, однако, его беззащитностью не пользуется (и он никогда бы это не сделал). Только ухмыляется тонкими сухими губами. Хант протягивает ему фляжку с виски. Глаза в свете лампочек паба отливают золотом по радужке. — Вот, что тебе нужно делать. Тебе нужно выпить с нами, передушнить Катрайт, наорать на этих идиотов, подраться со мной, — он ухмыляется незаметно, красиво, самым уголком губ. — Оставайся с нами, Сэмми. Сэм улыбается ему в ответ и протягивает руку к фляжке. Его пальцы соприкасаются на холодном металле с горячими пальцами Джина, вверх по руке бегут мурашки. Пока он чувствует, он жив, верно? Что ж, прикосновение Джина он почувствовал, пожалуй, чересчур остро. Он забирает фляжку и с неожиданной жадностью прикладывается к горлышку. Джин в последний раз кидает на него долгий взгляд и поворачивается обратно к столику. — Ну, уебки, до чего вы там доспорились, пока нас не было? Внешний мир врывается в их безопасный, защищенный пузырек так стремительно, что все снова чуть-чуть плывет перед глазами. Но это ощущение, к счастью, быстро проходит. Рэй, Крис и Энни оглядываются на них с таким удивленным видом, будто впервые их увидели. А потом подаются вперед (чуть не перевернув стол) и принимаются, перебивая друг друга и крича, пересказывать случившееся за последние пять минут. Сэм прикрывает глаза и вслушивается в умиротворенный звон бокалов, шум от разговоров окружающих людей и раскатистый смех шефа. Больше звуки паба не давят на него, дышать становится немножко легче. Когда радио на их столике начинает передавать не песни Боуи, а чужие панические крики, Сэм морщится и вырубает звук на минимум. Все хорошо. Пока все хорошо. *** — Тайлер! От крика Сэм, погруженный в мысли целиком и полностью, вздрагивает и чуть не сваливается с кресла. — Да? — орет он в ответ. Двенадцать часов ночи. В отделе очень темно, лампочка горит только над столом Тайлера. Из тени дверного прохода выходит неясная широкая фигура, с каждым шагом проявляясь больше и больше превращаясь в Джина Ханта. — Тайлер. — Шеф Сэм щурит на нем усталые глаза. Под веки будто песка насыпали. — Ты чего тут делаешь, родной? Сэм вместо ответа машет в воздухе черно-белыми фотографиями расчлененных трупов. Джин подходит еще чуть ближе и паркуется возле стола напротив. Он присаживается на его краешек и недолго смотрит на то, как Сэм перебирает фотографии и черкает что-то в блокноте. — Что ты тут забыл? Ты разве не должен быть в пабе? — Я только оттуда. Мы с мужиками заметили, что тебя все нет и нет, вот я и пришел тебя оттащить куда-нибудь подальше отсюда. Желательно, конечно, к нам в паб, — Джин пожимает плечами, как будто это был самый очевидный вопрос во вселенной. — Не надо меня никуда таскать! — возмущается Сэм, делая карандашом лишнюю пометку на одной из фотографий. Чертыхается себе под нос, елозит по бумаге пальцем, пытаясь стереть след от карандаша, и бубнит: — Мне и тут прекрасно. — А! Опять решил допоздна посидеть? Настолько допоздна, что аж до утра? Пока петухи не запоют? — Не мог бы ты сгинуть, откуда пришел? Я работаю, разве ты не видишь? — уже немного раздраженнее огрызается Тайлер. Джин соскальзывает со стола и подходит ближе к нему. Сэм упрямо старается не обращать на него внимание и сосредоточиться на расследовании, но с каждой секундой все дальше и дальше уходит мыслями от дела. — Да, да, я вижу, я знаю тебя, Сэм, но... — он прочищает горло нервным кашлем и наклоняется немного ближе к нему, стараясь заглянуть ему в глаза. — Просто ты тут кукуешь, не вылезая, уже двадцатый час подряд. Тебе сколько еще? Я могу подождать и подбросить тебя до дома, если ты так не хочешь в паб. Словно проснувшись от упоминания количества часов, едва утихнувшая боль снова сдавливает виски. Во фразе Ханта за привычно насмешливыми словами определенно скрывается тревога. Сэма это бесит, но грызться на полный размах сил не осталось. Боже, да он жалок. Он откидывается на спинку кресла, складывая руки перед собой на груди в защитной позе, прячась. — Я и сам могу добраться до дома, не маленький уже. Просто... еще полчаса тут посижу и уйду, обещаю. — Ага, да, посидит он. А потом я приду сюда с утра, а ты тут валяешься на столе с вывернутой шеей и пускаешь слюни на мои же документы. Знаем, плавали. — Не нужно меня опекать! — А я сказал: нужно. Погнали домой прямо сейчас, Тайлер. — Да в порядке я, отъебись! — бросает он максимально краткую фразу, пытаясь не раздраконить боль еще больше. Эти слова, впрочем, лишь сильнее хмурят Джину брови. Он, явно не отдавая себе отчет, уже совершенно (и, пожалуй, привычно) нависает над Сэмом. Тайлер старается игнорировать этот факт и пытается не смотреть ему в глаза, прекрасно понимая, что если шеф сейчас увидит лопнувшие капилляры и две пары мешков под глазами, то он тут же проиграет эту битву, даже толком ее не начав. Джин, однако, сам определяет его судьбу. Он становится прямо между ног Сэма, хватает цепкими пальцами в перчатках его за подбородок, чуть приподнимает лицо кверху. От него пахнет уличным холодом, виски и старым пальто. Сэм опускает с груди теперь бесполезные руки и вынужденно, даже затравленно поднимает на него взгляд. Палит себя с потрохами. Джин долго вглядывается в его глаза, затем рвано, ласково передвигает руку с подбородка на шею. Кожа перчаток ощущается на коже приятнее, чем следовало бы. Основание ладони едва ощутимо давит на кадык. Пальцы вжимаются в сонную артерию, считывают пульс. — Нихуя у тебя зашкаливает, конечно. Ты че-то принимал, что ли? Прямо у меня в отделе? И даже не поделился ни с кем? Сэм мотает головой (что получается довольно плохо — Джин все еще удерживает его за шею и контролируют его движения). Это не травка, шеф. Это или классическое переутомление, или — как лично мне кажется — эти придурки из больницы 2006 года перекачали мое коматозное бессознательное тело лекарствами и сейчас я, возможно, переживаю небольшой передоз. Но в любом случае я не позволю себе уйти отсюда, ведь работа важнее моих нужд. Разве не это самое главное в жизни копа? Преданность делу, профессионализм, трудоголизм? Он не осознает, что произносит последние три фразы вслух до тех пор, пока Джин на них не реагирует. — Трудоголизм? — непонятливо хмыкает он. — Мы в Гайде так называем, эм, высочайшую любовь к работе, желание вкалывать каждую минуту. — Чушь какая! Вы в Гайде ебанутые. Любить можно пиво и женщин, но никак не работу. — И мужчин еще тоже, — бездумно ляпает Сэм. Спустя секунду, когда он осознает, что вообще сказал, его сердце тут же ухает вниз перепуганной птицей. Он ожидает очень агрессивного гомофобного высера от Джина в ответ. Ожидает, что их дурацкая