Синяки на твоём теле

1. Это впервые так, что остаются синяки. Федю спрашивают на работе: «кто тебя так?» Феде остаётся отмахиваться, это ведь пустяки, парни, чего вы. Не видели побитые рожи? И смотрят на Грома косо. Они считают, что тот может ударить. Уж если пистолет наставил, то всё остальное — пустяки. Феде не хочется его защитить. Феде хочется пальцами коснутся синяка на щеке и детально вспомнить, в какой момент он словил собачий кайф от крепкой хватки на шее, что Грому пришлось приводить его в чувство. Им нужно об этом поговорить, но Гром только смотрит побитым псом, всё «Федь, потом, работы много», и шатается по архиву. — Ты че такой смурной? — Юра пытается начать диалог. Костя говорит, что у него нет денег, но Юра ведь не из-за этого начинает. Хорошо было бы получить хоть какой-то нал, но он ведь в первую очередь друг. И он видит, что с Костей всё не так. Дёрганый. Злой. Рычит, будто сорвавшийся с цепи, а домой увести себя не даёт. — Да ладно тебе, я же так… просто… — У тебя не бывает просто, — цедит Гром. Юра хмыкает и руки в карманы штанов засовывает. Не бывает. И что? Будто только это и важно. О нём всегда так, полушёпотом говорят, мол, смотри, снова этот. Проблемный. Странный. На месте не сидит и мелет какую-то ерунду. У него столько историй, что личности не осталось. Он не меняет маски — они все приросли к его лицу. И Грома обычно нельзя было этим ни удивить, ни смутить. С отцовской добротой он говорит: ну, рассказывай. А теперь морозится рядом с ним. Юра руки засовывает в карманы брюк, как делает всегда, когда чувствует себя неуверенно. Будто если не увидят его руки, то ничего о нём не поймут. Не увидят эти следы на пальцах от пистолета. Не увидят, насколько он перепачкан и не чист. И всё бы просто — да Гром не то, что на руки, он вообще на него не смотрит. — Если захочешь поговорить... — Не захочу. Юра кивает, мол, ладно, я ж не настаиваю, и разворачивается на пятках, лицом к лицу сталкиваясь с Федей. Оу. Юра отходит в сторону на широкий шаг. Шаг вперед. Рука. Федя перехватывает его и не даёт уйти. — Извинись, — чеканит Федя. Юра растерянно моргает. Юра говорит: извини. — Да не ты! Федя только мысленно бьет себя по лбу, сделает буквально — и синяк снова отзовётся болью. Юра чувствует себя третьим лишним. Шестыми ушами, которые не должны слышать, как ругаются родители. Он должен делать вид, что стены слишком толстые, а сам он слишком глупый, чтобы всё понять. Он ради азарта, если нужно будет, предположит, что дальше будет развод или на целый месяц затишье. Он эти фишки расставляет по своей жизни и ждет, где окажется прав. Где выстрелит. Где сможет хмыкнуть победно и сказать, что он ко всему готов. Даже к этому голосу Феди. Или ко взгляду Грома, который подходит ближе. — Ну, извини, — Костя вздергивает подбородок. Его вид говорит: только попробуй не простить. Юра руки поднимает: всё в порядке. Какие могут быть обиды. — Ну раз ничья тонкая душевная организация не развалилась, то я пойду, девочки. И Гром идет мимо. Но Юра слышит не звук шагов. Не это шарканье по полу. Юра слышит, как скрипят чужие зубы. И как сильнее Федя сжимает руку у его локтя. Но останавливается до того, как становится по-настоящему больно. Одергивает себя. Рукой пару раз проводит, убеждаясь — порядок. — Ты прости его, он не с той ноги встал. — Да нормально всё, не первый раз он такой смурной. Не первый, соглашается Федя. И наступившая неловкость между ними напоминает о том, что пора идти. Что надо бы не притворяться друзьями. — А это, — Юра указывает на свою щеку, но имеет в виду федино лицо. — Это правда он тебя? Федя взглядом даёт понять, что ответ никому не понравится. Что он не утолит любопытство. Это — личное. Это то, куда таких, как Юра, никогда не пускают. Ладно. Юра желает ему удачи. Советует напоследок нанести на лицо бадягу. И уходит. Действительно уходит из архива, и совсем не слышит, как Федя со злости пинает стенку. И как всё вокруг приходит в движение. 2. Костя не умеет извиняться. Костя не умеет отходить. Он ждет, когда отойдут другие — и всё начинает по кругу. Федя отходчивый. И синяки заживают на нём быстро. Костя не старается, конечно, проверять. Ему вообще не хочется видеть на Феде раны, а уж тем более от своей руки. И когда наступает время он говорит: — Я так не могу. Ударь меня ты. Никаких «извини» и «пожалуйста». Костя хочет грубо, так, чтобы за волосы схватили и рожей его по бетонной стене провели. Чтобы сигарету о кожу стушили. Чтобы кулак впечатали под ребра. Согнуло его чтоб и, быть может, от боли вырвало. Чтобы тело стало хоть немного отражать то, что он чувствует внутри. Чтобы Федя прекратил смотреть с изломом и говорить, что всё в порядке. Что «с кем не бывает, Кость». А ни с кем не бывает. Только с ним. Много ли кто Федю по роже бил чисто из дружеских побуждений? Много ли кто душил его до этой паники в глазах? Чего боишься? Стой как мужик и терпи. И Гром тоже стерпит — плевок, удар, пару ласковых о том, какой же все-таки он мудак, — и нихера не будет у него ныть под рёбрами. И руки не задрожат. Это ведь было всего раз. Повторно не случится. Не размажет его от фединого «ну, Кость, ну хороший мой». «Ты думай, че говоришь, Федь». — Я не стану этого делать, — отрезает Федя. И любое облегчение, которое в теории мог почувствовать Гром, обрывается у него на полуслове. — Федь... — Я всё сказал, Кость. Иди. Костя губы поджимает недовольно. Сегодня он отражение вины и злобы. Его амбивалентность — это тот каркас, тот позвоночник, на котором держится его личность. Костя идёт в курилку. Костя смотрит, как Юра там вертит в руках зажигалку. — Прикуришь? Вот так просто начинает разговор. Юра поднимает на него взгляд, и, если и оставались сомнения, то в момент его улыбки, они растворились совершенно. Юра протягивает ему огонёк, и Костя прикуривает с его рук. — Ты не злишься на меня? — За что? — Юра искренне удивлён. — Ну. За всё? Юра говорит, что не понимает, о чём идёт речь. Ты, Костик, уточни сначала, какой случился кипиш, а потом уж задавай свои вопросы. — Хочешь мне врезать? — Костя снова вздергивает подбородок. Юре кажется, что он не имеет никакого морального права отказаться. Что это не вопрос, а предложение. Ну? Хочешь ударить? Юра