Ланьлинское недоразумение

Про непереносимость Ланями алкоголя Гуанъяо узнает совершенно случайно (и ругает себя за невежественность приблизительно две следующие бесконечности): он по незнанию сам предлагает Сичэню выпить. Это происходит тогда, когда, спасаясь от сжигающих все на своем пути Вэней, Лань Сичэнь (под другим именем, прячущий меч и одеяния) находит у него приют. Цзинь Гуанъяо — тогда еще всего лишь Мэн Яо, работающий у богатого торговца в лавке, — на третий день их нелепого знакомства ставит перед уставшим путником вино, купленное почти на последние деньги, и предлагает: — Прошу прощения, это не совсем невежливо — я ведь даже не спросил о вашем отношении к алкоголю, но я слышал, как вы мечетесь во сне… Вам нужен отдых, поэтому я купил нам немного вина. Пожалуйста, разделите его со мной, — мягко уговаривает он и улыбается одной из самых обворожительных улыбок. Лань Хуань колеблется: ему хочется отблагодарить этого господина за помощь. Разделить с ним алкоголь — меньшее, на что он способен, и, к тому же, ложь — куда большее зло, нежели одна чарка вина (сказать о правилах клана он не может из необходимости скрываться, и, как бы ни был добр к нему этот человек, раскрыть правду Сичэнь пока не готов). Заглушая в голове гневный голос дяди, кричащий о бесстыдстве и пьянстве, он кивает: — Благодарю господина Мэн за заботу. Я сочту за честь разделить с вами это вино. Они выпивают одновременно, и вначале ничего не происходит. Быть может, щеки раненого господина становятся немного краснее (в приглушенном свете комнаты это выглядит даже мило), а дыхание слегка сбивается. Ничего серьезного. Мэн Яо, продолжая улыбаться, наливает им снова. Но уже через час, играя с ним в какую-то безумную игру, в которой нужно одновременно прятаться и догонять, слушая нескончаемые песни и стихи, он обещает себе: никогда больше он не позволит себе напоить этого господина. Никогда. *** Он тщательно следит за исполнением этого обещания, пока однажды все не идет наперекосяк на одном из собраний кланов в Ланьлине. Цзинь Гуанъяо тратит все силы на развлечение гостей и отца так усердно, что совершенно упускает момент, когда Цзинь Цзысюнь оказывается около Цзэу-цзюня. Заметив это, Гуанъяо оглядывается вокруг и к своему неудовольствию замечает в руках брата лишнюю чарку с вином, а также то, что эргэ и дагэ разделяют как минимум трое гостей. Минцзюэ мог бы остановить его, но он чересчур занят спором (грозящим перерасти в драку) с каким-то адептом, так что Гуанъяо приходится самому спешить Сичэню на выручку. Он оказывается там совсем вовремя. Цзысюнь убеждает его выпить столь настойчиво, что не терпит возражений. Крепко держа чарки в руках, он восклицает: — Почему бы Цзэу-цзюню не почтить наш клан, приняв эту чарку с вином? Кланы Лань и Цзинь — точно одна семья, и, если братья не желают со мной пить, значит смотрят на меня свысока! Какая чушь, думается Гуанъяо, когда он переводит взгляд на эргэ, одними глазами говоря: даже не думай соглашаться! Но Лань Сичэнь, эта добродушная простота, только кивает в ответ: — Конечно, конечно. Благодарю за предложение. Почтим же клан Цзинь вместе. Гуанъяо делает глубокий вдох. Делает глубокий выдох. В своей вежливости Лань Сичэнь не знает границ. — Прошу прощения, эргэ, — тихо произносит он так, чтобы слышал только его собеседник, — Ты же помнишь, что случилось… в прошлый раз, верно? Тебе не обязательно пить, не слушай его. Просто оставь чарку, а я незаметно заберу ее, хорошо? Никакие манеры не стоят нарушения правил твоего клана. — А-Яо, мне очень приятно, что ты хочешь помочь, но в этом нет никакой нужды, — мягко отвечает Сичэнь и улыбается своей невозможной улыбкой. — Тогда я был слишком слаб и ранен, но теперь я полон сил. Мое золотое ядро способно подавлять алкоголь. К тому же, я действительно должен почтить ваш клан — и я сделаю это. Цзинь Гуанъяо вспоминает как минимум три базарных песни, которые пел ему Сичэнь в тот вечер. Он качает головой, и наконец соглашается — все же, эргэ не ребенок, чтобы не знать, что для него лучше. — Хорошо, — молодой господин Цзинь кивает ему. — Тогда выпьем вместе. С легкой подачи брата в руках Гуанъяо появляется третья чарка. Они выпивают, и он выжидает некоторое время, чтобы убедиться, что лицо Сичэня вовсе не изменилось, даже ни капли не заалело. Вино горьковатое, но эргэ даже не морщится, когда глотает его. Он легко продолжает разговор, и, если и чувствует себя странно, то совершенно никак этого не показывает. Его брат предлагает выпить ему еще, но Цзинь Гуанъяо с упреком смотрит на него, с нажимом произнося: — Цзысюнь. Не нужно докучать главе Лань: ему ведь нужно будет завтра возвращаться домой на мече. Если он выпьет еще, боюсь, ему будет трудно удержать равновесие, поскольку он будет чувствовать себя не лучшим образом поутру! — он смеется в конце, стараясь сгладить разговор шуткой, но это ему не удается. Его брат горделиво вскидывается: — Если даже я выпью восемь кувшинов, я смогу взмыть в облака как ни в чем не бывало! Их спор решает Цзэу-цзюнь, спокойно произнося: — А-Яо, господин Цзинь, не нужно нервничать. Я очень признателен вашему предложению, но правилами клана Лань запрещен алкоголь. Почтив ваш клан, я уже нарушил их из вежливости — но дальше нарушать не намерен. Благодарю за оказанную любезность. Цзинь Гуанъяо удовлетворенно кивает ему. Он рад, что Лань Сичэнь знает теперь, когда нужно остановиться. Дагэ наконец перестает спорить и оказывается ближе к эргэ, поэтому Гуанъяо, откланявшись, уходит, чтобы вновь заняться все прибывающими заклинателями и отцом. После собрания состоится закрытый банкет глав кланов, на котором ему быть непозволительно — и он очень, очень надеется, что все пройдет гладко. *** Вечером, почти ночью, в дверь его покоев трижды стучат. Гуанъяо уже в исподнем: он подготовился ко сну, только-только вышел из купален и распустил волосы. Накинув верхние одеяния, он открывает дверь. Щеки прибывшего красны, взгляд лихорадочен. Он стоит с ровной спиной, и все же, даже для удержания равновесия ему нужно прилагать усилия. В этот момент Гуанъяо жалеет о том, что был вынужден не присутствовать на банкете. Глава клана Лань безнадежно пьян. — Эргэ, что же ты здесь делаешь? — вырывается у Гуанъяо, — Кто тебя напоил? Тебе нужно вернуться к себе, я могу проводить тебя… — он не успевает договорить, поскольку Сичэнь перебивает его, говоря ровным, ничего не выражающим голосом: — Позволь войти в твои покои. В это мгновение он похож на Ванцзи: улыбка пропадает с его лица, сменяясь выражением сосредоточенности. Он спокоен, и только сбившееся дыхание выдает его возбуждение. — Мне кажется, тебе лучше вернуться к себе, — тихо говорит Гуанъяо, хмурясь, но в этот момент Лань Хуань так беспомощен, что уверенности в его способности дойти до другого конца Башни Кои мало. Он вздыхает, и голос его теперь намного печальнее, когда он повторяет: — Позволь мне войти к тебе в покои. Цзинь Гуанъяо сдается: — Хорошо, хорошо, идем. Но прошу тебя, эргэ, постарайся не шуметь — мы ведь не хотим разбудить остальных… Сичэнь вдруг кланяется так низко, что едва ли не ударяется лбом о пол. — Благодарю за проявленное доверие. — чеканит он. Гуанъяо и малейшего понятия не имеет, о каком вообще доверии речь. Он не успевает спросить: Лань Хуань выпрямляется, и, видимо, читает его лицо как открытую книгу, потому что сам же поясняет: — Ты впустил меня в свои покои. Благодарю за доверие, — вновь повторяет он и склоняется в еще более низком поклоне. Цзинь Гуанъяо очень прилежно сдерживает смех. — Эргэ, ты уже был здесь, причем не раз, — мягко напоминает он, беря его за руку, чтобы завести наконец внутрь (они уже слишком задержались — их вполне могли услышать). — Мы пьем здесь чай во время того, как ты приезжаешь в Ланьлин, а еще— На лице Сичэня — удивление ребенка. Он ахает, перебивая его: — Я уже бывал в твоих покоях?! — Да, да, эргэ, поэтому совсем не нужно церемоний! — восклицает молодой господин Цзинь, надеясь, что это утихомирит его названного брата. Как же он ошибается. В одно движение Сичэнь яростно стаскивает со лба ленту и принимается со странным упорством обматывать ее вокруг запястья своего собеседника. Цзинь Гуанъяо решительно ничего не понимает. — Эргэ, — спрашивает он через время, когда Лань Хуань заканчивает все дело аккуратным узлом. — Зачем ты отдал мне свою ленту? — Ты впустил меня в покои. — повторяет Сичэнь таким тоном, словно это должно прояснить ситуацию. Которая, признаться, становится все более неловкой: Гуанъяо чувствует, как щеки начинают краснеть уже от того, как близко они находятся. Не то чтобы это было неприятно, однако… Он хочет спросить еще, но вдруг слышит шаги из восточного коридора. Осознав это, он хватает Сичэня за руку и резким движением втискивает в комнату, прикрывая дверь. — Эргэ, а теперь объясни еще раз, — он поднимает руку, демонстрируя ему ленту. — Зачем это? Да, я впустил тебя в покои — но что же с того? Тот качает головой, точно недовольный его вопросами, и наклоняется ниже. У рта Сичэня вкус сливы: это вино, привезенное из Цинхэ, осознает Цзинь Гуанъяо. Он пробовал его на каком-то банкете тоже, оттого и запомнил. Целуется тот неумело: скорее, проезжается губами по губам в попытке приласкать. От этого прикосновения — чуткого, нежного и неожиданного — сердце Гуанъяо трепещет. Отрываясь от его лица, Лань Хуань переходит ниже, ловкими пальцами спуская его одеяние. Губы его, неутомимые, фруктовые, исследуют его плечи. — А-Яо, — шепот его жаркий и влажный, он никак не может заставить себя остановиться: Гуанъяо кажется, что он сейчас сгорит только от его поцелуев на шее. Сичэнь продолжает, прижимая его к двери, и каждое его слово сносит Гуанъяо сильнее морской волны: — Ты — моя луна и мои звезды, — в исступлении он ласкает языком кадык, проводит губами по хаотично пульсирующей вене, и главе Цзинь кажется, что он сейчас задохнется; ему кажется, что он и сам пьянеет с каждым мгновением, будучи едва в силах устоять на ногах. Он видел это множество раз во снах, но еще ни разу не представлял, как они… вот так! — Мое солнце, — он поднимается выше, бесстыдно ловит мочку уха губами, касается языком. — Моя душа и мое сердце, — лицо Гуанъяо пылает, он ужасно сожалеет, что не запер дверь на замок. Стоит хоть кому-то из слуг услышать их — и от сплетен будет не отделаться. — Моя любовь. — он припечатывает поцелуем его лоб, касается губами киноварной точки и снова смотрит ему в глаза. Гуанъяо едва ли может дышать. В эту секунду ему хочется умереть, лишь бы эта пытка наконец закончилась. Лишь бы она не заканчивалась. Сичэнь шепчет, а низкий, медовый голос его отдается у Гуанъяо в ушах. Рук его, его взгляда, его прикосновений — всего слишком много, и молодой господин Цзинь чувствует, как дрожит всем телом уже от одного этого обращения. Он и не думает о том, чтобы оттолкнуть его, хотя не потерпел бы подобного ни от кого другого. А-Яо. Щемяще-нежное, точно ласковое прикосновение матери. Болезненное — от осознания невозможности того, на что он надеется — и дающее надежду. Сказанное так… горячо. С каким-то всеобъемлющим чувством, название которому Гуанъяо никак не может подобрать. До этого Цзэу-цзюнь никогда не позволял себе подобных вольностей. Сичэнь отрывается от него и отступает, точно изучая взглядом учиненный беспорядок. Посмотреть есть на что: Ляньфан-цзунь, с растрепанными волосами, со сдвинутыми в сторону одеяниями, открывающими тяжело вздымающуюся грудь, лихорадочно смотрит на него, не в силах произнести и слова. Его шокирует эта откровенность, эти речи. Его больше не заботят ни слуги, которые могут услышать это, ни слухи, что будут после — он стоит посреди собственных покоев, полураздетый и возбужденный, и в отчаянии выдыхает: — Я люблю тебя. — Я тоже, — Сичэнь сглатывает, и Гуанъяо с особым вниманием наблюдает за движением его кадыка. В свете свечей взгляд главы Лань все также рассеян. Он продолжает, и хмурится, не в силах сформулировать: — Так сильно… я тебя л… — он никак не может договорить, как будто что-то мешает ему. Он хмурится и повторяет снова: — Тебя… л… Вдруг что-то падает с громким стуком. Гуанъяо подрывается посмотреть и видит, что с пояса Лань Хуаня свалилась флейта. Тот заторможенно выдыхает: — Лебин… — Лебин? — Гуанъяо, едва в силах стоять от смущения и смеха, раздирающего грудь, переспрашивает. «Я тебя Лебин» — вот это способ признания в чувствах! Сичэнь наклоняется за флейтой, поднимает, и лицо его сияет впервые за вечер. «О нет» — думает господин Цзинь. «О нет, нет, нет». Точно такое выражение у него было, когда он кричал стихи в борделе. — Я совсем забыл, что я хотел тебе сыграть! — неожиданно восторженно восклицает он. Настроение его резко меняется, будто, приняв его чувства, он отпустил себя насовсем: он становится куда более оживленным. — Прости, прости, А-Яо, — он зачем-то хохочет. — Сейчас я сыграю тебе любовную балладу. Надеюсь, тебе она придется по вкусу. Он играет три пошлых частушки подряд. Гуанъяо клянется себе, что место, в котором он их слышал — кабак где-то в Юньмэне. Доиграв, Сичэнь откладывает флейту в сторону и переводит взгляд на него, не мигая. В глазах его слишком много чувств, так, что долго смотреть невозможно, и Цзинь Гуанъяо сдается. Лань Хуань садится на его постель и произносит: — Поздно. Я должен спать. — он вздыхает так печально, точно обрекает себя на смерть. — Ты не пойдешь к себе? — Нет. Я хочу остаться тут! — восклицает он с жаром, и Гуанъяо только качает головой. Последнее, к чему он сегодня готов, так это к тому, что глава Лань будет у него ночевать. Сичэнь пытается развязать пояс ханьфу, но его руки не слушаются, и он жалобно просит: — А-Яо… помоги? Краснея от смущения, дрожащими пальцами Цзинь Гуанъяо принимается раздевать его. Он медленно снимает с него сапоги, распахивает верхние одеяния, расстегивает пуговицы, развязывает пояса. Когда он заканчивает, сверху раздается лишь мирное посапывание. Гуанъяо аккуратно складывает его одежду у кровати и замирает, не зная, что и делать. Прекрасный пьяный Нефрит занимает добрую половину его постели и спит, завалившись на бок, подложив под голову руки. Со вздохом Гуанъяо задувает свечи и выходит прочь. Сна нет ни в одном глазу, и, чтобы прогнать остатки возбуждения, он решает выйти на свежий воздух. Смотря в ночную тишину садов Ланьлина, он думает, думает, думает, что же теперь делать со своими чувствами. В мыслях его нет ничего, кроме их постыдных поцелуев, мягкого голоса Лань Хуаня, их обоюдных слов любви. Он стоит на балконе, пока за горизонтом не начинает заниматься рассвет. Когда Лань Сичэнь просыпается в чужой постели, рядом с собой он находит лишь ленту, которая лежит, аккуратно свернутая, рядом с его мечом и флейтой.