Утонуть с головой

Герцогу была люба его герцогиня. Её тёмные, как воронье крыло, кудри, бледность кожи, да алые пухлые губы. Глаза её карие могли зачаровать так, что ты невольно становился полностью в ее власти. Увидев ее красоту, ты больше не забудешь её, не прогонишь ни оберегами ни молитвами. Да и герцог не смог. Он оставил при себе её и её красоту. Раскрыв перед ней свою душу и путь к их общему ложу. — Опрометчиво, — говорила знать и престарелые бабы ведуньи, — Колдунья она — твоя тёмная пташка. Но не верил он им и верить не собирался. Любил он её, свою пташку, и любит по сей день. Одно только не давало покоя сердцу. Пташка его, выросшая в землях, коих герцог и не видывал в своей жизни, желала воли. Своей свободы. Её мечтой было отправиться за горы, за горизонт и за океан, дабы увидеть златые побрякушки и шелка, коих не водилось в родных ее краях. Она лелеяла эту мысль, но сколь бы герцог не любил её, её красоту, не мог он позволить ей уплыть от него в далёкие дали, за горы, горизонт и океан. Дабы отбыть вместе с ней и речи быть не могло, не согласен был герцог покинуть свою родину, свою землю, полученную милостью короля. Но однажды ему всё же пришлось это сделать, покинуть и родину и свою темную пташку. Дело это было тёмное и вязкое, словно грязь в старом и умирающем лесу. Коль вспомнишь — мурашки по всему телу пробегутся, а если припомнится ночью, то быть и не уснёшь во все до рассвета будешь глаза то открывать то закрывать, лишь бы пытаться не увидеть то страшное, что было там. Когда вернувшись, герцог желал одного — оказаться в руках своей птицы, своей тёмной вороны, которую когда-то заманил в дом блестящими цацками и не желал более отпускать. Радость его мигом утихла, коль он заметил под руками своими, обнимающими птицу, уж сильно округленный живот. Она носила ребёнка. Как молния ударила его и его разум. Был ли он счастлив? Да, если бы ярость его не взыграла сильнее. Она не могла носить его ребёнка и только мысли, что пташка его, его ворона ему не верна, поглотили густой и непроглядной мглой. Никто уже не помнил, что тогда случилось, молва ходила меж слугами да знатью, меж крестьянами да теми самыми бабками-ведуньями. Кто-то заговаривал, что герцогиня стала люба проезжающему мимо ее поместья графу, да так и получилось, что чрево её стало обладать дитём. Другие же молвили, что и впрямь была она колдуньей, ведьмой, коя смогла оплодотворить себя мороком, да дитя ее родится темное, как лесной ворон-стервятник. И сколь бы герцог не был в обиде и злости, не мог он отпустить её, свою герцогиню, свою тёмную ворону, и решение его было столь великодушно, сколь и жестоко. Башня, высокая при высокая, заросшая мхом и витой лозой, как в сказках тех про принцесс да принцев, только вот ни принцесс ни принцев в этой сказке не могло быть, лишь герцог да герцогиня. Долго ли ждал герцог коротко ему было неведомо. Но, как сказали бабы-повитухи дитя родилось в срок. В ночь на Ивана Купала, как и следовало родится дитю колдуньи.

***

Жан рос хилым да слабым мальчонкой, не баловали его слуги и кухарки сладостями, конфетами из-за границы али пряниками, коих было не ведомое количество и коих Жан не пробовал ни разу. Полакомиться мог он лишь хлебом с маслом или, если уж сильно повезет, то с мёдом. Его не жаловали ни слуги, ни кухарки, ни родитель его отец, не жаловал. И, думал Жан, даже мать, которую он и не видывал, пожелала бы стать нечистью болотной, нежели носится с ним. Говорил ему когда-то приезжий из далека странник, что великое будущее ждёт его, что если уж не здесь, то где-то там. Жан кивал да слушал дальше, упиваясь этим будущем, думая про великие замки, злато али серебро и про прекрасных дев и юношей с тех краев, от куда этот неведомый путник пришел. Знал он, что сколь бы не был не люб отцу, сколь был не похож на него: статного русоволосого мужа. Внешность его уж до боли была схожа с материной. Те же тёмные кудри да белая кожа, только глаза, по рассказам придворных её были не как у него — голубые блюдца, а тёмные и карие под стать вороне из уголков мрачного леса. Не отпустил бы его отец, сколь бы Жан не был ему не люб. Уж очень была люба ему эта женщина. Не мог он порадовать отца владением мечом али луком. Столь скудны были его навыки в искусстве владения оружием, что отец его спустя время даже не настаивал на тренировках и уж более не приглашал именитых мастеров, ведь знал, что дела из этого все равно не будет. Единственной, думал Жан, отрадой его было то, что сын его, как с детства, был тихим, что ни один ястреб его не услышит даже в ужасной близости к нему, таким он и оставался. Не задавал вопросов, не беспокоил усталого от вечной тоски отца. Лишь иногда он мог подойти, опустив голову так, абы видно было только тёмные кудри на макушке, да спрашивал что-то из истории али географии. Дни на юге не были тёмными, но на душе у герцога что ни на есть было темно, но скоро пришло то, что разогнало тучи и непроглядную темень в его постаревшей голове. Как же был он рад, когда к нему обратился не никто, а сам король, царь их земель, да ещё и с чем! С просьбой! Как он мог отказать своему королю? Своему если уж припомнить, родственнику! Не было Жану доселе видано, абы царь просил у низшего, ежели это не было столь серьёзным, чтобы всё-таки убавить ворох формальностей и приклонить голову, хоть и не в буквальном смысле. Он не смел обращать внимание на мельтешения по всему поместью родителя своего. Герцог отдавал приказы что есть мочи, пытался обустроить покои да тренировочный корт. Для кого? Не было Жану дела до этого, да если уж бы и было, распорядилась ли судьба-матушка, абы того, что случилось далее, не случалось бы никогда? Увидеть тогда на пороге своем царевича знатных кровей Жан ,право, не ожидал. Рико — таковым было его имя. Было в нем, в царевиче этом, что-то необычное, да странно завораживающее. Если изволите не часто Жану приходилось видеть таких, как он, — принцев, кои рождались с золотой ложечкой во рту, да жили всегда припеваючи, лишь иногда выходя к люду, абы заявить о своем статусе, превосходстве. Этот был таким же. Времени не заняло у него много, абы очаровать юных девчонок-служниц, кажись, даже полдень еще наступить не успел, коли те девчонки млели только от одного взгляда этого царевича на них. Жан же лишь смотрел да тихо вздыхал, абы не услышали ни царевич этот, ни девчонки. Не любил он таких — высокомерных с одной стороны, да милых с другой. Не знал Жан наверняка, правда ли этот принц такой, но думалось ему, что да, такой. Не верил он отпрыскам королевской крови, уж простите, сколь бы ему не улыбались, да ни пытались показаться с какой ни наесть лучшей стороны. — Покажи ему тут всё: покои, библиотеку, да залу главную нашу, — молвил герцог, — Стань другом для него. Ну, коль не другом, так помощником верным, так и быть, будет от тебя хоть какой-то прок. Не хотел Жан этого, но делать ему было нечего, не имел он прав отказать в просьбе отца, да и делать этого в самом деле не хотелось, — отказывать родителю своему. Так и получилось, что стал Жан мальчишкой-служником для этого царевича: ходил за ним хвостиком, аки дворовой пёс да и делал только то, что выслушивал команды. Рико же более не стеснялся показывать свой характер да статус. — Еще раз услышу хоть слово на этом твоем французском, право не жди от меня более милости, — говорил он в тёмных углах, абы не слышали ни кухарки, ни девчонки-служницы, кои боготворили его не хуже Господа при молитве. Жан же молчал, стискивая зубы. Не мог он выносить нападки царевича и слова, бьющие не хуже плети, да сдерживался, пока терпение его не иссякло полностью. Поведал он всё, что думает о нём, этом принце с красотой аки птицы, да душой волка злющего, и катись пропадом просьба эта отцовская. В самом деле никогда не думалось Жану до этого, что родись он без языка было бы лучше. В самом деле никогда не думалось Жану до этого, что клинки в руках царевича этого будут столь болезненны.

***

Летние вечера — то, что любят крестьяне да малые дети, — холод появится ближе к концу осени, а солнце, которое заходило за горизонт после ужина, будет светить еще долго-долго. В такие вечера Жан помогал на кухне. Хоть и не любили его, но кто ж откажется от помощи, коль рук и так не хватает. Не сказать, что призванием его было варить да нарезать овощи, варганя какой-то суп, но в этом была своя какая-то сладость. Здесь, за кухонным столом, не трогал его ни Рико, ни придирчивые мастера, к коим Жан обязан был ходить помимо основных своих обязанностей. Часто он еще с детских лет прятался от этих самых мастеров в коморке, где хранились про запас картошки, морковки да какие-то кислющие яблоки, груши. Нет, не был Жан простофилей, не любящим учится, знал он, что коль не выучится, никогда в жизни не покинет отца да всех этих ненавистных ему людей. Не любил он неуважение стариков, кои смотрели на него с высока. Не верили они, что всё же смыслил Жан что-то в математике, истории да искусстве, клеветав на его неразумность герцогу. Был лишь один старик, кого готов был Жан признать мудрым мастером, благодаря ему смог тогда Жан одолеть берега непонятного французского языка, который до того момента никак не давался ему. Стал он любить французский, да общаться с мастером, кой был человеком простым да все ж грамотным. Не видел Жан доселе таких интересных людей, кои вели с ним беседу не указывая юноше на его место. Грустно вспоминать, что отец его прекратил звать того мастера, ибо считал он, что есть более важные дисциплины, нежели французский. На притихшего в своей скорби Жана не обращал он тогда внимания. Оставив нож возле раковины решает Жан, что как раз время уже, абы покинуть кухню да придирчиво зыркающих на него кухарок. Удивительно, но настроение его даже после проведённого целого дня с царевичем всё еще приподнятое — сегодня не пришлось тратить столь ценный для него запас марли. Абы не встретить никого, Жан ныряет в проход для слуг, коим ему, да и всем знатным людям, пользоваться было бы во все стыдно, право проживя в поместье все детство и большую часть юности, столь обычную вещь, как сделать то, что полагается делать низшему, сделать для него ни сколь не боязно и не стыдно. Хуже было бы, если б он уж сошел с ума, да как несколько весен назад разозлил Рико своими дерзкими речами. Право, сейчас он при нем и во все старается не говорить, абы не наслать на себя его гнев, сжигающий того, кто попадется ему под руку мов лесной пожар. Миная витиеватые коридоры он попал в конюшню. Было у герцога достаточно много лошадей, но полюбилась Жану лишь одна. Она не была покорна, как все остальные и давалась лишь его неумелым рукам, даже Рико ,кой был знаменит ранее в конных соревнованиях, не смог унять нрав этой кобылы. Благо не увел он её на убой после отказа подчинятся, а то Жан и во все бы перестал ходить в стойло да заниматься с лошадьми. Он проходит мимо неё да гладит гриву, коль понимает, что она его заметила, да признала за своего. Грива её темна да не заплетена, не нравилось Жану, когда из лошади его пытались сделать,что-то аки румяной ляльки. Он дает ей морковь з сумки с разными лакомствами, да идет дальше. Жан одевает сапоги, поверх них краги, лишь на выходе вспоминая про перчатки да шлем. Может, если бы он занимался с кем-то, заставили б его одеть всю амуницию, а не так то, что хочет он, но не чувствовал Жан, что что-то более чем это, понадобится ему сегодня. Жан выводит лошадь свою из стойла, да садясь в седло, направляет кобылу по лесовой тропинке. В глуши пели птицы: воробьи, синицы, сойки, каркали вороны. Успокаивал этот звук, давал забыться обо всем навалившемся. Иногда и правда ему это нужно было, позабыть чей он сын, позабыть свои беды и обязанности, позабыть, что для одного царевича он сравним не столь со служником сколь с личным рабом. Не замечает Жан, как кобыла его в спокойном темпе доходит до какой-то речушки и начинает пить оттуда воду. Жан спускается на землю, берет узды в левую руку, поправляя вздернувшую на лошади попону. Из далека где-то слышны голоса, и он решает направится туда, аккуратно ведя лошадь следом. Сперва на глаза попадается листва деревьев, а потом и вовсе сад. С чащи ему были видны плоды абрикоса да облепихи, а подальше — кусты, вероятно, крыжовника и смородины. Здесь, в таких садах, часто в сказках девы встречали принцев али царевичей, когда задумывали передохнуть на лавке. Жан же девой не был и встречать никого явно не желал. Он лишь поглядел на сад этот, неписаной красоты, да решил возвращаться назад — негоже было сыну герцога бродить по чужим территориям, да еще и без спросу. Хоть за сына его и не считали, не было велико его безрассудства, чтоб лезть куда не попадя. В последние годы под пристальным взором Рико — особенно. Оглянувшись чтоб еще раз запечатлеть в голове эту картину — плодовых деревьев, вычищиных лужаек, вдалеке подмечает Жан тень, да так и останавливается на месте. Видит он юношу златокудрого, да личико у него такое, что посмотришь с стороны не той, да перепутаешь с мальчишкой еще юным — улыбчивое да светлое, таких светлых лиц не видел Жан, даже коль ему приходилось выходить в город к люду, к крестьянам. Не сказать, что парень этот не был крестьянином — одежда его, рубаха да штаны, видно, сделаны из грубого материала, не то, что пригоже царевичам. Хоть был он на вид и впрямь царевич. Кожа, лишь глянь — фарфор али хрусталь, и не портило его то, что солнце местами уже дало коже этой цвет златого кварца. Жан по правде гадал ранее: нельзя так выглядеть столь просто да столь роскошно. Не было на нем не побрякушек никаких з серебра аль с злата (знал Жан, любили заможные крестьяне выставлять на показ все свое богатство) ни даже рубаха его была не с шелка, а скорее с льна, да все же не мог Жан отвести от него взгляд своих глаз. Смотрел он на него, — на плавные движения, как юноша этот срывает спелые плоды да кладет их в корзину, как жестикулирует, коль отвечает на чей-то заданный вопрос, приводило это Жана в восторг и тоску. Понимал, что будь он птицей вольной, смог бы хоть заговорить с парнем этим, узнать его, да вот не судьба, ранее пытался как-то Жан подойти и заговорить, только вот не желали вести с них разговор, будь то дети графов али маркизов, толи дети крестьян. Первые не желали, коль узнавали статус Жана в семье, что не быть ему наследником своего отца, да чаще полагались на слухи, нежели на правду и слова самого Жана. Вторые, коль разговор не поворачивался все также как с детьми знати, узнавая Жана, как сына вельможи, даже брошенного, побаивались толи его статуса, толи его самого. Быть может, были это всего лишь отмазки из-за не любви к характеру его, не ведал Жан. Проходит мгновение, и все-таки решает он уйти назад, скрывшись за лесными ветвями, не замечая, как в тот самый миг на него глядят глаза, которые сравнимы лишь с двумя наичистейшими изумрудами и кристаллами, кои не найти и во всем мире. В их следующие встречи Жан будет думать именно так.

***

В тот сад Жан приходил каждый раз, как выпадала свободная минутка. Он не мог позабыть атмосферу и теплоту, кою он вызывал, и старался не думать про то, что не одна лишь атмосфера повинна в его желании возвращаться. Юноша. Был он там, в том саду, не всегда. Бывало приходил Жан и видел только спелые персики и абрикосы, на которые лишь смотрел, боясь сорвать. Ходил по саду, стараясь не попадаться никому на глаза, что, право, у него получалось и очень даже удачно. Смог Жан в такие походы обследовать территорию, да позаглядывать в те уголки куда, когда брал с собой лошадь свою, заглянуть не мог. Находил же он, помимо невероятного количества растений, кучу маленьких зданий, что-то аки небольших таких коморок для удобрений и садовых принадлежностей, да парочку павильонов, были они самые простые — деревянные, без стеклянных окон и дверей, с чистыми скамьями и столиками. На таких часто отдыхали работающие здесь люди, вследствие чего павильонов Жан пытался избегать. Был красив сад, но несравненно красивым он становился, когда туда приходил златокудрый парниша. Иногда долго смотря на него из далека, казалось Жану, что на губах у того расцветала улыбка с каждой минутой всё шире, хотя куда уж больше. И так проходили дни за днями, недели за неделями его бегства от «дома» до прелестной рощи этой. Он, уж не стесняясь, оставлял лошадь подле ручейка, привязывая к дереву. Возможно, это яблоня, но Жан не может утверждать. Плоды уже собраны, а по листкам не отличишь, все ж не разбирается он в этом. Идет Жан к одному из сарайчиков и меж нижних балок достает торбу из телячьей кожи. Еще коль исследовал он цветник, заприметил старый дровяник, доски полу гнилые местами и во все не держались, был он на окраине и не привлекал внимания припрятанный за большим кустарником. Углядев его подумалось почему бы не припрятать там парочки нужных Жану вещей. Он, не раздумывая уж очень долго перетащил туда свои личные книги и записи. Сейчас коль времени предостаточно он вешает сумку на плечо и направляется к яблоньке, где оставил лошадь свою.       Да вот приходя видит он картинку какую мог он лишь надумать себе, но нисколь не лицезреть вживую. Златокудрый «царевич» стоит подле лошади его да пытается подойти поближе к ней, похоже, желая погладить. Наблюдая за попытками его Жан не выдает себя, но мальчишка краем глаза все же замечает его. — Прости за дерзость, не хотел я тревожить тебя, да вот обнаружил, что лошадь тут одна, а тебя нет нигде, — улыбается он слегка стыдливо, да вот в глазах его стыда нет и капли, лишь искренняя восторженность, сказал бы Жан, да вот он не понимает причины этой самой восторженности — Подумалось может помощь нужна какая. — Нет, — говорит Жан, мельком глядя на лицо напротив. Может, и сказал бы он больше, только вот представлять разговор это все ж совсем другое дело, нежели вести его. Жан недолго думает, да отвязывает поводья кобылы, одной рукой сжимая их, а другой торбу на плече. Он уходит, боясь признаться себе в том, что опасается сгореть в солнечных лучах, кои исходят от юноши этого. И не столь важно, как сгореть: подобно лепестку, который мирно грелся под солнцем и лишь к осени начал желтеть, аль подобно несчастной букашке, которая не рассчитала, да пропалила оба свои крыла. — Коль хочешь, приходи еще! — раздаётся из-за деревьев, а погодя, уже как в догонку ему кричат вновь, — Мое имя Джереми! И впрямь, Джереми был самим воплощением Хорс. Жан готов был это признать.

***

В следующий раз Джереми напористее, но столь же аккуратен, чтоб Жан не пожелал вновь сбежать. Бо́льшую часть времени они молчат. Солнечный мальчик долго подбирает слова и Жан не понимает с чего бы, он силиться не думать, что возможно его просто стремятся не обидеть. Жан пробегает глазами по книжным страницам. Les trois mousquetaires — было тем, что он смог выхватить в графской библиотеке, он желал прочитать это, еще коль мастер французского много весен назад поведал ему о занятном рассказе, кой начал выходить на страницах французских газет. Тогда мастер тот дал обещание, что коль вернётся из-за границы купит эти парочку записей для Жана. