«Сладкая да горькая любовь моя…»

Когда она вернулась в Россию, он отреагировал спокойно. Филипп порядком устал от обсуждения их с Аллой отношений, от бессмысленного мусоливания этой давно забытой темы. Да, любил. И был любим. Да, развелись. Но у каждого своя жизнь, что же теперь — на своей крест поставить? Хотел поставить — она сама же не позволила. После нелицеприятных слов о нем, которые он никак не ожидал услышать от Макса, даже не полюбопытствовал у своих коллег и знакомых, почему Алла вернулась одна. Вернулась и вернулась. И он явно не ожидал увидеть ее смс на экране своего смартфона поздно вечером: — Филипп, здравствуй. Я наберу? Он как-то небрежно ухмыльнулся, прочитав сообщение в строке уведомлений. Ответить? Он не хотел. Но пальцы будто автоматически открыли сообщение. Уже поздно делать вид, что смс не прочитано — пришлось отвечать: — Здравствуй. Конечно. Сообщение примадонна прочитала секунду спустя. Еще одна — и вот уже проступает входящий звонок. Филипп берет трубку и закрывает дверь комнаты, чтобы никто не помешал. — Добрый вечер, — поздоровалась Пугачева, — Я тебя не отвлекаю? — Здравствуй. Нет, я не занят сейчас, — без тени прежней нежности ответил он ей. — Я вернулась в Россию. Мы можем встретиться? — Да, я знаю — читал сегодня новости. Встретиться? А зачем? — Я бы хотела с тобой поговорить. Если ты не занят. — Сейчас не занят. Но завтра уеду. — Надолго? — Если что-то срочное, лучше приезжай прямо сейчас. — Видимо, придется. — Хорошо, но лучше на Филипповку. У меня дети спят, я не хочу их будить. Алла-Виктория сегодня не пошла в школу, слегка приболела. — Надеюсь, ничего серьезного? — Слава Богу, нет. — Скажи, это правда, что ты пожалел о том, что назвал дочь моим именем? — Чушь какая. Я всего лишь сказал, что «Валенсия» — очень красивое имя. — Ладно. Так я выезжаю? — Да. Давай у меня через час. — Договорились. Филипп сбросил звонок и убрал аппарат в карман джинс. Быстро обулся и, захватив портмоне, уехал на Филипповский переулок, никому ничего не сказав. Когда он приехал, она уже ждала его на комфортабельном диване в подъезде, в зоне ожидания возле лифта. Заметив ее, он подошел к ней: — Здравствуй. Давно ждешь? — И тебе добрый вечер. Нет, я подъехала несколько минут назад. — Хорошо. Тогда пойдем? Молча они поднялись на лифте до нужного этажа. Достав ключи из кармана кожаной куртки, открыл дверь, впустил гостью вперед. Включил свет в прихожей и по-хозяйски бросил ключи в пиалу, стоящую на высокой тумбе у входа. Не разуваясь, они сразу прошли на кухню. Пугачева села за стол, нашла какую-то старую конфету и, видимо, от волнения начала теребить в руках фантик. Из вежливости и заодно, чтобы чем-то заполнить неловкую тишину, Филипп предложил гостье чай и, не дожидаясь ее ответа, включил чайник. — Так что случилось? — спросил он, сев напротив нее. Ее изумляла и одновременно пугала его кажущаяся холодность. Она поймала его взгляд и ужаснулась — в глазах не было той прежней нежности, с которой он смотрел на нее когда-то… Алла! — окликнул ее Филипп, возвращая из тяжелых раздумий. — Прости, — зачем-то извинилась она, — У меня сейчас такая ситуация непростая… — Да. И вправду непростая. Что делать будешь? — Почему ты так холодно со мной разговариваешь? — внезапно спросила она, вопросом удивив Филиппа. — Алл, давай ближе к вопросу, — все также холодно ответил ей он, — По делу, как ты говоришь. — Хорошо. По делу, так по делу, — вздохнула женщина, — Мы разошлись с Максом. — Сочувствую, — равнодушно