отводит взгляд и затягивается поглубже. — Че-то ты слишком смурной. Я не стану в это ввязываться. — Я и не прошу ввязываться. Просто врежь мне и будет мир. Юра делает всего один шаг. Он с полными легкими дыма, и он выдыхает этот дым Косте в лицо. — Не, Кость, мы так не договаривались. — Никогда не хотел меня ударить? — Не-а. Друзья же. Костя дышит тем, что выдыхает Юра в лицо. В этом тумане его лицо кажется ему печальным. — Значит, я — херовый друг, — резюмирует Гром. И замолкает. Юра не отрицает, и не подтверждает его слова. Костя смотрит в сторону. — Так это ты Федю..? — Я. Все обо всём знали или по крайней мере догадывались. Не знали лишь обстоятельства и причинно-следственную связь, но видели результат. Этот Гром. Он всегда такой. Опасный и злой. Его бы усыпить, раз никакая цепь не удерживает. — Ты бывал в закрытых клубах? — Юра переводит тему. Кажется, что переводит. — Есть один, по интересам. Когда у тебя неконтролируемая жажда к адреналину. На тебя цепляют бронежилет и стреляют. С метров десяти, наверное. Чего? Юра говорит: в тебя стреляли, Кость? Да уйму раз. Такие числа проходят уже в средней школе. Что за глупые вопросы Юра ему задаёт. Но Юра не унимается. Он дымит ему в лицо вопросом: — В тебя стреляли с близкого расстояния, когда ты сам безоружен? Незнакомый человек, который может быть хоть вчера освобождённым, хоть выходцем из детдома, ненавидящим всех и вся. И это ведь так просто — пристрелить безоружного. Когда вокруг никто никого не знает. Юра там бывал пару (сотен) раз. И он до сих пор помнит эти следы на себе. У него синяки от пулевых, Кость. Не шрамы глубокие, как у тебя. Юра говорит: смотри. И он расстегивает рубашку. У него на груди два свежих синяка. Две космические вселенные, до которых только рукой подать. Костя, как завороженный, смотрит на это и касается первого синяка. Юра морщится от боли, а после выдыхает. Да. Он не знает, кто стрелял в него. Он даже не помнит лица этого человека. Помнит только, что прежде, чем наставить на него пистолет, он сказал, что один из лучших стрелков в этом клубе. Юре было смешно. У него рекорд на всё отделение ментовское. У него рекорд, наверное, даже по стране. И он позволяет левым людям себя решетить. — Что тут происходит? Под недовольный голос Феди, Костя руку отдёргивает от Юры. Тот, повернувшись, показывает свои синяки. Федю едва ли не передёргивает. Он смотрит на Грома. Тот смотрит в ответ. Блять, это ситуация или жизнь? Юра не успевает сказать: это не он, Федь. Юра просто не успевает, наспех застёгивая верхние пуговицы. — Гром, — говорит Федя. — Что? — Костя вздёргивает подбородок. Ну, что? Говори давай! — Не утруждай себя. Я знаю, что ты хочешь сказать. Что, может быть, нельзя бить друзей. Или вообще людей. Никакого насилия, если мы ебучее правосудие. Если у меня есть сын. Какой я подам ему пример, если оставляю на людях только синяки, да? Это ты хочешь мне сказать, Федь? Костя идёт мимо притихшего Юры. Федя останавливает Костю у самой двери. — Я тебя ударю, если не пустишь меня, — цедит Гром. Федя выдыхает. — Хватит. Я ничего тебе ещё не сказал. — Я всё равно знаю, что ты хотел мне сказать. Федя качает головой. Гром его запястье пальцами обхватывает и руку убирает со стены. Нечего тут устраивать. Федя понимает, что не должен его отпускать, но Косте нужно остыть. Нужно переварить свою вину. Они ведь оба знают, что никто никого не бил. Они оба знают, кто и на что способен, и кто никогда этого не сделает. — Юр, — дверь хлопает за спиной, а Федя не оборачивается. Он окидывает чужую рубашку задумчивым взглядом. — Юр, ты в порядке? — Вообще-то, я отлично, мы просто говорили, — Юра слишком быстро пытается затушить сигарету. Он в пепельнице её елозит, пока Прокопенко подходит ближе. — Тебе не стоит думать о Косте в таком ключе. — Я и не думаю. Это он сам о себе думает. Юра пожимает плечами — этим двоим виднее. Окурок, наконец-то, перестаёт дымить. Снова сталкиваться с Федей взглядом страшно. И причину этого страха Юра называть себе не готов. — Ты мне расскажешь, где так подрался? — Нигде. Это не от драки. Ага, вот оно что. Он прервал чужие откровения. Люди ведь сами решают, кому открыться, а кто в их глазах лишь Федя, который ничего не поймёт. Он ведь такой нормальный. Он ведь такой хороший. Он ведь слишком гуманный. Он не стреляет. Он следует правилам. Он пытается что-то держать под контролем, но таких, как Федя, слушать не хотят такие, как Гром. Такие, как Смирнов. О чём им с ним говорить? Со скучной версией серого человека. Такого семейного, но без семьи. Он как кофе без ебучего кофеина. Он сладкое без сахара. Пресно. Ново. Но неинтересно. Феде совсем немного тоскливо. Он не Человек Осуждение, он просто человек, который переживает. И который ценит чужую жизнь. Разве это то, что должно быть настолько порицаемо другими? Добро с кулаками не обязательно должно бить. — Юр? — Федя наклоняет голову, чтобы заглянуть тому в глаза. Юра усмехается. — Слушай, Федь, я пойду. Вы оба теперь смурные, а денег не занимаете. Мне нужно ещё попытать удачу. Да, точно, Юра чуть не забывает, что он плохой пример. И он Косте советует дать выстрелить в себя людям из клуба. Федя бы отвесил ему за это хорошую оплеуху, и был бы прав. Юра замирает, когда Федя ладонью проводит по его спине. — Не знаю, какого хера произошло, но тебе самому теперь нужна бадяга. Юра усмехается: да. У него этого добра дома завались. Федя пропускает его вперёд. У самой двери, когда остаётся её только толкнуть, Юра спрашивает: — Федь, а в тебя стреляли? Федя не понимает вопроса. Он говорит: было дело. Но он не понимает. Они все не понимают, что он имеет в виду. — А когда ты безоружен? Федя такого не припоминает. Юра говорит, что хорошо. Что теперь ему уж точно нужно идти. У него на вечер неплохие планы. — Хорошего тебе вечера. И, Юр… куда бы ты ни собирался, лучше больше туда не ходи. Ну да, Человек Осуждение. Человек переживание. Это всё он. Человек Мораль и Правильность. И если на его шее кто-то сожмёт пальцы, этому кому-то придётся его ударить, чтобы привести в чувство. 