внезапная идиллия сейчас прекратится, а Джин огородится от него и спрячется за саркастичными шутками. Как всегда делал прежде. Он не учел того факта, что ради него Джин немного, совсем чуть-чуть, но все-таки изменился. Вместе пряток и сарказма Джин скребет ногтями по его щеке. — Тому, кто любит свою работу, можно и мужчин, — вполсилы хмыкает он. — Извращенным пизданутостям предела не бывает. Несмотря на ругательства, его пальцы чуть-чуть, едва заметно поглаживают линию его челюсти. Сэм обессиленно закрывает глаза и тянется за лаской, совершенно себя не контролируя. Вздох Джина кажется по весу тяжелее всех вместе взятых золотых резервов мира. — Знаешь, что, трудоголик ты объебанный? У меня тачка внизу стоит. Пойдем, я все-таки отвезу тебя домой. И это не обсуждается. Сэм только открывает рот, чтобы поспорить, как Джин уже вздергивает его с кресла, грубо, больно, неуклюже, и рявкает: — Без возражений, я сказал! Все вещи Тайлера летят со стола в шкафчики, несмотря на слабые протесты их владельца. Его куртку хватают со стула и впихивают в руки. Самого хозяина, между тем, тащат за рукав к выходу. В дверном проеме Джин щелкает выключателем, и отдел наконец засыпает. Сэм пару мгновений раздумывает над тем, чтобы вырваться и сбежать. Вернуться к делу, к маньяку, к трупам, в зону его личного и донельзя приятного (дис)комфорта. Но потом пищит прибывший на их этаж лифт, и Джин смотрит на него выжидательно, исподлобья, предоставляя ему выбор. В голове гудит. Ладно, возможно, ему действительно стоит отдохнуть. Сэм набрасывает на плечи кожанку, делает шаг вперед и заходит в кабинку. Джин с фырканьем ступает следом. — Если я и ухожу отсюда, то только под собственными условиями: я не хочу ехать до дома. Он наклоняет набок голову. Джин издевательства ради зеркалит его жест. Получается до изумления похоже. — Почему? Я знаю, что ты пидорас и водить не умеешь. Но прежде тебя как-то не ебало, что за рулем всегда я. — А сейчас ебет! Я не могу пустить за руль нетрезвого человека. Джин раздраженно кривит лицо. — Я трезв! — Да от тебя несет спиртом за версту. — Не пизди, я совсем чуть-чуть выпил. — Шеф, ты не умеешь пить чуть-чуть. Джин обиженно поджимает губы. — Я пойду пешком. Хочу прогуляться, — отрезает Сэм и, тоже немного обидевшись, отворачивается. Цифры на табло лифта сменяются до тех пор, пока в конечном счете не появляется "один". Джин выходит из кабинки и прет вперед напролом по длинным коридорам участка, таща за край кожанки несопротивляющегося Сэма на буксире. — Гулять? Посмотри на себя, уебок. Да ты свалишься, едва сделав шаг. Мне тебя оставшуюся дорогу что, на руках нести, как невесту? — У тебя сил-то хватит? — Сил — да. А вот насчет терпения сомневаюсь, — с мрачным видом заявляет Джин. Сэм на это улыбается. Хант игнорирует его очевидное веселье и с силой толкает дверь. Еще шаг — и они оказываются на улице. На свободе. Холодный ветер тут же бьет в лицо. Сэм подставляет ему щеки и улыбается еще шире, Джин смотрит на него, как на сумасшедшего. Вздыхает. — Ладно, дурень. Давай прогуляемся, если ты так хочешь. Проводим тебя до дома, заточим че-нить по дороге, мозги твои проветрим. А то они от перенапряжения взорвались бы на весь отдел, Филлис потом пришлось бы отдраивать стены еще дня три. Тайлер привычно пропускает мимо ушей его саркастичные ремарки, находит в его словах главное и сосредотачивается на нем: — Тебе необязательно идти со мной. Я же знаю, ты не очень любишь пешие прогулки, предпочитая машину... Джин нахально перебивает его и делает с порожка решительно шаг вперед, а потом еще и еще. Сэм догоняет его и плетется рядом. — А тебе необязательно было доводить себя до такого состояния, но вот мы где... Че ты не жрал-то весь день? — Как ты?.. Джин отмахивается от его вопроса. — Да видел я, как ты отказывался от жрачки. Крис тебя в столовку раза два звал, Картрайт тебе кашу приносила, а ты всех нахуй послал, зарылся в отчеты эти свои и сидел. Ты же бледный и худой, пиздец, на Хэллоуин даже краситься не нужно будет, тебя призраки за своего примут. — Да нормально все, — по привычке говорит Сэм. Хант вспыхивает в мгновение ока. Он вскидывает руку и хватает ею сэмово плечо, разворачивает к себе, заставляет остановиться и заглянуть глаза в глаза. Сэм послушно заглядывает. Глаза у Джина очень голубые и очень зл... нет. Искренно обеспокоенные. — Нет, не нормально, Сэмми. Ты распиздяй и любишь работу больше, чем себя и людей вокруг. Сэм морщится от его полукрикливого тона, боль вдаряет по вискам с новом силой. Джин чутко улавливает его изменения на лице и чуть разжимает на его плече пальцы, теперь не впиваясь, а просто оставляя их лежать. — Но разве не этого ты ждешь от своих людей? — тихо спрашивает Тайлер. — От своих людей — да. Но не от второго человека в отделе. Помнишь, что я тебе говорил в пабе на днях? Что-то о том, чтобы перестать так много пиздострадать, думать и работать? Воспоминания о том вечере теплом отзываются в сердце. Сэм на долю секунды отвлекается на эту мысль и кивает Джину. Конечно, он помнит. Разве можно забыть? — Ну так вот. Если ты все-таки продолжишь в таком темпе, ты точно сломаешься. И за тобой сломаемся мы. Сэм отвечает ему слабой, но дразнящей улыбкой. — Сломаетесь? Ого, неужели великий и страшный детектив Хант признал, что без меня он никто? Хант ожидаемо тут же отступает назад (и буквально, и метафорически). — Еще чего! Про "сломаемся" просто к слову пришлось! Мы и без тебя справляемся охуенно. — Шеф, ну в конце концов, я же второй человек в отделении, мне ли не знать, как вы без меня "справляетесь". Лицо Джина освещается весельем на долю секунды, но он быстро смущается этого и безжалостно комкает его, пряча внутрь. Он с силой хлопает Сэма по плечу, разворачивается на каблуках и продолжает ход. Пару минут идут молча, головная боль как-то совершенно незаметно проходит, дышать становится легче. На улице холодно, в августе ночи всегда такие. Сэм зябко кутается в не очень-то и теплую кожанку, Джин энергично растирает замерзшие пальцы в перчатках, о чем-то задумавшись. Потом он неловко хмыкает и говорит: — Короче, я к чему это все... если ты и на следующей неделе окажешься таким же распиздяем и откажешься ото сна, отдыха и жрачки, то я этот сон, отдых и жрачку тебе в глотку лично засуну, понятно? Джин угрожающе (хотя по большей части комично. но ему об этом знать необязательно) трясет кулаком в воздухе. На губы Сэма вновь соскальзывает теплая улыбка. Джин ловит ее внимательными глазами и подытоживает довольно: — И мое присуствие рядом с тобой тоже не обсуждается. Смирись с тем, что я такой бесчувственный мудак и не даю