ответил он. — Замок он продал, деньги его. Договорились, что дети пока поживут с ним — он зарабатывает и они ни в чем не будут нуждаться. Хотя ему была интересна причина их расставания и в целом причина их ссоры, Фил не стал задавать уточняющих вопросов. Молча встал со стула, подошел к закипевшему чайнику и разлил кипяток по кружкам, заваривая чай. — Филипп, — она подошла к нему и осторожно положила ладонь ему на плечо, — Ты зол на меня? Я тебя обидела? — Нет, я просто выполняю твою просьбу. Я отстал от тебя, Алла и теперь живу своей жизнью, — Фил заварил чай и, игнорируя ее жест, прошел к столу и поставил чашки. Сел за стол. Алла подошла к нему: — Нет, мне кажется, ты меня будто бы ненавидишь! — Нет. Я тебя не ненавижу. — Понятно. Значит, тебе на меня плевать. — Алл, что ты хочешь от меня? — устало вздохнул он, помешивая сахар в чашке — Тебя не интересует, почему я ушла от Макса? — Меня больше интересует, почему ты ушла от меня. Хотя, — развернув конфетку, он откусил кусочек, — ты же не сочла нужным со мной объясниться. Так почему меня должно сейчас волновать, почему вы расстались. Ты же не ходишь налево, — ухмыльнулся Фил, — только прямо. — Я ушла потому что хочу быть с тобой. — Вот незадача, — покачал головой Фил, — я этого уже не хочу. — Уже? — Алла, я столько лет добивался тебя. Твоего внимания, твоей любви. Я ползал перед тобой на коленях, а ты топтала мои чувства, унижала меня на глазах моей же публики на концертах. Делала вид, что я тебя достал, что я навязываюсь. Давала интервью, в которых меня унижала, высмеивала. Ты даже позволила твоему пятому мужу ржать надо мной на концертах. Так, прикола ради, хотя я за вас заступился и никогда, — интонационно подчеркнул он последнее слово, — никогда ничего плохого ему не сделал. Я искренне тебя поздравляю, ты добилась чего хотела — я полностью от тебя отстал. А сейчас, когда у меня только устаканилась жизнь, когда я едва пришел в себя после нашего развода, а прошло, на минуточку, двадцать лет, ты приходишь ко мне и говоришь, что любишь. Ты знаешь, кто ты? — Алла Пугачева. — Нет, Аллочка, — поднялся Фил со стула и подошел к ней вплотную, — ты — блядь. Блядь и сука, — Алла так сильно разозлилась, что не сдержалась и хотела дать ему звонкую пощечину, но он вовремя перехватил ее руку, — Ты трахалась с ним в гостинице, проживание в которой оплачивал тебе я. Я все эти годы пытался тебя вернуть. Но все, стоп. Я больше не позволю тебе мною манипулировать и издеваться. Хватит. Ты давно перешла все границы. Отпустив ее запястье, схваченное слишком грубо, он вылил еще горячий чай из чашки и, помыв ее, поставил на полку кухонного шкафа. Аллу душил такой гнев, что в воображении она уже разнесла его квартиру ко всем херам. Она еле-еле сдержалась, чтобы не запульнуть в него своим бокалом, но было уже поздно — он ушел в другую комнату, не дожидаясь ее реакции. По щекам потекли слезы сумасшедшим градом, Алла вдруг почувствовала такое бессилие, что просто рухнула на пол и горько зарыдала. Филипп вошел на кухню и, увидев, что она на полу, немного смягчился. Он вовсе не хотел, чтобы она плакала. Но и терпеть ее выходки дальше он тоже не мог. Для себя он решил, что эта тема — тема их любви, столь глубокой и болезненной, закрыта. И все же остатки благодарности за счастливые годы взяли на миг верх — взяв ее под руку, он поднял ее и усадил на стул. Пододвинув свой, сел рядом с ней и вытер ее слезы нежным движением пальчика. От его прикосновения она