3. Юра помнит выстрел, как удар. Когда он сам нажимает на спусковой крючок, ему кажется, что он касается человека лично. На секунду. Он столько раз может коснуться людей, может пробить их кожу и заглянуть внутрь. Ох, этот богатый внутренний мир. Жаль только, что богатство такое можно продать только на чёрном рынке, а до ближайшего ломбарда не отнести. Там скажут, не, спасибо, ещё теплое сердце нам не нужно. Если бы ваши пули были золотыми, мы бы ещё подумали. У Юры проблемы. Большие проблемы с деньгами. И тем, что он совершенно точно не умеет обижаться всерьёз. Он не испытывает этого чувства совершенно. Он может стыдиться, может чувствовать из-за этого лёгкую вину, но он никогда не скажет «эй, не смей так со мной обращаться». Поэтому всё то, что не считается нормальным для него превращается в «ну и пусть». Он пристрастился к адреналину. Пристрастился к запаху крови. И к азарту, что в его теле отзывается новыми приступами движений. Он качает ногой, пока считает свои фишки, он бьёт пальцами по столу, пока считает оставшиеся пули. Он ходит туда-сюда, садится и снова встаёт, чтобы пройтись. И что ему нужно? Не мешаться под ногами? Не мельтешить, пока работают взрослые? Костя отходит. По крайней мере, когда он в следующий раз оказывается в курилке, он сам начинает разговор: — В тебя стреляют на работе, зачем тебе это повторять ещё и вне работы? Юра может ответить: а ты избиваешь людей на работе, зачем ты это делаешь вне её? Но Юра не отвечает. А Гром ответа от него ждёт. — Я сболтнул лишнего, просто подумал, может, тебе тоже это поможет. — От чего поможет? — Поможет расслабиться, — Юра руки в карманы засовывает. Юра пытается нащупать там хоть что-нибудь, чтобы подержать в руке, перекатывать меж пальцев. — Но это я так. Считай, поделился, как с другом. Вот оно как, бормочет Костя. Разные проблемы требует разных решений. Юра не учёл одного — Косте не интересно стрелять. Ему неинтересно подвергать свою жизнь опасности. Его жажда — она другого уровня. Но на том крохотном общем, что них есть, они могут сойтись. Могут поговорить. Могут перекурить. Костя снова начинает его слушать. Почти по-отечески говорит ему «ну, что на этот раз». Юра рассказывает ему всё, как на духу. Даже Федя присаживается к ним на скамейке на улице. Спрашивает: — Что на этот раз интересного? Да ничего, только рассказ в пять минут с неуместными подробностями и «смотри, эти голуби всегда садятся на мою машину, так о чём это я, ах, да». — Что с твоими руками? — Юра бестактно кивает на сбитые костяшки на руках Прокопенко. — Это ты кого так? Ещё один закрытый клуб? Это бы Юра понял. Федя пожимает плечами, по его лицу видно, что говорить он об этом не хочет. Юра присматривается к Косте, нет, тот совершенно не побит. То есть, у него рассечена бровь и губа, но руки Феди явно сбили какое-то лицо в мясо. Хорошо, если человек выжил. А если их было несколько? Все всё видят, но никто не думает, что Костю избил Федя. Даже если факты будут на это показывать, люди скажут, что это не может быть. До создания самолёта сама мысль о полёте была из этого же раздела. Этого просто не может быть. Этого не было и не будет. Но вот Федя не говорит, что произошло, а Костя под столом своей ладонью накрывает его ногу. Это движение. Юра делает вид, что ничего не видит. — Ну, мне в общем-то и всё равно, хотя и немного любопытно, — Юра пожимает плечами. Все эти жесты он делает слишком быстро. Дёргано. Он весь, как собранный по частям, с такими пластмассовыми и неживыми суставами, которые гнутся то так, то сяк, но угловато. Юра пальцы опускает на стол и успокаивает себя тем, что указательным пальцем стучит по дереву. Тук-тук. Тук-тук. Всем становится спокойно: Костя и Федя снова разговаривают друг с другом. Не дай бог кому-то бы пришлось работать с Костей. Никто бы этого не хотел. Вот с Федей — с ним можно. — Я вчера отыскал адрес того клуба, о котором ты говорил, — Костя смотрит на Юру, напрягающегося постепенно. В его панели загрузки 80% напряжения. 81%, 82%. По мере слов, которые Костя ему произносит. — Приехал туда, спустился, посмотрел, что там и как, — Костя говорит, что не вызвался добровольцем. Но понял, кажется, что именно Юра имел в виду. — Люди платят деньги, чтобы в них стреляли. Это удивительно. — Меня пускают туда бесплатно. Хотя сам я брал деньги за то, когда стрелял сам. Вот оно как. Интересно. Юра говорит: «нет, уже неинтересно, ведь больше не платят. То есть платят, но реже. Как повезёт. Я был там самым метким, а были извращенцы, которые хотели получить пулю совсем у края бронежилета». Да-да, извращенцы, что хотели рискнуть. Почувствовать боль. Но больше этого нет. Не в тех пропорциях. Минус ещё один стабильный заработок. Кто-нибудь вообще теперь может занять ему деньги? Он попробует ещё раз. Порой ему везёт на тех, кто готов заплатить. — Юр, — Федя смотрит. Он не Человек Осуждение. Он не… — Как часто ты там бываешь? Юра не знает. Когда накрывает? Когда нет другого варианта? Когда слишком весело? Когда не хочется идти домой? — А что? — Юра улыбается. — Есть варианты получше? — Тебе придётся найти вариант получше, — Костя шикает на Федю, когда тот хочет его перебить. — Потому что Федя там устроил бойцовский клуб. Твой клуб распустился. Наверное, переедут на другой адрес. На том адресе два лица будут находиться в чёрном списке. Зато — эти лица помирились. Тем странным образом, которым Юра бы никогда не додумался их помирить. — Оу. И где, спрашивается, ему теперь веселиться? Где ловить удачу на деньги за любимое дело? — В качестве извинения, — Федя чувствует, что Гром с колена его руку убирает. Всё, минутная поддержка иссякла свой лимит. — Если захочешь куда-то пойти, можешь приходить ко мне. — А у тебя можно подзаработать? Или повеселиться? Проиграть деньги? Или, быть может, найти подружку? Юра спрашивает: может, у тебя дома есть люксовый алкоголь? Или порция адреналина? Или, быть может, у тебя есть дома пистолет, из которого ты готов выстрелить? Юра спрашивает: что ты можешь предложить, Федь? Хоть что-то, что сможет его успокоить. Что? Ромашковый чай? Ещё раз проведёшь ладонью по спине? Или научишься по-отечески слушать? Гром может провести мастер класс. Юра и сам не понимает, почему начинает злиться. Может, потому что его влечения не воспринимают всерьёз? Может, потому что его друзьям кажется, если это что-то нездоровое, то и потерять