тебе погулять в молчаливом гордом одиночестве, и иди себе дальше. — Ты не бесчувственный, — на удивленный и даже немножко оскорбленный взгляд Джина Сэм усмехается и мигом поправляется: — Но да, мудак, каких поискать. Джин смешливо хмыкает. Он сует руки глубоко в карманы пальто, а ясные глаза возводит к такому же ясному небу. — Красиво, правда? Над их головами сияют звезды. Джин смотрит на них, запрокинув голову кверху. Его обычно золотые при свете солнца волосы сейчас, при свете луны, искрятся серебром, а редкие седые пряди вспыхивают особенно ярко. Уголок рта расслабленно и лениво опущен вниз. Украшенные старыми шрамами щеки от мороза окрасились в ласковый румянец. Однажды в очередной момент рефлексии и рассуждений по поводу своих ебанутых чувств к этому ебанутому человеку Сэм осознал: он — истинный англичанин, спокойный, терпеливый и сдержанный, старший инспектор в 2006 и лучший детектив на весь участок в 1973 — ни в одной из вселенных не смог бы противостоять этой сокрушительной силе, этому урагану, носящему имя совсем не "Катрина", а "Джин, блять, Хант". Сэма затянуло в эту хуйню с головой, стоило ему только кинуть на него один-единственный взгляд в тот самый-самый первый день. Самыми-самыми первыми словами Сэма Джину было сказанное с дразнящей усмешкой: — Ну давай. Удиви меня. И ведь Джин действительно удивил. Затянулся сигаретой в последний раз, хмыкнул насмешливо, схватил Сэма за грудки и вжал в стену. Пока он, навалившись на него всем весом, кричал что-то (теперь уже и не вспомнишь что), Сэм смотрел ему в глаза (в по-августовски ясное небо) и тонул. В Джина невозможно не влюбиться с первого взгляда. В Джина в принципе невозможно не влюбиться. Сэм, думая об этом и тоже послушно задирая к небесам голову, смотрит на шефа и говорит: — Да. Самое красивое, что я когда-либо видел в жизни. Его слова улетают облачком пара в морозный воздух. Джин согласно и молча хмыкает, наблюдая за ним (тоже за ним, тоже не за звездами) краем глаза. Сэм отрешенно думает, что, возможно, любить — это не так страшно, как он всегда считал. По крайней мере — с Джином — теперь — это перестало быть страшным. Он больше не боится. Сэм отрешенно думает, что, пожалуй, можно попросить Джина остаться еще чуть-чуть. Не только на время этой прогулки, а вообще. Пригласить его домой на ночь, опять поужинать вместе, как в тот раз. Подержать в ладонях тонкую щиколотку, возможно, даже поцеловать ее? Слова приглашения почти слетают с его губ, но он вовремя прикусывает кончик языка и заставляет себя их проглотить. Он сделает это, он пригласит Джина к себе на ужин, но только не так и не сейчас, а по-нормальному. Правильно. Так, как и подобает приглашать на свидания. У них обязательно будет второе неофициальное и первое официальное свидание. А если Джин не согласится... Голос Джина беспорядочно и жестко вклинивается в его мысли, заставляет обратить на себя внимание. — Ну как ты, стало получше? — Намного. Спасибо, — Сэм с улыбкой кивает, и Джин тут же оживляется и взмахивает руками. — Может, зайдем на пять сек в круглосуточную бургерную? Если ты и от этого предложения откажешься, я тебе точно въебу. Сэм смеется и соглашается. К его дому они подходят двадцать восемь минут спустя (Сэм засекал). Они гуляют под молчаливыми звездами еще целых двадцать восемь минут, и Сэм впервые за день чувствует себя не машиной. Чувствует себя живым человеком. Тайлер прекрасно понимает, что ему нужно было остаться в участке еще чуть подольше, что он совершенно безбожно проебал всевозможные дедлайны по расследованию, что завтр... уже сегодня утром он будет себя за это корить. Но... но ради Джина, который жует оставшуюся от бургера булочку и улыбается ему так сладко и немножко криво, стоя у порога его дома и провожая: — Бывай, Тайлер. Спокойной ночи, душа моя. Ради Джина Сэм, пожалуй, готов это терпеть. *** Энни слишком хорошая, чистая и добрая для него. А еще она видит его насквозь. Сэм — с его вечным пренебрежением человеческими отношениями, некоторым равнодушием ко всем окружающим его людям, проблемами с доверием, тягой к риску, тягой всегда и во всем быть правым, чего бы это в результате ни стоило — не заслуживал ее ни в одной из вселенных. — Ты верил в невиновность Джина с самого начала, да? Ты ведь даже мысли не допускал, что он может тебя предать? Они говорят по душам вскоре после того, как невиновность Джина в двух убийствах была доказана (Сэмом) и он вернулся в участок не в наручниках, а в качестве восстановленного в должности старшего инспектора (тоже благодаря Сэму). Он вернулся в участок, когда на это не было уже никакой надежды, когда веру в него один за другим потеряли все его подчиненные. Все, кроме Сэма. Он действительно верил в Джина, несмотря на все доказательства и улики. Он всегда верил в Джина Ханта и будет верить в него до последнего вздоха. Сэм не отвечает на вопрос, только смотрит на Энни долго-долго, но ей ответы и не нужны. Она понимает его и так. — Если тебе никто не доверяет, то кому можешь доверять ты? — продолжает она. Энни кладет ладонь на его щеку, и у нее как-то получается сделать этот жест совсем не сексуальным, а скорее по-сестрински ласковым; не частью флирта, а поддержкой. — Нужно начать с того, кого ты уже знаешь. Видишь перед собой, — Сэм улыбается ей. Стук. У Энни чересчур проницательные глаза и мягкая улыбка. Она — отличный психолог. Она — его лучшая и самая первая подруга в 1973 году. Она сейчас немножко пьяна и выглядит такой красивой. Сэм мог бы ее поцеловать сейчас. Он этого не делает. Хорошо, что они еще давным-давно поняли, что у них ничего не выйдет. До того, как успели влюбиться всерьез и друг друга ранить. Если уж совсем по чесноку, то Сэм в принципе способен влюбиться в каждую первую девушку, входящую в эти двери. Но по-настоящему, по-собачьи, по-больному он будет предан до гроба только одному человеку. — И кого ты видишь перед собой, Сэм? Сэм тычется щекой в ее ласковую руку, а сам косит глазами за стекло, туда, где Джин обиженно называет всех «предателями», закидывает длинные ноги на его стол, хлещет виски прямо из бутылки и оглушительно смеется над неуклюжими танцами Криса. Энни видит его взгляд и все понимает. Конечно же, она все понимает. Она улыбается ему немножко грустной и очень доброй улыбкой. В последний раз трет пальцем его уже немножко заросшую щетиной скулу и убирает руку. — Удачи тебе, Сэм. Между ее слов явно есть намекающее «…с этим придурком, Сэм». Тайлер слышит это дополнение слишком отчетливо. — Да, спасибо, — он усмехается и толкает спиной двери. — Она мне пригодится. И кубарем вваливается в отдел. Он нахально спихивает ноги Джина