Когда идёт снег

Впервые я увидел этих странных существ вне учебных занятий, в начале пятого курса. Тогда я не знал, что их способны видеть не все, какая-то детская наивность позволяла мне думать, что кареты, не запряженные лошадьми, едут сами по себе, и ни у кого из моего окружения не возникало ни единого довода или аргумента, который опроверг бы эту теорию. Нельзя сказать, что я был заинтересован или расположен к тому, чтобы побольше узнать об этих неприятных созданиях, однако, обмолвившись однажды, что мне весьма неприятен их вид, в разговоре с Гермионой, я навлек на себя не совсем уместный интерес. «Лучше бы не говорил» — пронеслось тогда в моей голове, а Гермиона робко спросила:       — Тео, ты видишь фестралов?..       — да. Я заметил в ее лице необыкновенную серьезность в купе с каким-то неведомым мне сожалением. Она хотела что-то спросить, но не решалась, думая, что этот разговор причинит мне боль и вызовет во мне неприятную волну воспоминаний о прошлом.       — я догадываюсь, что ты хочешь узнать, — говоря совершенно иным, свободным и почти беззаботным тоном произнес я, желая увести ее прекрасное сердце и разум из русла сомнительных бесед и мрачных впечатлений в непринужденную веселую беседу — но думаю, это ни к чему. Она еще раз окинула меня взглядом, полагая, что затронула что-то слишком личное, а затем отвернулась.       — прости, я слышала, что их могут видеть только те, кто когда-то видел смерть, поэтому меня очень удивили твои слова… Ты можешь не рассказывать мне всё, верно, я лезу не в своё дело. Миона впервые пришла в такое замешательство в моем присутствии и тем самым полностью обезоружила меня. Как на духу я выложил историю о том, как лишился матери, но в голосе моем не было ни боли, ни тоски, ни сожаления, и это, отчасти, пугало меня, хотя оказывало более положительное влияние на Гермиону. Она почувствовала, что мне намного легче говорить об этом, чем должно быть, и теперь могла с большей уверенностью заговорить про чернокрылых коней.       — знаешь, кажется, Луна тоже видит их! Как-то раз они с Гарри увлеклись этой темой и с позволения Хагрида наблюдали за фестралами. Гермиона увлеклась, а я слушал ее, но почти ничего не слышал. Мои глаза были единственным органом чувств, который работал в противовес всем остальным. Я старался уловить каждое движение, взгляд, улыбку, жест своей недосягаемой привязанности. Я был безнадежно влюблён. Тогда как раз наступил декабрь, и мы проводили свободное время вместе, гуляя по территории Хогвартса. Крупными хлопьями с неба сыпался снег, но холодно не было, напротив, эти прогулки вызывали внутри чувство тепла и уюта, то чувство, которое испытываешь возвращаясь в родные места или встречая очень близкого сердцу человека. Неприветливо серое небо ни капли не портило образовавшуюся в эти зимние дни атмосферу, и только одно сбивало меня с толку. «Когда умирает любовь, становится ли зримым нечто скрытое от человеческих глаз?» Я помню, как неделями позже столкнулся с Полумной Лавгуд. Я не собирался говорить с ней и вообще не хотел придавать значения этой бессмысленной встрече, но что-то необычное в ее поисках пропавших вещей натолкнуло меня на мысль о помощи. Она представилась мне не столько чудной, сколько загадочной. Мне неловко было начать разговор первым, ведь некогда раньше я считал ее, не без зазрения совести будет сказано, странной. Её же, казалось, успокаивала повисшая в коридоре тишина. Мне хотелось описать ее состояние как безразличное, но я понимал, что это всего-навсего иллюзия, удобная для моих глаз.       — расскажи мне о фестралах — неуверенно попросил я, снимая с высокой колонны незамысловатый башмачок, протягивая его в руки странницы. Она неспеша оглянулась и обаятельно, но в то же время как-то пугающе улыбнулась. Нет, улыбка у нее была обыкновенной, но что-то в ней ужасало, леденило мою кровь. Сперва Полумна многозначительно взглянула в мои глаза, ее выражение лица говорило лишь о том, что она может рассказать всё, что сама чувствует, но ждать от нее исключительно книжных знаний не стоит. Девушка говорила неторопливо, как будто с каждым словом всё больше погружалась в размышления, уходила в забытие. Кажется, я узнал из ее рассказов не многим больше, чем раньше, но ее вовлеченность пробудила во мне множество смутных, неопознанных чувств. Я вдруг подумал, что она не такая, как о ней говорят… Теперь мне показалось, что фестралы выглядят именно так, как должны выглядеть вестники смерти или ее слуги. Я понимал, что они — воплощение скорби и тоски об умерших, и их существование так же уместно, как существование любого живого создания на земле. Не то чтобы я открыл для себя какой-то тайный сакральный смысл бытия и вдруг полюбил все живое, но отчего-то ощутил я тоскливое чувство беспомощности и жалости перед этими ночными существами. «Когда я умру, кто-нибудь увидит черную фурию?» Январь пролетел незаметно. За ним наступил февраль, и стало сыро и пасмурно. Я стал находить интересным общение с Луной, и всё больше отдалялся от единственного близкого друга в лице Малфоя. Стало быть, что-то во мне постепенно переменилось, и я уже не мог находиться там, где находился он, там, где находилась она. Спорить о том, хороша ли их пара или, напротив, нелепа, я не мог. Я был лучшим другом для нее и прекрасным товарищем для него, но ни в коей мере не переступал эту черту. Граница, которую я мог бы пересечь одним движением, вдруг стала для меня непреодолимой. Я думал, что увлечение чем-нибудь выведет меня из болота, в котором я вяз с каждым днём всё сильнее. Но к моему глубокому сожалению, это превратное чувство не отпускало меня, оно становилось сильнее. Драко не спрашивал, что со мной происходит, он даже не догадывался. А Гермиона… Там, где находится место для одной любви, нет места другой. Я видел ее влюбленные глаза, и только тоска пробирала меня до костей. Тоска о том, что этот взгляд адресован не мне. Странно — подумал бы кто-то — что лучшие друзья не замечают этой мрачной перемены в тебе, однако я не счел это ни странным, ни бесчеловечным, ни равнодушным. Баталия, которая происходила в моей душе, совершенно никак не отражалась на моем лице, а если и было в нем что-то бесстрастное, то это был леденящий душу холод моих потускневших глаз. Временами я был настолько зол от собственного бессилия, что отгораживался от всего мира. Я сидел взаперти и не мог мыслить ни о чем совершенно, меня одолевали гнев и отчаяние. Я вспомнил, как разбивал руки в кровь, только бы прекратить терзаться мыслями, в которых не было ни малейшего проблеска света. Я сам посадил себя в добровольную тюрьму, перестал разговаривать с людьми, закрылся от всех и погрузился во мрак. И на уме, не переставая, бесконечным вращением маховика закрутилась мысль: «Разве есть в мире что-то более прекрасное и, тем не менее, что-то более ужасающее, чем любовь?» Да, ответ на этот вопрос я знаю теперь прекрасно, и он звучит очевидно для тех, кто никогда не испытывал боли отверженности, и только для меня он звучит слишком сурово… Когда бы я не знал, что готов отдать свою жизнь за ту, которая предпочла мне моего лучшего друга, я, возможно, не придавал бы этому такого глубокого значения, но увы, судьба распорядилась так жестоко со мной, как Шекспир обошёлся с Ромео, а Толстой с Карениной. И это не нотация, а простое наставление меня, как писателя, к тебе, как к читателю. Да, всё в этом мире изменчиво, только я один топчусь на месте, не зная, как вывести себя из заточения. Весной всё вдруг стало растворяться, талая вода побежала по дорожкам и размочила всю грунтовку, превращая тропинки в непроходимую грязь. Порывистый ветер пронизывал до самых костей и всё же, только мне этот день показался таким ненастным. В нём было что-то такое, что заставило меня продрогнуть и онеметь. В нём было предложение, которое навсегда разрушило мои несбыточные, ннвозможные надежды. И я подумал… Когда снег идёт — не холодно, холодно — когда он тает.