это будет не просто легко, но и правильно? Что ты, Федя, можешь предложить? Что-то из того, что сделает Юру нормальным. Ты ведь знаешь, да, каково это? Быть нормальным. Не ловить эти взгляды «опять он, этот странный». Федя руку его накрывает, чтобы пальцы прекратили случать. Тук-тук. Тук-тук. — Давай так, — Федя смотрит немного виновато, но больше серьёзно. — Ты сначала придёшь, а потом мы уже подумаем, что можем сделать. Сделать с чем, Федь? Но Юру ведь невозможно задеть. Юра сам устанавливает это правило. Он поднимается из-за стола. — Ай, да всё нормально. Чего кипишуете? У меня ещё столько всего осталось. Например, пятихатка в кармане до зарплаты. — Рад, что вы снова помирились. Смотрите, больше никаких ссор. 4. Костя извиняться не умеет, но ссор от этого не становится меньше. Просто Федя знает другой подход. Если уж долго проводишь время с человеком, то кое-что запоминаешь. И о себе больше узнаёшь. Вот так — в сравнении. Стыдно признаться, но Костю насилие привлекает. Не в той степени, которая приводит людей к моменту, когда их скручивают, а нож из руки изымают — теперь это прямая улика на месте преступления. Но привлекает такая, что потом стыдно взглянуть в глаза. И ему приходится стоять гордо и непоколебимо: он уверен в том, что делает. И он точно не собирается меняться. Он просто такой, как есть. И всё равно, что другим это может не понравиться, он и один привык быть. Странно, когда появляется в жизни ещё человек. И приходится всё же остановиться. И забыть о том ощущении, когда собственный кулак в тёплой коже утопает, когда человек пополам складывается и забывает, как дышать. Как смотрит с этим страхом и неверием, что человек с погонами на это способен. Ну как же. Ну как же так? Костя не понимает, какого чёрта с ним происходит. В какой момент его, закостенелого, со взглядами цепного пса, переучивают на новое поведение. Ему командуют: лапу. Командуют: голос. Командуют: сидеть. И он выполняет это, чтобы его за ухом почухали и назвали «хорошим мальчиком». Он чувствует, как бьют его без кулаков. Как разбирают на составные и выбрасывают ненужное. Его перекраивают, и в какой-то момент, крышу от этого срывает незамедлительно. Он — это он. То есть, не то, что удобно было бы другим. Он подводит людей. Не выполняет обещания. У него своя мораль. И он жил так долгие годы. И никакой человек, обозвавший себя его напарником, ни одной доброй улыбкой не изменит это ощущение целостности и правды. И всё же. Костя чувствует изменения. Порой его накрывает от новых чувств. Наряду с усмешкой и желанием начистить кому-то рожу, он начинает испытывать вину. Людям, оказывается, бывает больно. Есть ещё люди, которые угодили к нему по ошибке. Есть пострадавшие. Есть жертвы. Есть много людей, а не только подразделение «он и они». Этих «они» слишком много. И эти они имеют разные лица. Федя ему говорит: «нельзя же так, Кость». А у Кости в груди бомба замедленного действия, с таким механизмом, который перескакивает через цифры. Вот он спокоен, а вот человек на допросе не желает признаваться, и он с чувством его лицо впечатывает в стол. Федя быстро понимает отражение потребностей и нужд. Когда Федя впервые сам впечатывает в стену, Костя не знает, что делать со своими чувствами. Они вываливаются на него откровением, что он дергается лишь для вида, а после позволяет поставить себя на колени. Он никогда не извиняется. Он никогда не говорит «я так виноват, Федь». Он только имя его тянет, и Федя, его Федя, тянет руку в волосы, треплет и к своему плечу прижимает. Объятия у Феди особенные. Он весь очень странный. Сначала он создаёт впечатление неуверенного в себе и своих силах человека. И этим же вечером едет с ним на облаву. Этим же вечером не даёт никому его пристрелить. «Нельзя быть вечно на авось, Кость. У тебя ведь и сын есть, подумай о нём». Федя часто оперирует понятиями «правильно» и «неправильно». И сейчас эти понятия растягивает под него. Наверное, поэтому они и остаются работать вместе. Поэтому Костя пускает его в свой дом. Поэтому Игорёк, видя дядь Федю, всегда бежит к нему обниматься. Есть и другие вещи. Есть то, чему Костя пока не может найти объяснение. Есть неузнанные ещё понятия. Но кое-что бывает. Когда приходит осознание новизны и всё существо хочет вернуться назад. «Раньше было лучше». «Раньше было не так». Грому не приходилось слушаться и идти на уступки. Когда он ловит след, он не видит ничего вокруг. И в этот момент… если в этот момент попасть ему под руку. Федя ставит блок на его удар и сам бьёт в ответ. В какой момент это перерастает в настоящую драку, он не улавливает. Просто от оскала остаётся только злобный рык. От попытки прижать к стене — удушающая хватка. Видимо, в «правильном» у Феди всё ещё стоит не трогать друзей всерьёз, ведь он не пытается отбиться от руки на шее. Его лицо багровеет, а ноги становятся ватными. Костя видит, что Федя вот-вот потеряет сознание. Его тело тяжелеет, и одной рукой просто не удержать. Спусковой механизм даёт осечку. Костя руку резко отдёргивает, и Федя оседает по стене на пол, хватаясь за горло и исходя на хриплый кашель. Господи. И стоило это того. Всего одна вспышка ярости. Один след. Косте гораздо сложнее что-то не сделать, чем сделать. Поэтому он прижимает лбом к стене, пока Федя у его ног приходит в себя. — Блядство, — ругается Костя. Это конец. И к его очередному удивлению, Федя хлопает его по бедру. Говорит: ничего. Говорит: я примерно этого и ожидал. Костя этого сам от тебя не ожидал, а этот… — Никогда не лезь под горячую руку. — А что мне, в стороне смотреть, как ты себя убиваешь? — А мне смотреть, как я тебя? — Костя повышает голос. Но Федя не давал команду. Федя смеётся. Он руку тянет наверх и говорит «подсоби-ка, а». Костя поднимает его на ноги и придерживает за талию, пока отводит к дивану. На нём так неудобно. Костя ненавидит этот диван. Ненавидит эту квартиру. Ненавидит эту стену, у которой едва не задушил человека. Костя опасен. С Костей никто не хочет работать. Федя ему говорит: чего притих? — Федь, я… — Тише. Мы оба знаем, что у тебя в словаре нет синонимов к слову «извини». Иди сюда. Федя руку укладывает на спинку дивана. Костя, как знает, пододвигается ближе и зеркалит его движение. Одна рука поверх другой. — Ты именно это хотел сделать? — Федя свободную руку Грома укладывает себе на шею. На коже уже хороший след от хватки остался. А Федя укладывает его руку поверх. След в след. И Гром детально вспоминает свои ощущения. Это безумие. Это то, чего никогда не должно было происходить. Косте хочет от себя же и откреститься: да я никогда. Да я ни за что. Но оба знают — он может. Он делает. Его часовой механизм в груди бесконечен. Он взрывается, взрывается, взрывается. И Костя остаётся жив. На время спокоен, пока механизму снова не потребуется взорваться. — Федь, — просит Костя. — Федь, — умоляет он. А Федя руку вдавливает в свою шею и говорит: ну. Делай то, что хотел. — Я не хотел. — Нет, хотел. Ты делал это. Только что. Это всё бессознательно. Это всё на инстинктах. Это не те желания, которые Костя в себе осознаёт. Федя говорит: сделай это так, чтобы всё осознать. Всё понять и прочувствовать. И больше никогда не отключаться. Костя за шею тянет его к себе. Не душит. Даже близко не давит так, как требует от него Прокопенко. Он повторяет его имя в губы. Целует так, будто извиняется. Так, будто испугался всерьёз. Федя ему отвечает, и Костя может успокоиться на 0,1 процент. В этом нет ни логики, ни правил (Костя пытается потом это всё анализировать, но он не понимает, не находит связи). Это случается слишком внезапно. Слишком хаотично, чтобы выцепить одну вещь. Косте нравится бить людей. И он не рад тому, что происходит в моменте. Не нравится, что Федя чувствует его дрожь в пальцах. — Не задерживай дыхание, Кость. А если не будет задерживать, то будет слышно, как судорожно в его легкие попадает воздух. Что выдыхает он не углекислый газ, а вину. Федя медленно опускается спиной на диван. Костя нависает следом. Одна его рука упирается в обивку, а вторая — в шею. Федя просит ему довериться и сжать пальцы. Гром делает это медленно. Гром делает это постепенно. Но это не марафон на большое расстояние, и хватает пары секунд, чтобы пальцы впились в кожу. Чтобы Федя приоткрыл рот и ничего не смог сделать. Федя. Его Федя задыхается в его руках, в его квартире, на его диване. В его жизни. Доверяет ему так, что позволяет это сделать. Хотя знает лучше остальных — у Кости фляга свистит. Доверять можно кому угодно, но не ему. И не в таких вещах. Федя дергается едва заметно. Так, словно на рефлексах хочет вырваться, но заставляет себя лежать. Вжиматься в диван спиной. Чувствовать, как бросает и в холод, и в дрожь. И ничего не делать. Отдаваться безбожно случаю, течению, событию, и делать вид, что не принимать какое-либо решение — это выход. А не очередное принятое решение — «не решать». Это демагогия. Это кислородного голодание. Это на спор с мальчишками во дворе забава. С этого ловят собачий кайф. Когда Федю душили впервые, затянув на шее кожаный ремень — он будто спустил своим же мозгом себе в черепную коробку. Это было липко для осознания, грязно для понимания и мерзко до предвкушающей дрожи. Федя не следит за временем. А Костя и сам не дышит. Когда его пальцы расслабляются, Федя должен ему что-то сказать. Но Федя не говорит. Кажется, что и не дышит. Грому же не за зеркалом бежать. Не подставлять его к носу, чтобы проверить, что всерьёз не придушил человека. А ему говорили: «Кость, не всегда будет везти, когда-нибудь ты сорвёшься с последствиями, к которым будешь не готов». Вот оно. Последствие. Срыв. Разломанный механизм в груди. Костя бьёт Федю по щекам. Лупит, не жалея. И Федя реагирует на удар. Федя морщится. Феде больно. — Чёрт, — Косте хочется собраться и уйти. Но он в собственном доме. И ему, откровенно говоря, некуда больше идти. — Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он забывает о том, куда хотел идти. Забывает адрес. Забывает свой план. И не чувствует ни капли прежней злости. Федя садится рядом с ним и говорит ему (не своим голосом) успокоиться. Костю потряхивает, будто душили его. Он просит не трогать его. Он просит его не понимать. Он просит прекратить делать вид, что всё в порядке. Федя понимает: нужно время. Им двоим нужно отойти. И двоим признаться, что с происходящего они оба словили кайф. Такой пустоты не бывает при других обстоятельствах. Костя не злится совсем (если злость на себя не брать в качестве переменной). Федя совсем не боится его. Федя только опасается, что перестарался. Что «у руля» нужно быть в другом состоянии. Так легко ошибиться. И так от этого хорошо. Это впервые, когда на Феде остаются синяки. 5. Юра приходить не собирается. Он умеет просить, накапливать долги, как синяки на теле. Он умеет компенсировать свои недостатки тем, что прощает всё и делает вид, что не видит некоторых вещей. Его мир — это обусловленная организация беспорядка. Она держится на его работе и любви к азарту. Он стреляет в людей, когда становится ясно — либо ты, либо тебя. И он никогда не выбирает других. Только он. Только его жажда жизни. И когда он приходит в клуб. Когда он надевает на себя бронежилет, он возвращает себе чувство контроля. Чувство того, что ничего не висело на волоске. Он в безопасности. Он позволяет другим людям стрелять в себя. Ведь когда-нибудь ему может не повезти. Когда-нибудь, но не сейчас. Днём он стреляет сам, а вечером заваливается к ребятам и просит пристрелить нахрен его самого. Вперёд. — Снова ты? Юру запоминают везде. У него каждый сантиметр личности выпирает наружу. Он по швам, может, и расползается, но знает, как заштопать обратно. Бронежилет спаивает его ткани. Пули оставляют синяки. Он красуется ими, он делится этим откровением с Громом, ведь почему-то решает, что только он будет в состоянии его понять. Есть схожесть между людьми, которые могут говорить друг с другом. Хоть одна позиция. Хоть одна черта. «Да что этот может, у него всё несерьёзно». Юра умеет игнорировать неугодное. Он умеет фильтровать эти взгляды. Порой ему кажется, что он никому не нравится. Но порой в него стреляют с такой страстью, что он не может не ответить тем же. И когда это рушится (когда всё то, что создавалось им по выцарапанным кускам, оторванным случайными событиями, как в усмешку), когда это рушится, он не знает, куда идти. В кармане пусто — его не пустят играть. Деньги ему не занимают уже как три недели. Счёт