с своего, черт побери, стола, немножко нетрезво хохочет над его глупой шуткой и довольно хлопает его по бедру, чуть-чуть задерживая прикосновение и с придыханием ловя встречный горячий взгляд на себе. Он отбирает у Джина бутылку, чтобы глотнуть из горла виски — и немножко оставшейся на ободке чужой слюны. И ему — самому правильному, брезгливому и занудному чистюле во всем участке — действительно очень похуй. Да, он в который разделит с Джином с помощью одной и той же бутылки непрямой поцелуй. И что с того?.. Энни смотрит на них недолгое время, мягко улыбается в последний раз и отводит глаза, не позволяя себе подсматривать за чужим счастьем. Она всегда была слишком хорошей подругой. *** Джин отказывается выслушивать каждую бредовую теорию Сэма и делает максимально равнодушный вид, но на самом деле это не так. Это никогда не так. Джин на самом деле гораздо умнее, чем хочет казаться на первый взгляд. Он похоронил себя, когда впервые, еще неопытным наивным сержантом, принял взятку у бандита, чтобы спасти невинных. Он научился притворяться безмозглым идиотом в нужных ситуациях, закрывать глаза, принимать сложные, невозможные решения, втихомолку нарушать законы. И убивать. Ради этой сволочной работы. Ради того, чтобы не убивали другие. Сэм это знает. Он попадался на образ агрессивного продажного копа только первое время, когда еще не знал Джина так, как знает сейчас. Сэм пытается в разговоры с Джином снова, и снова, и снова, и снова, и с каждым разом у него получается все лучше. В каждом их разговоре Сэм будто проводит рукой по душе Джина — на ладони остается целый слой пыли. Но он не теряет надежды однажды смахнуть пыль в последний раз и наконец добраться пальцами до красного живого и бьющегося сердца. И у него есть на это причины. Потому что Джин всегда, несмотря ни на что, внимательно ловит краем уха каждое его слово, чтобы в конце разъяснений с хмурой морщинкой на лбу кивнуть: — Да, ты прав. Мы определенно ее прижмем, если последуем твоему плану, — он вытряхивает из кармана пиджака сигарету, рассеянный и занятый мыслями о расследовании, прячет ее за ухом (Сэм знает, что Джин забудет про нее через секунду же и полезет в карман за новой через минуту). — Но это же слегка противоречит законам. С каких пор ты не боишься поступить неправильно, Сэмми? Сэм с озадаченным горловым звуком захлопывает рот. Поступать «правильно» — это значит пить апельсиновый сок вместо кофе на завтрак, впервые поцеловаться в четырнадцать лет с милой девочкой-соседкой, хотеть стать справедливым проницательным законопослушным детективом с раннего детства. О том, что такое «правильно» Сэм знает, пожалуй, лучше других. Это то, чем Сэм занимается всю жизнь и в чем он довольно хорош, и в его планы не входило хоть как-то менять это. С другой стороны, про «неправильно» Сэм тоже знает. «Неправильно» — это когда хочешь поцеловать собственного шефа, придурка без башки и с проблемами с агрессией, гомофоба, мизогина, алкоголика и курильщика, который еще вдобавок ко всему прочему с вероятностью пятьдесят на пятьдесят процентов является его собственной фантазией. Сэм смаргивает задумчивость и ухмыляется Джину широко, жестко, многообещающе. Делает шаг вперед, становясь впритык к нему. — В этот раз не боюсь, сэр. В данном случае цель оправдывает средства. И он действительно так считает. Там, где Сэм учил шефа поступать из соображений справедливости и гуманности, Джин в свою очередь помогал ему понять, что иногда игра стоит свеч. Они меняли друг друга и весьма успешно, и катастрофически быстро. Они больше не те люди, которые пару недель назад впервые встретили друг друга и сразу же полезли в драку. И это в каком-то смысле изумительно. Джин, не отстраняясь ни на миллиметр, улыбается ему сверху вниз, скупо и мельком. От улыбки родинка на его щеке забавно дергается, морщится сеточка маленьких шрамов от старой травмы. — Тайлер, да ты действительно Чудо-Мальчик. — Ради тебя стараюсь, — улыбается в ответ Сэм и отвешивает ему шутливый полупоклон. Джин в ответ отвешивает ему не такой уж и шутливый подзатыльник. Сэм потирает ушибленный затылок и бормочет: — И откуда в тебе столько агрессии? — Мои родители — шотландцы. У меня агрессия и виски текут по венам и артериям вместо крови. Сэм отвлекается от обиды и удивленно приподнимает брови. — Ого, я не знал. А мои родители из Англии. — Теперь понятно, почему меня от тебя тошнит, — он кривит лицо и снова дает ему подзатыльник. В ответ на обиженное выражение лица с охотой поясняет: — Это за твоих уебских предков, которые посмели нагнуть и выебать моих уебских предков. Когда Джин (ожидаемо) тянется к пиджаку за новой сигаретой, Сэм тянется к нему, выпутывает старую сигарету из спутанных светлых волос и вкладывает ее прямо между его приоткрывшихся от удивления губ. Сэм щелкает зажигалкой возле его рта, и Джин машинально подается вперед, склоняется над его рукой и прикуривает. — Можешь не благодарить, Джин. Его расширившиеся от удивления (удивления ли?..) глаза нужно было видеть в этот момент. *** Дело в самом разгаре. Сэм чувствует, как в жилах течет чистое, приторно сладкое на вкус предвкушение. Он определенно напал на след прежде неуловимого убийцы и совсем скоро сможет защелкнуть на его руках наручники. Единственной проблемой на пути к достижению этой долгожданной цели является, естественно, Джин, у которого — как говорят в участке — добиться согласия на проведение той или иной операции попросту невозможно (не верьте им) (это совершенно не так) (Сэм согласие Джина выбивает максимум за час). — Ты любишь экспертизы? А я на них срал! Стране нужно правосудие, а не твои чертовы бумажки, — нараспев говорит Джин сразу же, как только они входят в его кабинет. Он закрывает дверь, отрезая их от остального мира, и падает в рабочее кресло. — У меня с собой не только чертовы бумажки, но и чертова запись чертового допроса, — легко парирует Сэм и устанавливает на стол Ханта магнитофон. Джин уставляется на магнитофон с таким видом, словно это чудо техники как минимум является его личной ядерной бомбой, а как максимум — оскорбило его родную мать. Ну или его любимую футбольную команду. — И зачем он мне? — Джин двигает магнитофон на самый край рабочего стола. Сэм машинально переставляет его обратно к центру, заодно оставляя на столе документы с экспертизой и прибирая валяющиеся в беспорядке вещи. Он иногда так делает, ну, наводит хоть какое-то подобие порядка в обычно хаотичном, как сам Ад, кабинете старшего инспектора. Он всегда оправдывается тем, что ему просто руки занять нечем. Джин ему не верит, но все-таки иногда благосклонно делает вид, что не замечает