вздрогнула, но постаралась не подать виду: — Алл, хватит над собой издеваться. Есть вещи, которые нельзя вернуть, потеряв их однажды. Я готов тебе помочь — хоть деньгами, хоть жильем. Я готов тебя обеспечивать до конца и дать тебе все, чтобы ты жила в максимально комфортных условиях. Мы — добрые друзья. Но нет, я больше не хочу, чтобы мы были вместе. Это невозможно. Пугачева вспомнила, как буквально пятнадцать лет назад говорила ему то же самое слово в слово. Заверяла в дружбе, поддержке. В чем угодно. Но не в любви. Теперь же он ее отзеркалил. Отомстил? Но у него не было такого желания, в нем все еще жила глубокая благодарность ей. Филипп просто устал. Устал от ее выходок, съедающих все его психологическое здоровье. И все же, когда она, словно побитая собака встала со стула и захотела уйти, он вдруг остановил ее, взяв за руку, но уже нежно: — Тебе есть куда идти? Ты же продала замок. — Я приехала к тебе напрямую из аэропорта. Даже вещи оставила внизу у твоего консьержа. Ничего. Я переночую в гостинице. — Так не пойдет. Ты устала. Оставайся здесь, я уеду и не буду тебе мешать. Живи, сколько надо, я попрошу водителя, чтобы он привез тебе продукты и деньги на первое время. Если что-то понадобится — скажи. — Спасибо. Она согласилась потому что устала с далекой дороги и главное — потому что была столь уверена, что он ее не оставит, что даже не взяла с собой деньги. Все, что лежало в ее маленькой сумочке — пудра, телефон и зарядка к нему. Молча оставив ключи от квартиры на тумбочке, Филипп вышел и громко хлопнул за собой дверью. Алла почувствовала себя никому не нужной, глубоко одинокой. Она нахер сдалась публике, она не нужна своим друзьям и даже тому человеку, который когда-то бросал весь мир к ее ногам. Плюхнувшись в его кровать, она плакала от отчаяния до самого утра, пока, наконец не заснула. Вернувшийся к себе домой поздней ночью Филипп тоже не спал. Его трясло от избытка эмоций. Наконец-то он высказал ей то, что она давно должна была услышать, наконец-то ему хватило сил взять чувства под контроль. Но почему, если он все сделал правильно, не чувствовал себя удовлетворенным, а даже, напротив — ему было гадко? Рано утром она проснулась и сварила себе кофе. Телефон, трындевший обычно сутки напролет, предательски молчал. Вот оно — одиночество, с которым всегда боялась столкнуться. Чтобы хоть как-то отвлечься, заняла себя легкой уборкой — протерла пыль, подмела пол. И все-таки, звонок телефона заставил ее буквально помчаться к кухонному столику, где она оставила аппарат на подзарядке: — Алла Борисовна, добрый день. Меня зовут Владимир, я водитель Филиппа Бедросовича. Вам будет удобно, если я подъеду через полчаса и привезу Вам продукты? — Да. Я дома, никуда не собираюсь. — Хорошо. Филипп Бедросович велел мне узнать, не нужно ли Вам что-нибудь еще? — Передайте Вашему работодателю, что я более ни в чем не нуждаюсь. Алла скинула звонок и, повертев в руках телефон, зашла в его кабинет. Положила аппарат на стол, который сама же когда-то подарила. Он отлично сохранился, что немного ее порадовало. Взяв тряпку, она протерла его, но случайно один из листочков упал на пол. Пугачева подняла его и, прищурившись из-за плохого зрения, смогла разобрать следующие строки: «Иногда, когда ты меня слишком сильно обижаешь и мне не хочется с тобой общаться, я задаю себе один простой вопрос — что мне мешает полностью послать тебя нафиг? Ты же не считаешься с моими чувствами, поступаешь порой как последняя сволочь по