идёт на четвёртую Это, Юра, то, к чему ты всегда стремился. К свободе. К веселью. К азарту и куражу. Это же так весело, когда нет денег. Когда нечего терять. Иди, куда глаза глядят, и бейся до конца. Стреляй, пока не выстрелили в тебя. Клуб закрыт. Юра заглядывает туда каждый вечер вторника и субботы. Один раз он видит, как мужики в костюмах выносят оттуда бар. — Эй, а че случилось-то? Мужики пожимают плечами. Говорят, что менты нагрянули. Что была какая-то стычка. И Юра убеждается: блять, эти двое не шутили. И поэтому он не собирается никуда идти. Но в моменте принимать решения так просто. Его ноги зудят от желания пройтись. Он заворачивает мимо домов. Он идёт к Прокопенко и стучит ему в дверь. И чего удивляться, что открывает ему Костя. Они запускают его внутрь и не задают вопросов. Федя переглядывается с Костей, Костя закрывает за Юрой дверь. — Хочешь чего-нибудь? — Федя пытается быть обходительным. Федя пытается быть мягким. Стоит признать одно — Юра тот человек, который их помирил. Стоит признать — они у этого человека процессом своего примирения отобрали дом. Один среди прочих. Опасный? Ну и пусть. Юра не маленький и может за себя решать. — Да, хочу, — Юра указывает на них пальцем. — Врезать вам двоим хочу. Костя отвечает просто: хочешь — бей. Он стоит перед ним, может, только ради этого удара. И не собирается защищаться. По крайней мере, если Юра не войдёт в кураж. А там, можно, и решить, как уж будет лучше. Отвечать и устроить бойцовский клуб. Или же дать Юре вызвериться и понять: да, он жив. Всё ещё, мать его, жив. Юра не любит драться. По крайней мере руками. Он альтернативу находит такую — бьёт обычно дулом пистолета в висок. Человек в нокаут, а он остаётся при оружии. Он стреляет на малейшее движение. Никто не хочет признавать, но он лучший в своём деле. И никто всё равно не хочет с ним работать. Потому что «ну это же он». Федя руку его перехватывает ещё до того, как Юра решается занести её для удара. Держит крепко — не вырваться. И смотрит на Костю строго. Смотрит так: «никакого мордобоя в моём доме не будет». Ну что ты, Федя. Предпочитаешь драться в чужом? Юра дергается. Юра так зол. Юра ещё не пил, чтобы повеселиться. Кто Юру видел в таком состоянии? Никто? Юра сам себя не видел настолько злым и подавленным одновременно. — Эмоции нужно выпускать, это ты правильно, — говорит Федя. — Но не так. — А как? — недовольно шипит Юра. Это интересно — дергать рукой, когда её держат. Будто он попадает в петлю. Он так обычно трясёт ногой в воздухе. Она возвращается в исходное положение. Так и Федя его держит: крепко, верно, возвращая к стойке «руки по швам». — А ты сначала не вырывайся. Юра сжимает кулаки и замирает на месте. И с его концентрацией это стоит не малых усилий. Ну? Он хочет сказать: ну? Не проходит и пяти секунд, как нужда сделать уже первый шаг превышает злобу. Ему бы махнуть рукой. Размять шею. Хоть что-нибудь, пожалуйста. — Тшшш. Федя его гладит по спине. Второй раз за последнее время. Юра мыслями возвращается в курилку. В тот момент, когда на нём ещё были синяки от выстрелов. Хорошо. Гром не церемонится. Он сначала кулаком задумчиво трёт нижнюю губу (она ещё совсем немного саднит), а потом этот же кулак впечатывает Юре в живот. Сгибает пополам ещё за несколько секунд. Всё как в замедленной съёмке. Федя не успевает среагировать, а Юра уже падает на пол у его ног и болезненно стонет. И никакое «Кость» его не останавливает от удара коленом в голову. Юра на пол валится, а Костя за волосы его хватает и вздергивает к себе. Смотрит глаза в глаза. — Ну? — спрашивает. — Хочешь ещё ударить? Или хочешь получить? Юра молчит. Он во рту почему-то чувствует металл. И усмехается. Да. Это весело. Достаточно весело, чтобы кровь сплюнуть в чужое лицо. Юра думает: мне пиздец. Но Костя хватку свою ослабляет, и у него голова опускается вниз: Юра видит только пол и чужие ноги. А голоса сверху звучат: — Ты охренел? Ты в моём доме. — И что с того? Любой дом. Для нас правила одни. — Нет, Кость. Я звал его к себе. И не для этого. — Но пришёл он к тебе, только из-за того, что не отхватил в своём клубе. Складывай два плюс два. Выбирай себе компанию. Разрушай себя изнутри. Что ты выберешь сегодня в реалиях вечера, Федь? Юра смеётся на полу. На нём он и растекается. Из-за пазухи от достаёт свой пистолет. Всегда при нём. На удачу. Он из него даже никогда не стрелял вне заданий. — На вот, — смеётся Юра. — Выстрели. Федя отмечает: Гром берёт пистолет. Федя отмечает: на Юре нет никакой защиты. Федя на пол опускается, прямо на колени, и Юру гладит по лицу. — Нет, дружок, хватит с тебя на сегодня. Всего два удара, Федь. Какой хватит? Юра смотрит на него. Губы красные от крови. А схватиться хочется только за живот. Костя бьёт так, будто кто-то может сбежать. Так, чтобы выбить их легких весь воздух. Юру обычно спасает бронежилет. Он не даёт ему развалиться. Но в этот раз спасения нет. И он приходит к Феде, ведь тот сам пригласил. Обещал эфемерную помощь. Но, Федь, это ведь был ты. Ты завалился в то самое место. Ты то самое место и развалил. Построй всё заново, Федь, и тогда ты искупишь свою вину. А? Юра говорит: верни всё назад. Давай. Костя проверяет, есть ли в пистолете патроны, и все их вываливает на пол. Они звенят рядом с чужим лицом. Юра задыхается, когда дуло пистолета упирается ему в висок. — Хорошо было бы пулю в лоб, а? Скажи. Юра говорит: да. Потом говорит: нет. Он ведь не для этого ходил. Это Гром мечтает словить пару пуль. Юра же мечтает всю обойму выпустить в живые тела. А после, вечером, получить отдачу. В том месте. В том подвале. В том закрытом клубе. Федя тянет его к себе, и Юра пачкает своей кровью его светлую футболку. «Потом не отстираешь». А Феде плевать. Костя пистолет вкладывает в руку Юры и просто говорит: «делай то, что делаешь всегда». Юра дуло впечатывает в щеку Грома. Это удар. Настоящий удар. Но видит это Юра так: пистолет прижимается к щеке. Голова Кости поворачивается в сторону. Губа снова начинает кровоточить. С Федей сложнее. Юра спрашивает себя: почему так? Может, потому что тот никогда не смеялся за его спиной? Может, потому что воспринимал его всерьёз? Хоть на четверть, хоть на треть. Юра пистолетом гладит Федю по щеке. Говорит: тебя бить не стану. Ты этого не заслужил. А Федя заслужил. Ещё как заслужил. Юра отрезает «нет». Вместо него ещё один удар получает Гром. Теперь у них сравнялся счёт. Федя снова обхватывает его руку. — Хватит, — просит Федя. Хватит. Юру аж потряхивает от желания повторить удар. Гром вытирает кровь тыльной стороной ладони и смотрит так, словно обещает — он ударит в ответ. Этого Юра и ждёт. И если бы не рука, всё началось бы сначала. Звенит пряжка. Звенит падающий на пол пистолет. Федя свой ремень вытягивает из шлёвок и сжимает в пальцах. Юра моргает, а его руки уже плотно запястьями прижимают друг к другу. Стягивают крепко этим самым ремнём. Это не избавляет от дрожи. Это не помогает ему замереть. Мир вокруг, может, и прекращает своё движение, но Юра — он дергает руками, он смеётся, какого хрена. Его отпинают? Изобьют? Скажите, пожалуйста, в него выстрелят? Он ставит две пули на то, что у Грома дрогнет рука. — Интересные у тебя способы помочь, Федь. Федя на него не смотрит, просто не может смотреть. Он Костику кивает, мол, давай. И Костя, сжав кулак, бьёт Юру в лицо. За волосы хватает и заставляет заглянуть себе в глаза. Ты ведь пришёл за этим, Юр? Юра пытается связанными руками работать — ударить хотя бы локтем в пах, но Костя отходит и, черт, тащит Юру за волосы за собой. Юра не просит остановиться, не просит его освободить. Он вырывается вяло, будто на удачу и на авось (тебе такое, Костя, должно быть знакомо). Когда рука оказывается на шее, мир Юры снова замирает на какие-то секунды. Только его тело продолжает машинально работать. Сердце гонит по телу кровь. Грудная клетка расширяется и сужается. Пальцы сжимаются крепко. И пятками он упирается в пол. Костя сжимает медленно. Он всегда это делает так. Будто бы с наслаждением, каждую секунду желая распробовать. Его подушечки пальцев впиваются в нежную кожу. А ладонь ладит на кадык. Попробуй сглотнуть. Не выйдет. Попробуй вдохнуть. Снова нет. Глаза у Юры расширяются от испуга. Такими глазами он смотрел перед тем, как мужик в клубе пустил ему пулю в грудь. Его даже немного отбросило назад. От первого выстрела Юра упал. Больше, конечно, от шока. От осознания, что он творит. Это его решение. Это полностью его выбор. Сумасшедший. Неправильный. Но Юра знает, как ему будет лучше. У него же свобода воли (и связанные, мать его, руки). Лицо багровеет по мере того, как сильно Костя удерживает его на месте. Федя не всматривается, белеют ли костяшки чужих пальцев. Он только гладит Юру по спине. Он создаёт для него новые нейронный связи. Будет ли Юра вспоминать это удушение, когда Федя коснётся его спины в следующий раз? Определённо. Испугает ли? Ни за что. Юра хрипит. Костя чувствует от этого неуместный восторг. Ведь всё это происходит от его рук. Юра представляет, как выпускает в Костю целую обойму. И как обмякает и расслабляется его тело. И вместе с тем, пальцы действительно перестают сжимать. Первый вдох — это тяжело. Юра закашливается и его взгляд снова упирается в пол. — Тш, — за спиной Федя пытается его успокоить. У Юры изо рта капает не слюна, а кровь, и он вытирает её предплечьем. Ремень сжимает запястья. Юра обращает внимание на эти детали по отдельности. — Как ты? Юра никогда не вступает в конфликты. Это главное юрино правило, поэтому он качает головой. Он будет в порядке, даже если сейчас, в эту самую секунду, ему всё ещё тяжело дышать. Гром опускается на карточки перед Юрой и на этот раз его пальцы просто перебирают пряди. — Дыши, Юр, — мягко произносит он. — Пытайся носом. Сколько обычно в тебя стреляли? Это не эквивалентно. Но Юра говорит: как минимум, две пули. — Хорошо. Костя на его затылок давит и голову наклоняет так, чтобы удобно было целовать. Нос не вжимается в щеку. Они сталкиваются зубами, но Гром старается. Действительно старается целовать так, чтобы было приятно. Юра его язык пропускает в свой рот, и даёт ему сглатывать эту кровь. Связанные руки Косте упираются в грудь. Они отталкивают его, когда язык пытается достать до горла. Он поэтому и задыхается во второй раз. Федя подсаживается ближе, обнимает Юру со спины, и пальцами гладит его впалые щеки. Костя языком толкается вбок, и Федя это ощущает. То есть, он чувствует, как язык Грома давит на подушечку пальца через юрину щеку. Он отстраняется, как только пальцы перестают давить на лицо. Юра пытается отдышаться. Браво — на этот раз он не кашляет. — Меня развяжут? — Смирнов дёргает руками. Федя опускает их вниз. Федя говорит: нет. Федя говорит: не сейчас. Федя предлагает свои объятия. Он проделывал это с Громом тысячу раз. Отточенным движением. Полубоком, лежа на спине, сидящим на диване, согнувшимся на полу. Юра чувствует, как Федя тянет его назад. Остаётся только расслабиться и спиной вжаться в чужую грудь. Откинуть голову на плечо и дать руке перехватить себя под рёбрами. Так завтра появятся синяки. Он будет на них смотреть и представлять, что это были пули — не кулаки. — Я не понимаю, — после недолгого молчания, Юра начинает говорить. — Совершенно не понимаю, что это было. Юр, ты что, Паланика не читал? Никто не знает, почему он делает то, что делает. Но Федя знает «зачем». Костя знает — как. Юра может осознавать «почему», но только спустя время. И если ему хватит концентрации думать только об этом. — Денег я не получу, да? — Юра смеётся. — Нет, Юр. — Зачем я тогда пришёл? — Ты мне скажи. Костя слушает их разговор и не вмешивается. Он оценивает масштабы катастрофы. Масштабы одежды, которой нужно будет скрыть следы. Но он знает: зря это всё. Знает о том, что подумают другие. Да, это Костя Гром собственной персоной. И он избивает своих друзей. — Я не знаю, — Юра пожимает плечами. Его руки спокойно лежат на собственных вытянутых ногах. Хорошо, оказывается, не стоять на коленях. И тёплые объятия — тоже хорошо. Юра голову поворачивает вбок. Его губы оставляют следы на чужой щеке. Красным росчерком, как мазком кисти. Раз — и всё. А Федя нерешительно сам голову поворачивает к нему. Их губы едва соприкасаются. Федя не уверен. Видит бог, как он сомневается в этом всём. Внутри непривычный трепет. Это ведь Костю можно притянуть и поцеловать. А Юра с ним не всегда обо всём говорит. Это Костя ему рассказывает потом о клубе. Это Юра решает сам, кому открываться. Это ведь Юре разрешено отвечать на костин поцелуй и не рыпаться. — Развяжешь? — в губы выдыхает Смирнов. — Нет. Федя ощущает мальчишеское волнение, когда его губы размыкаются и он дышит рот в рот с человеком, которого хочет успокоить. Которого разрешил избить. У них на троих общая вина, между прочим. Алло. Юра начинает первым. И, бога ради, это напоминает танец. Его влажный язык отдаёт металлом, и Юра губы обводит по кругу, и когда толкается в рот, Федя втягивает щеки сам, приглашая глубже, больше, слюняво. Тело отдаёт ноющей болью, когда рука Феди сжимает его сильнее. Он с протяжным стоном разрывает этот поцелуй. Никто его не развяжет. Новый адрес его закрытого клуба находится теперь здесь. Обещал себе найти — и нашёл. — Налобызались? — усмехается Костя. Теперь его очередь звенеть пряжкой ремня. — Славно. Костя ноги Юры на лодыжках фиксирует своим ремнём. Тогда-то Юра и понимает, почему «нет». Почему никто не будет его развязывать. Это была первая пуля. А Юра получает за один вечер, как минимум, две. Федя снова закрывает глаза. И когда Юру скручивает от пинка, он первый, кто тянется к нему рукой. Он гладит это побитое тело. Он гладит его и говорит: ничего. И не с таким справлялись. Юра заходится хрипами, смехом и болью. Это не первый раз, когда на нём остаются синяки. 6. Никто не задаёт вопросы. Никого не интересует, откуда у Юры на лице столько синего и жёлтого. Откуда на его теле такая фиолетовая россыпь. Это ведь Юра и «с ним всегда так». На каждую рану он найдёт свою выдуманную историю. И никто не станет искать связи между его лицом и сбитыми кулаками Грома. Все всё видят и все обо всём догадываются. Но Юра говорит: я был в таком месте, вы не поверите. И никто не поверит. Никто не подумает о том, что Юра действительно что-то находит. Скорее всего, он сам виноват. Тут и на Грома можно не грешить. Всё ведь просто, будто расчерчено диаграммой. — Че сидим, мужики? — Федя садится за стол. Федя в зубах сжимает спичку. — Работы мало? Федя не начальник, но бывают моменты, когда его просто нельзя не послушать. Когда никто не решает искушать судьбу. Никто не шутит о том, что Юре идёт желтый цвет. Никто не шутит, что синий ему к лицу. Юра и сам всё знает. Юра смотрит на Федю и ждёт, когда тот заговорит. Но Федя лишь смотрит в ответ. И Юра закуривает сигарету. На улице. Здесь. — Че смурной-то такой? Федя пожимает плечами. — Случилось чего? Федя говорит: да. Потом говорит: кажется, да. — И че случилось? — Просто смотрел на то, как друга избивают. Понравилось? — Оу, — Юра голову запрокидывает и пытается выпустить дым изо рта кольцом. — Повезло твоему другу. — Юр. Это так бессмысленно. Это такой глупый разговор. Это не Юра посреди ночи в чужом доме кашлял кровью. Это не Юру тащили на руках в душ. Это не Юре обрабатывали ушибы. Это не Юра проснулся в фединой постели с чувством того, что тремор из его тела куда-то пропал. Это другой человек. Юра читал Паланика, ладно. Юра просто с ним не согласен. Он знает лично: можно проснуться в новом месте новым человеком. Такое утро уже было и не раз. Как хороший друг он должен был спросить, чувствует ли Костя свою вину теперь. Но ему кажется, что эта тема закрылась, как и его клуб по интересам. Вокруг столько сумасшедших, смеётся Юра. «Ты знал об этом?» «Догадывался». — Нам бы об этом поговорить. Юра пробует выдыхать дым медленнее. И когда он это делает. Когда он запрокидывает свою голову — Федя видит его шею. Видит этот след от руки. — О сумасшедших? — уточняет. — Или о нас? Разницы, кажется, никакой. Совершенно. Но у Феди взгляд провинившегося пса. И Юру этот факт забавляет среди всего прочего. Гром присоединяется спустя минуту. К этому моменту Юра сигарету тушит о деревянный стол. Черное пятно напоминает огромную кляксу. Юре совсем по-мальчишески хочется ткнуть в это место пальцем. — Юр, — Костя смотрит на его шею и сжимает кулаки. Юра его перебивает: — Не напрягай связки, Кость. Моя тонкая душевная организация совсем не пострадала. Пострадало только лицо. Губы. Остальная часть тела в районе ниже ключиц и рёбер. И всё это дело Федя замазал ему бадягой. Эй, Федь, а душу можешь также? Она ведь есть, душа эта? Федь. Скажи. Федя всё ещё может ошибаться, но он дал обещание, и он чувствует свою вину. На те самые 2 процента. Юра на них не злится. Он ни на кого не злится. Даже если его информатор мёртв. Даже если у него в карманах пусто. Даже если Костя говорит ему обидные вещи. Юра не злится, что у него забирают клуб (в самом деле, это же не его клуб, это просто место, и таких в городе можно ещё отыскать). Он не злится на то количество ударов, которые не эквивалентны двум пулевым. Эти двое не видели его, когда пьяный мужик промахнулся и попал ему в плечо. Юра тогда соврал, что это было задание. Сейчас он волосы свои зачёсывает назад (эй, поглядите, он не трясёт под столом ногой). Это сложно объяснить. То, чего теперь нет внутри. И то, что там есть теперь вместо того, что было. То есть, понимаете? Юра поднимается из-за стола. Он тянет руку через весь стол и из фединого рта достает спичку. — Чего кипишуете? — и сам по чужим следам сжимает её в зубах. — О тебе переживаем, — говорит Костя. — Ну и зря. У Юры ещё столько всего осталось. Например, всё то, что ещё с неделю-вторую не заживёт. А если Федя коснётся его спины снова — Юра согласится встать на колени. — Я рад, что вы в мире, а остальное, — Юра спичкой обводит пространство. Какое счастье, что никого вокруг нет. Никто не смотрит и не задаёт вопросы, откуда столько побитых псин. — Остальное меня не волнует. Федя чувствует, как Костя механически ладонью накрывает его колено. — Ты ещё придёшь? — это то, что его волнует. Это то, о чем он и хотел поговорить. Юра пожимает дергано плечами. — Может быть. Не знаю. Пока не найду новый закрытый клуб. Или пока не получит зарплату. Или пока Костя соглашается слушать его истории. Юра не знает. Но ему нужно сейчас идти, чтобы всё вокруг снова пришло в движение. А когда понадобится это всё остановить — он знает адрес, где его ждут. Всё будет хорошо, говорит Костя. И Федя верит, правда в это верит, но со злости всё равно пинает ножку стола. Когда-нибудь им точно станет легче.