манипуляций с его кабинетом. Хотя чаще, конечно же, бурчит на Тайлера вслух и возвращает творившийся ранее дурдом, стоит Сэму сделать шаг за дверь. Так случается и сейчас. — Ты и твой чертов порядок! — ругается Джин, снова двигая магнитофон подальше от себя, к счастью, в этот раз не к опасному краю. Сэм тут же убирает со стола руки от греха подальше. — Чтобы лучше думалось, нужно хоть иногда приводить этот мир в порядок. Ты мог бы и спасибо мне сказать. — Ага, сначала ты приводишь мой мир в порядок, а потом что? Запросишь зарплату за свой бесценный труд в качестве уборщицы? — Джин многострадально морщится. Сэм с трудом подавляет желание закатить глаза и влепить мудаку по лицу этой же самой экспертизой. Он этого, конечно, не делает. Они ругаются совсем не так, как это было в первые дни. Теперь, скорее, в полсилы. Но с наслаждением. Этот разговор — давно известный ритуал, где каждый знает об отведенной ему роли, знает, что он сейчас услышит от другого и что ему нужно будет сказать в ответ. Этот разговор — полноценный танец вокруг друг друга, намного более осторожный и чувственный, чем это может показаться с первого взгляда. — Вовсе нет, — Сэм широко улыбается и опирается кулаками о стол, совершенно без угрозы нависая над сидящим напротив него Джином. — По крайней мере, если ты посмотришь результаты экспертизы и послушаешь запись допроса, то точно не буду. Хант вскакивает с кресла со скоростью нарывающегося на административку гонщика, вытягивается в полный рост и сам нависает над Сэмом. Он не глядя вдаривает ладонью по магнитофону, и тот только волей случая включается на нужной записи. Устройство протестующе скрипит, но все-таки принимается работать. Они не отводят друг от друга глаза все то время, пока идет запись. Против своей воли Джин улавливает суть допроса с первых секунд и тут же увлекается им. Он внимательнее вслушивается в голос детектива-Тайлера-из-магнитофона и внимательнее вглядывается в лицо настоящего Сэма. Тот отвечает ему тем же. С такого расстояния Сэму видна каждая мелочь на лице Джина: родинки, постакне, вмятинки от старого шрама на обшарпанной щеке, засохшая кровь над бровью от недавнего столкновения с бандитами. Джин очень красивый, особенно, когда не кричит и в принципе не пребывает в состоянии фатальной ярости. В моменты раздумий его лицо разглаживается от бесконечных линий морщинок стресса, а на ясно-голубые глаза налетает легкая дымка, как от его любимых сигарет. Сэм почти не вслушивается в запись. Когда детектив-Тайлер-из-магнитофона срывается на крик и звонко шлепает ладонью по столу, Джин дергается так, будто детектив Тайлер влепил затрещину вовсе не куску дерева, а ему самому. Лично ему. Джин дергается вперед, и это получается до того неожиданно, что Сэм не успевает вовремя среагировать и отстраниться. Их носы, как в каком-то глупом ромкоме двухтысячных, вдруг сталкиваются, а дыхание сбивается к чертям собачьим. Они впервые оказались настолько близко. Да, иногда, у них доходило и до драки, и до интенсивных агрессивных переглядок, но это никогда не было настолько близко. Вместо Джина Сэм видит только два огромных голубых плавающих круга. В нос бьет запах Джина: тяжелый одеколон, виски, пот и совсем чуть-чуть пороха. Сэм вдыхает его до боли в висках. Запись на магнитофоне заканчивается совершенно неожиданно для них обоих — они как-то совершенно перестали за ней следить. Обиженный их невниманием, магнитофон возмущенно скрежещет, и Сэм не глядя долбает рукой по кнопке выключения. Устанавливается бьющая по ушам тишина. Никто не спешит отстраняться. — Ты дурак, — спустя целую вечность говорит Джин. Фраза не имеет никакого смысла: Джину не за что было на него сейчас наезжать, но он все равно это делает. Шепотом. Мягко. Привычно. — Ты тоже, Джин, — незамедлительно откликается Сэм. Голубые радужки темнеют от возмущения. — Солнышко, я здесь главный, ты не должен обращаться ко мне по имени. Сэм мягко улыбается. — Обычно — да. Но не сейчас. Сейчас ты — Джин. Он ожидает, что шеф сейчас вспылит и этот тонкий, хрупкий момент превратится в прах, но Джин не отстраняется, всего лишь насмешливо хмыкает. В кои-то веки разрешает называть себя по имени, позволяет подобраться к себе настолько близко. Его вздох приятно и легонько касается щеки Сэма. — Ну-ну. Что ты придумал в этот раз, Эйнштейн? Если не сейчас, то когда? — Я иду ва-банк, — признается он. Сэм чуть двигает рукой и находит лежащую рядом на столе ладонь Джина. Невесомо касается ее самыми кончиками пальцев. — Ты ведь про это мне всегда говорил, разве нет? Что мне недостает смелости, что мне нужно научиться доверять интуиции. Сейчас я как раз этим и занимаюсь. Ты же не против? Вместо ответа Джин придвигается еще немножко ближе и ведет снизу вверх кончиком своего носа по его. От этой маленькой, почти неощутимой ласки в легких застревает воздух. Сэму кажется, что это движение ему всего лишь кажется. Когда Джин открывает рот, его голос, очевидно, где-то по пути целиком и полностью потерял прошлый запал для ссоры. Его голос необычно серьезный и тихий. — Душа моя, я собираюсь тебя поцеловать. Застрявший в легких воздух вылетает наружу со скоростью пули. Сэм чувствует себя очень спокойно и очень правильно, когда шепчет: — Хорошо. Джин заглядывает ему в глаза непривычно снизу вверх, непривычно мягко. — Порядок? — Да. Да, Боже, Господи, да, — бормочет Сэм и сам поддается вперед. Губы Джина обветренные, очень теплые и (обманчиво?) настоящие. Боже, да он совсем сошел с ума. Он полнейший лунатик, его от общества изолировать надо. Боже, не допусти, чтобы он проснулся прямо сейчас. Только не сейчас. Пожалуйста. Сэм отстраняется на мгновение, а потом снова врезается в Джина. Со всей силой, со всем накопленным за недели отчаянием. И Джин принимает его, как будто все это время как раз этого и ждал. Джин сминает его губы с присущей только ему мягкой грубостью, и Сэм трясущейся рукой накрывает его ладонь, с силой проводит по сбитым в многочисленных драках костяшкам, причиняя легкую боль в ответ. Джин хрипло, едва слышно стонет ему в губы. Сэм жадно ловит его вздох ртом. Это реально. Это то, что происходит на самом деле. Да? Точно? — Точно, — понимает Сэм, когда Джин ласково и медленно толкается между его губ языком, с каждым толчком приоткрывая их чуть шире и целуя чуть глубже. Оказывается, целоваться с Джином в реальности намного, намного лучше, чем фантазировать о поцелуе с ним у себя в голове. Губы Джина на вкус горькие, как его любимые сигареты, которые он порой целыми пачками выкуривает за день; как ночь с тридцать первого августа на первое сентября; как последняя секунда перед