отношению ко мне, ты меня подставляешь, заставляешь выглядеть идиотом в глазах окружающих. Я трачу свое время, свою жизнь, гадая, где ты и как. А ты даже не считаешь нужным позвонить и сообщить, что я напрасно волнуюсь и с тобой все нормально. Ты звонишь мне в час ночи и плачешь, что тебе плохо, просишь приехать — я бросаю все: дом, детей, гастроли и еду к тебе. А ты не открываешь мне дверь. И ни с чем я возвращаюсь на такси в три часа ночи. Уставший, обиженный и весь измотанный морально потому что переживал за тебя всю дорогу. Что мне мешает поступать с тобой также, как ты со мной? Воспитание? Совесть? Вера в высшую справедливость и закон бумеранга? А может, я просто люблю тебя? Но любовь ли это? Или просто зависимость? Я научился контролировать свои эмоции с течением времени, и уже меньше обращаю внимание на твои выходки. Я уже фильтрую все, что ты мне говоришь и обещаешь, допуская лишь маленькую вероятность, что ты сдержишь свое обещание. Я уже не подстраиваю свою жизнь под тебя и уже не живу только для тебя. Но все же, что мне мешает полностью от тебя отказаться? Может быть, ощущение неземного когда-то счастья и вера в светлое бестуманное будущее еще витает над нами? Может, я просто хочу вернуться в прошлое и испытать то волшебное чувство? Это ощущение нужности, поддержки, заботы, когда знаешь ради чего живешь. А прошлое — как мираж. Чем больше я приближаю ту тебя, которую я узнал и полюбил, тем дальше этот мираж от меня. Ты изменилась. И я изменился. И время изменилось. Все в этом времени изменилось. Уже не существует ни меня того, ни тебя той. Но я все равно также люблю тебя. Я не равнодушен к тебе, мне интересна твоя жизнь, твоя судьба. Я готов помочь, если надо. Да, я могу снова бросить все и приехать к тебе в час ночи, если того будет требовать твое здоровье (не дай Бог). Это тоже любовь. Но она другая. Она основана не на эмоциях, точнее, не только на них, она базируется на здравом смысле и жизненном опыте с его выводами. Ты тоже меня любишь, я чувствую это, знаю. Но с точки зрения обычных людей, общепринятых рамок — любишь странною любовью. Ты можешь меня материть, а потом приласкать. Ты можешь послать меня куда подальше и удивляться, куда это я пропал и почему тебе не пишу. Ты искренне переживаешь за меня, о моих проблемах, пытаешься дать совет, но при этом никак не вмешиваешься в ситуацию, чтобы помочь ее разрулить. Моя уверенность в твоей любви не основывается на воспоминаниях двадцатилетней давности, она базируется на твоих недавних поступках. Когда мне было плохо, ты мне помогла. Когда я был в жопе — меня тащила на себе из этого болота. Ты первая интересуешься об успехах. И ты больше всех, может быть, даже больше меня самого хочешь, чтобы я поскорее встал на ноги, отдалившись от тебя, и был счастлив. Это тоже любовь. Это уже не страстное увлечение двух людей, это вполне осознанное чувство. Мы по-прежнему можем болтать по телефону обо всем угодно по пять-шесть часов и нам не надоест — нам интересно. Ты мне многое прощаешь. Я тебе тоже. Так что же нам мешает полностью отказаться друг от друга? Любовь. Холодная горячая любовь.» Знал ли он, что она когда-то прочитает это неотправленное ей послание? Нет. Даже подумать не мог. Но она прочитала. Когда водитель приехал спустя полчаса, он в ужасе набрал своему боссу, просто не зная, что делать: — Филипп Бедросович, извините за беспокойство, но тут такая ситуация… Даже не знаю, как сказать. — Что случилось? Говори как есть. — Я приехал, чтобы