смертью; как мечты о чем-то, что никогда не сможет стать реальностью. Сэм вплетает пальцы в волосы Джина с наслаждением торчка, наконец дорвавшегося до героина. Как он предполагал раньше: седые волосы на ощупь оказываются более жесткими, светлые, наоборот, очень мягкие. Этот контраст почему-то поражает больше всего остального. Голову ведет словно после сильной пьянки. Они целуются мягко, на пробу и не спеша так долго, что аж немножко немеют губы и начинает казаться, что с момента начала прошла уже целая вечность. Сэм силой заставляет заткнуться ту часть мозга, которая не раз спасала ему жизнь прежде, а сейчас — прямо-таки вопит по поводу того, что кто-то может открыть дверь, войти в кабинет и застать их такими. Как хорошо, что жалюзи уже были закрыты, когда они только начали, просто слава Богу. Однако это может и не спасти их. Сэм устраивает пари с самим собой: если это действительно происходит только у него в голове, то никто не войдет в этот кабинет и поцелуй не прервется. В конце концов, он ведь единственный, кто может управлять происходящим здесь, ведь так? Неудивительно, что никто не входит. Удивительно, что поцелуй все равно прерывается и совершенно против его воли. Джин неожиданно выпрямляется, выпутывает пальцы из его и отстраняется, да так далеко, что Сэму даже становится видно его лицо и чуть-чуть блестящие от его же слюны губы. Они растягиваются в жесткой улыбке. — Я так и знал, что ты из этих. На мгновение становится очень страшно. Что? В висках зашуганно перестук-стук-стук-стукивает сердце. Неужели Джин?.. Неужели это была изощренная шутка, безжалостный розыгрыш? Хант что, прямо сейчас выйдет из кабинета, расскажет о случившемся остальным и рассмеется в полный голос, а потом — со всей дури зарядит коленом ему в пах? Какой же он дурак, ну конечно же, Хант просто издевался, это ведь блядский 1973 год, о чем он только думал, когда?.. А потом Сэм замечает его довольные, смеющиеся, светлые глаза. В груди расцветает тепло, становится легче дышать. Шум в голове как-то незаметно сменяется на абсолютную тишину. Сэм разжимает кулаки и улыбается в ответ. — Про поцелуй не я первый заговорил. — Да, но ты первым полез ко мне, — с легкостью парирует Джин. Он выходит из-за стола и обходит его по кругу, поправляя небрежно задравшиеся манжеты рубашки и показательно не смотря в сторону Тайлера. Он выглядит незаинтересованным, скучающим даже, он обходит стол по кругу и приближается к Сэму. Так хищник загоняет в угол беззащитную жертву. Сэм надеется, что Джин понимает, что Тайлер — настолько же опасен, насколько и он сам. Если не опаснее. Он задирает кверху голову, удерживая зрительный контакт и улыбаясь уголком губ. — Не правда. Он делает еще один маленький шаг вперед, Сэм — назад. — Правда. Еще пару недель назад лез ведь. С самого твоего появления здесь, — Джин вскидывает кверху брови, так очевидно дразнясь и даже не скрываясь. Сэм отступает до тех пор, пока впритык не упирается бедрами в край стола. Больше бежать некуда. Впрочем, не очень-то и хотелось. — Но ты мне все равно отвечал, Джин. На каждую провокацию ты отвечал. Даже если она была непреднамеренной. Джин якобы оскорбленно щурит глаза, родинка на его щеке смешно подрагивает. — Да, отвечал. И буду отвечать дальше. Потому что ты заслуживаешь того, чтобы тебе втащили, идиот. Джин встает рядом с ним, касаясь и одновременно нет, вжимая его в стол и одновременно не совсем. Он выглядит непринужденным и донельзя уверенным, но Сэм видит его неловко спрятанные в карманы брюк, сжатые в кулаки руки. Ему тоже немножко страшно. Джину тоже немножко страшно, но он тоже находит в себе силы продолжать то... что они тут вдвоем устроили. Это заставляет Сэма улыбнуться в полную сило и иррационально почувствовать себя еще смелее. Сэм вытягивает одну руку вперед, наматывает его галстук на кулак и несильно дергает на себя. Его губы оказываются прямо напротив губ Ханта, Сэм чувствует его за мгновение сбившееся дыхание на своей коже. Сэма мурашит. Потрясающе. — И сейчас? — шепчет он, чуть поддаваясь вперед и едва-едва касаясь губами его подбородка. — И сейчас, — рвано выдыхает Джин, наваливается на него и снова целует. Оказывается, целоваться с Джином — это совсем не то же самое, что драться с ним. В движении губ угадывается какая-то прежде никем не замеченная слабость, никем не узнанная нежность. Джин выглядит, звучит, чувствуется таким истосковавшимся по ласке. Сэм бережно забирает каждую частичку любви, которую ему неуклюжими касаниями дарит Джин, и отдает столько же в ответ. Джин стесняется самого себя, и это ясно как день. Очевидно, в прошлом его партнерами были только женщины, зачастую привыкшие занимать пассивную роль и в поцелуях, и в сексе, и в отношениях. Что ж, его определенно ожидает сюрприз! Его нынешний партнер имеет член — весьма заинтересованный в происходящем, кстати, — и не собирается все время оставаться на задних позициях. Джин все-таки пытается устроить драку, он пытается быть Мачо и защищать свою бесценную Мужественность, пытается бороться с Сэмом. Джин с силой вжимает его в стол (на бедрах и ягодицах наверняка останутся следы даже на следующий день. думать об этом приятно), прижимает одну руку к столу, не позволяет совершать какие-то действия по отношению к себе в ответ и целуется с тщательным до тошноты, умелым, доведенным практикой до автоматизма спокойствием. Он выглядит как человек, который прекрасно знает, что делает, прекрасно знает свою и чужую роль в происходящем, и Сэм совсем не против этого, просто... Просто он хочет, чтобы Джин ему... открылся чуть больше, доверился? Позволил ему увидеть себя в беспорядке, в бесстыдстве, в бесконтроле? Позволил ему увидеть себя, настоящего себя, а не шаблон для объезжания девчонок? Да, именно так. — Я хочу, чтобы каждый раз, когда ты будешь заходить в этот кабинет позанудствовать прямо перед этим столом, ты будешь вспоминать, как я тебя в него вжимал, — шепчет Джин, прихватывая мочку уха зубами. Это становится последней каплей. Сэм в отместку чуть высвобождает ладонь из-под его, перекатывает его костяшку на подушечке указательного пальца. Та едва слышно и немножко больно щелкает. — Мы оба понимаем, что на самом деле вспоминать об этом будешь ты. Ежедневно. Беспрестанно. Ты будешь как обычно сидеть в этом кабинете за этим столом и думать, — Сэм, подавшись вперед и немножко вверх, трется членом через несколько слоев ткани о заметный бугорок натянутых чужих брюк, — обо мне. Он подается вперед и немножко вверх, впечатывается в него еще сильнее прежнего (хотя куда уж сильнее; куда уж ближе, когда они за этот короткий август уже сердцами успели срастись намертво; душами срастись так, что теперь, если попробуешь оторвать — в крови заляпаешь обоих). Опускает свободную ладонь на бедро, ведет ею рвано вверх. Он пытается раздразнить шефа, а сам вдруг зацикливается на том, что Джин и вправду мягкий. Не то чтобы Сэм раньше не знал этого, не то чтобы Джин раньше не вжимал его куда либо — он вжимал да еще как! Но Сэм никогда... не трогал его руками. Вот в чем вся проблема. Проблема ли? Джин и вправду мягкий. У него теплый живот, пухлая грудь и, Бога ради, абсолютно мягкие бедра. Сэма ведет. Сэма совершенно безбожно ведет с этой хуйни. Сэм подается вперед и немножко вверх, а затем следом оглаживает полное бедро и сжимает легонько. И Джина ведет тоже. Он впервые теряет контроль. Хрипит что-то, натиск чуть ослабляет. Сэм ловит этот момент и перехватывает инициативу во мгновение ока. Он вплетает возвращает пальцы в светлые волосы, проводит всей пятерней ото лба к затылку, собирая спутанное мягкое золото в кулак. И на пробу чуть тянет назад, заставляя Джина хрипло и удивленно выдохнуть, откинуть голову, открыть чуть больше места для ласки. Судя потому, с какой готовностью Джин подставляется под его пальцы и слабо стонет от нажима в волосах, ему очень даже нравится. Нужно запомнить на будущее. Старый ожог, шрамы, вмятинки, прыщики, постакне Джина на ощупь оказываются шершавыми и немного сухими. Сэм проезжается губами и сразу следом пальцами. По его щеке, по скуле, по виску. Чувствуя всеми нервными окончаниями каждый маленький изъян (не)идеальной кожи (не)совершенного человека. Оставляя на нем свои отпечатки, впечатывая свое ДНК в его. Метя. Джина от этой нежности и от потери привычного для него контроля коротит. Он позорно всхлипывает, всхлипывает, когда Сэм возвращается к его губам и мокро заласкивает языком его рот изнутри, а скопившаяся слюна течет с подбородка. Сэм хочет, чтобы этот звук остался в его памяти на всю жизнь. Он невольно задумывается, каким Джин будет в постели. Наверное, громким. Наверное, матерящимся и поначалу немножко неуклюжим, но это все из-за нервов, неуверенности и беспокойства сделать что-то не так. И, наверное, он будет рад хотя бы ненадолго передавать контроль над собой Сэму. Сэм будет рад взять (и Джина, и контроль. и все, желательно, одновременно). Он хочет его приручить, он хочет снова сцеловать этот звук с его губ, он хочет, чтобы Джин себя отпустил. На самом деле Сэм не просто верит, что рано или поздно — если не на первом свидании, то на сто первом — Джин это сделает, откроется. На самом деле Сэм это знает (то ли потому, что это все происходит в его голове, то ли потому, что он Джина уже наизусть успел выучить). Джин открывается уже сейчас, совсем немножко, очень неуверенно и неловко, но открывается. И это потрясающе. Свободную руку он укладывает Сэму на шею, лаская самое начало роста его жестких, коротких волос. Сэм чуть откидывает голову назад, ласкаясь о его ладонь и открывая доступ к обнаженной шее. Джин едва ощутимо нажимает большим пальцем на ямочку на шее возле кадыка, и Сэм непроизвольно срывается на стон. Джин снова ее трогает, вжимает палец немножко сильнее, будто спрашивая разрешения. От нежности внизу живота скручивается узел и поджимаются пальцы на ногах. Тайлер улыбается в поцелуй, молча говоря: все в полном порядке, да, ты можешь так сделать, все хорошо, перестань так нервничать. Успокаивая. Позволяя. Открываясь в ответ. Чем Джин незамедлительно пользуется. Как удобно, что сейчас в моде дурацкие цветастые рубашки с распахнутым вовсю воротом. Как донельзя удачно. Джин зарывается лицом в его шею, когда бормочет: — Сэм. Тычется носом и губами, когда шепчет: — Родной. Любовно сжимает их переплетенные пальцы, когда хрипит: — Моя любовь. Хороший мальчик. Сэмми. Если бы Сэм не вслушивался, он бы пропустил это мимо ушей — так тихо и лихорадочно говорил Джин. Сейчас он не слышит ничего (нет ни радио, ни маминого голоса, ни криков врачей) (ни перестука сердца). Сейчас он слышит только Джина. Сэм, задрав к Небесам голову, жмуря от наслаждения лисьи глаза и лениво лаская корни золотых волос, выдыхает в ответ на сбивчивый шепот только лишь одно слово: — Джин. Джин рычит и еще сильнее вжимает его в стол. Стало не очень удобно, нужно поменять позицию. Сэм приподнимается на носочки и присаживается на самый краешек стола, раздвигая ноги чуть шире и впуская Джина чуть ближе, но... Грохот. О боже. Когда стопка документов падает со стола на пол и разлетается по всему кабинету, Сэм вздрагивает и тут же смеется в чужие губы. — Целоваться на столе — не лучшая наша идея. — Плевать, — огрызается Джин и беспорядочно прижимается губами к сонной артерии на шее Сэма, к щеке, к виску, к нежному местечку чуть ниже уха. Его горячая рука в руке Сэма мелко подрагивает. Джин явно не собирается никуда сбегать, его не нужно удерживать, но Сэм все равно стискивает (бережно) (нежно) (с Джином иначе нельзя) в пальцах непослушные волосы, вжимая его лицо в себя. К сожалению, сейчас его приходится оставить в покое. Джин, переставая чувствовать легкий нажим на голове, глухо и разочарованно бурчит, но не отстраняется. — Мы сейчас магнитофон уроним, дурень! Джин с максимальным безразличием угукает, легонько прихватывая зубами кожу шеи вместе с цепочкой. Слюна из его приоткрытого рта мажет по горлу. Боже, только бы не осталось следов. Их коллеги явно не готовы к такому шок-контенту. По крайней мере пока. Сэм смеется уже в полный голос и, с сожалением выпутав свои пальцы из нежных чужих, отталкивает его. Он опускается на корточки и принимается собирать бесценные бумажки. — Прости, но нам действительно нужно поднять все это дерьмо. — Тебе нужно. Ты и твои гребаные правила, — Джин обиженной кучкой валится в кресло, надувает губы. — В следующий раз, родной, я нагну тебя над этим самым столом, ты не вспомнишь ни одного ебаного правила. Сэм наклоняет голову, смотрит исподлобья и интересуется с максимально невинным выражением лица: — Почему ты так уверен, что ты меня нагнешь, а не наоборот? Расширившиеся от удивления (нет, точно не от него) глаза Джина нужно было видеть в этот момент. Сэм, все также посмеиваясь, собирает документы и помещает их под защиту плотной папки, чтобы в следующий раз (а следующий раз определенно будет) они не свернули все снова. Зажав под мышкой папку с результатами экспертизы, Сэм наклоняется и целует хмурую морщинку на лбу Джина. Та сразу же разглаживается, а сам он едва заметно тянется вверх, видимо, в надежде на продолжение банкета. Сэм срывается на хихикание и, вжав указательный палец в его лоб, чуток отталкивает его. — Нам нужно работать, — виновато, будто оправдываясь за преданность своей работе, говорит Сэм. Однако сам он противиться внезапным желаниям едва ли в состоянии. Установившаяся между ними атмосфера располагает к душевным разговорам. К признаниям. Поэтому он как бы между прочим говорит: — Знаешь, я ведь хотел тебя на свидание пригласить. Как в тот раз, когда мы ужинали у меня. Только официально. Перед этим Джин подается чуть вверх и нахально чмокает его палец, но после его слов замирает на месте. Смотрит в удивлении распахнутыми глазами. — А чего не пригласил? — Боялся, что ты не ответишь. Взгляд Джина неуловимо смягчается. Он дразняще хмыкает. — Ну и дурак! Давай, попроси меня сейчас. — Джин, согласишься ли ты... — Выйти за тебя замуж? Нет, прости, но брака не будет до нашего первого секса. Джин паскудно ржет, когда Сэм закатывает глаза и через силу продолжает: —...пойти со мной на свидание? — А помидоры в салате будут? — Джин опасливо щурится. — Будет все, что ты захочешь, — покладисто отвечает Сэм. — Отлично! А ты на столе будешь? Сэм испускает дрожащий вздох. Боже, да он прямо сейчас открыл полноценный ящик Пандоры. Наполненный сверху донизу пошлыми грубыми шутками Джина. Хотя не то чтобы он особо жалел, конечно. — Буду. Но вечером. А сейчас — работа. На упоминании вечера глаза Джина зажигаются словно по щелчку пальцев, но он смаргивает этот свет, прячет его глубоко-глубоко внутрь. — Ты, блять, как обычно прав. В первую очередь мы должны трахнуть того маньяка, а уже потом друг друга! Сэм смеется тихонько, но через секунду серьезнеет и откашливается. На ум приходит неприятная, фактически разрушительная мысль. — Ты... ты в порядке с тем, что я?.. Джин накрывает его немножко дрожащую от нервов ладонь и кратко сжимает, поддерживая, успокаивая. Напоминая о том, как они целовались, держась за руки, буквально несколько минут назад. — С тем, что ты тру-до-го-лик? — по слогам, очевидно, издеваясь, выговаривает он. — Или как у вас там в Гайде называют людей, которые любят работу и мужиков больше жизни? — Да, так, — не спорит Сэм. Улыбка, вызванная дурашливостью Джина, сама лезет на лицо. — Тогда я в порядке с этим, — он вытягивает губы уточкой и задумчиво выдает: — Я тоже, знаешь ли, трудоголик. И смотрит осторожно, проверяюще, исподлобья. Сэм принимает его признание без лишних вопросов и, Боже упаси, наездов. Сжимает его пальцы в последний раз и отпускает. — Тогда за работу. — Тогда за работу! — Джин довольно стукает по столу кулаком. И поправляет сбившийся на шее галстук, привычно и окончательно соскальзывая в шкуру копа. Он пытается принять нужный профессиональный вид старшего инспектора участка, но получается донельзя плохо. Не нужно быть великим детективом, чтобы прочитать по его виду только что произошедшее: его обычно аккуратно расчесанные волосы запутались совершенно к чертям собачьим, бледно-розовая рубашка сбилась, а губы просто безобразно, блядски зацелованы до красноты и припухлости. Сэм исподлобья любуется результатами своей работы и улыбается, когда Джин окидывает его более-менее пристойный вид недовольным взглядом и принимается (безуспешно) расчесывать свои волосы пятерней. — Кстати, я все еще ставлю на то, что убийца — сосед. Сэм собирает все терпение, на которое только способен, в кулак и медленно выдыхает через нос. — Я все еще с тобой не согласен. Очевидно, что это садовник, — заметив поджатые (и красные от поцелуев) губы Ханта, он предупредительно выставляет перед собой руки: — И прежде чем ты начнешь швыряться в меня тяжелыми предметами, я хочу снова попросить тебя взглянуть на эксперти… Джин не глядя швыряет в него рандомную скомканную бумажку и попадает прицельно в лицо. Тайлер морщит задетый нос и в ответ с грохотом кидает на стол шефа папку с результатами экспертизы. — Читай. Если не разучился еще. Сэм успевает выскользнуть из кабинета чуть-чуть раньше, чем в его сторону полетит эта же самая папка. Он останавливается возле двери кабинета с другой стороны, задумчиво трет пальцами горящие ясным пламенем и зацелованные губы. Среагировав на хлопок папки, ударившейся о дверь с обратной стороны, Рэй поднимает голову от отчетов и нахально усмехается. — Что, опять с шефом подрались? Сэм выныривает из мыслей, отдергивает руку ото рта и рвано кивает. Привыкшие к его странностям коллеги не обращают на его дергания никакого внимания. — А вы победили? — спрашивает Крис. Обеспокоенность так и написана на его милом, наивном лице. Энни тоже заинтересованно подается вперед. Сэм оглядывается на кабинет старшего инспектора с шутливым страхом и, для надежности прикрыв рот ладонью, шипит в полголоса: — По секрету: думаю, да. Отдел трясет от всеобщего хохота. — День еще не закончился! — доносится раздраженно из кабинета. — Я еще успею надрать твою задницу и раскрыть твое дело раньше тебя! — А мы сегодня вечером еще посмотрим, кто, кому и чего надерет! — орет в ответ Сэм. Остальные лишь хохочут громче, совершенно никто не замечает в его словах намека, подтекста, флирта. Обещания. Никто, кроме Джина. Из кабинета доносится нецензурная и абсолютно неразбираемая, но в этот раз почему-то (очевидно, почему) очень тихая брань. Сэм вслушивается в его ругань и прячет в уголках губ маленькую счастливую улыбку. Джин — его личный парадокс, последняя деталька пазла и причина, по которой он каждое утро оставляет бритву на раковине. Так было. Есть. И будет, судя по всему, до самого конца, но он абсолютно не против. Сэм прячет в уголках губ улыбку и возвращается к столу, к документам и к делу, планируя добраться до преступника — как и обычно — раньше Джина. *** Со временем Сэм успокаивается. Смиряется. При свете дня и в окружении уже ставших ему близкими людей Сэм позволяет себе обманываться. Все чаще кажется, что ему тут самое место, что 1973 год — это его родное, его изначальное. Он постепенно приучает отдел пользоваться магнитофоном, во время обеденного перерыва ходит с Энни в столовую, находит общий язык с Филлис, по вечерам заруливает выпить к Нельсону. Привыкает чувствовать рядом с собой твердое плечо Джина, на которое всегда можно опереться в моменты опасности. Ну, или в обстоятельствах более интимного характера. Сэм привыкает болезненно быстро. А потом — он всего на мгновение закрывает глаза. И его голову тут же заполняют надрывные крики врачей, ласковый шепот матери, оглушительные взрывы дефибриллятора. И перестук-стук-стук-стук его настоящего сердца из другой, настоящей реальности. Но каждый раз, когда Сэм целует Джина, он почти ничего не слышит. И с каждым поцелуем эти звуки становятся все тише, глуше и так происходит ровно до тех пор, пока в его голове наконец-то не становится абсолютно тихо.