привезти продукты. Но Аллы Борисовны не было дома, я открыл дверь своим ключом. Ваша квартира полностью разгромлена… — Сейчас приеду. Филипп сорвался с репетиции и приехал на место происшествия. Все вещи в квартире были разбросаны, попорчены. На дорогой мебели красовались длинные глубокие царапины, будто провели по ним ножом. Вся посуда и зеркало — перебиты. Шагая по осколкам, он прошел в кабинет и увидел, что не тронут только он. А на столе мирно лежал листок с его писаным посланием… — Володя! — позвал он водителя, который, перешагивая через опрокинутую мебель, подошел к нему, — где эта пи… — прикусил он язык, чтобы не выразиться нецензурно, — где она сейчас? — Я не знаю, консьерж сказал, она вышла из подъезда и пошла в сторону парка. Но это было давно. — Здесь прибрать надо. Найми клининг, — он дал водителю денег и вышел из квартиры. Филипп не знал, куда она пошла, и шел по улице, почти не надеясь ее встретить. Но все же случайно увидел, сидящую ее на скамейке в скверике возле их дома. Она сняла туфли и, задрав ноги на скамейку, села, прижав колени к себе. Молча он подошел к ней и сел рядом. — Я тебя поселил в свою квартиру, чтобы ты ее разъебала? — спросил он. — Почему ты не сказал? — тихо спросила Пугачева, — почему ты не сказал, что ты меня любишь? — наконец, подняла она голову и посмотрела на своего собеседника — Ты ахуела? — спросил Фил, — я тебе всю жизнь это талдычил. И что я получал взамен? Ты меня макала в говно, как провинившегося котенка. — Я не о том. Ты соврал вчера, сказав, что тебе на меня плевать. — Я не так сказал. Я сказал, что мы больше не будем вместе и нет смысла начинать все заново. — Ты меня ненавидишь? Фил не ответил на этот вопрос. А Пугачева, на его удивление, только радостно улыбнулась: — Это очень хорошо. Потому что противоположность любви вовсе не ненависть, как думают многие. А равнодушие, когда чувств нет вообще. Поэтому даже если ты меня ненавидишь, я буду воспринимать это как комплимент. Не иначе. Филипп глубоко вздохнул и убрал руки в карманы. Ему нечем было парировать. — Ну и где ты теперь будешь жить? — спросил он у нее, — На ремонт теперь время нужно. — Я сделала это, чтобы помочь тебе избавиться от старого. Чтобы ты отпустил прошлое. — Ну да! Конечно! И поэтому оставила нетронутым кабинет? Логика — заебись! — воскликнул Фил. — Пойдем напьемся. — игнорируя его эмоции, уверенно предложила Алла, — Здесь же вроде недалеко твоя «Филармония» находится? — Пойдем. Он встал и помог подняться ей, подав руку. Она спешно надела туфли и взяла его за руку. Неузнанные никем, они прошли несколько метров и свернули за угол, где располагался караоке-ресторан Киркорова. Администратор, узнав гостей, сразу провел их в ВИП комнату. Алла, хотя и заказала текилы, сама ее не пила. Вместо этого она пела песни из своего репертуара. На ее удивление, он не сильно опьянел, просто был «под шофе», и когда задал прямой вопрос, пододвинув ей стопку водки, она даже обалдела от неожиданности: — Почему ты не пьешь? Сама же хотела. — Не лезет, — коротко ответила она. Фил ухмыльнулся и сам опрокинул стопку. Поставил ее так, что донышко, коснувшись стола, треснуло, — Филипп… Алла дотронулась до его руки, на что он обернулся и просто посмотрел на нее. Он не знал, чего она хочет. Но начал догадываться, когда Пугачева медленно расстегнула пуговицы блузки, оголяя грудь. Она взяла его руку и прислонила к левому подреберью: — На. Вырви мое сердце, как когда-то я вырвала твое. Возьми мою душу. Если это хоть на йоту искупит мою вину, то на — бери! Филипп одернул руку и, взяв бутылку с водкой, кинул ее в стену так, что она разбилась вдребезги, оставив мокрый след на стене. Он ненавидел себя — потому что так и не смог ее разлюбить. И проснувшееся внезапно сексуальное желание буквально заставляло его взять эту женщину — здесь и сейчас. Отрываясь от соблазна, Фил резко вскочил с дивана и отошел от нее, скрестив руки за спиной. Он прекрасно понимал, что она чувствует — ту же боль и одиночество ощущал он в данную минуту сам. И старался из последних сил, чтобы не поддаться. Но все же подскочил к ней и в одну минуту рванул на ней блузку, полностью оголяя ее грудь. Впился грубым поцелуем в ее рот, взяв ее за волосы и притянув к себе ближе. Она отвечала на его ласки параллельно расстегивая его джинсы. Он хотел взять ее грубо, буквально наказывая ее своей лаской, но грубость переросла в нежность, когда он понял, что она плачет. Он оторвался от нее и посмотрел. По ее щекам стекали слезы и все, что она смогла произнести было тихое короткое «Прости». Он снова ее поцеловал, но уже ласково, он целовал ее, вкладывая всю свою любовь в этот долгий болезненный поцелуй. — Я не могу на тебя обижаться. Просто не могу, — прошептал он. Разозлившись от собственного бессилия, стиснул зубы. — Я люблю тебя. Очень. — ответила Алла, крепко его обняв. Она прижалась к нему так близко, что сразу почувствовала, как встает его член, упираясь ей в бедро. Не сказав ни слова, она опустилась на коленки и, стянув с него джинсы, поцеловала сперва низ его живота, а затем, опустив белье, заглотнула его орган в рот, посасывая его. Она ласкала его руками, отчего у Фила сносила крышу. Казалось, он еле стоял на ногах, и, вцепившись в ее голую грудь, мял ее. Когда почувствовал, что вот-вот кончит, вытащил набухший орган из ее рта, задыхаясь от сумасшедшего возбуждения. Поднял ее жестом с колен, приблизил к себе и страстно поцеловал, укладывая женщину на диван. Он ласкал языком ее стоявшие колом соски, руки задрали белую юбку и орудовали, стягивая промокшие насквозь трусы. Она стянула с него футболку и шепнула на ушко: — Люблю… От этих слов Фил едва не кончил, но, зажмурив глаза, все-таки сдержался. Вошел в нее резко, стал двигаться, делая небольшие перерывы, наблюдая за тем, как она громко стонет от удовольствия, расцарапывая ему до крови спину. — Скажи мне, — еле слышно произнес он, на секунду остановившись и посмотрев ей в глаза, — скажи мне еще раз. — Я люблю тебя. Всегда любила. И буду любить до конца дней, — прошептала примадонна, целуя его ласково в губы. Это был единственный на их памяти случай, когда пиковый момент сопровождался не только глухими стонами удовольствия, но еще и неконтролируемыми слезами счастья… Получив колоссальный кайф в этом омуте любви, они целовались, проникая языками в рот друг другу, словно соревнуясь за первое место. Алла прижала его к себе, поглаживая расцарапанную спину. Он поцеловал ее в глазки, языком слизав слезы. Поцеловал шею, все еще набухшую грудь. И лег рядом, прижав ее к себе. — Больше никуда не отпущу, — тихо прошептал он, уткнувшись носом в ее волосы, — никогда… Когда они подошли к раздолбанной квартире, он пальцем показал ей на выцарапанную Аллой же на двери надпись «Сука!» и громко засмеялся: — Вот у тебя самоирония-то! Жить-то теперь мы здесь будем вместе! Алла рассмеялась и прижалась к нему. В квартире с новым ремонтом, но все еще старым кабинетом они жили долго и очень счастливо.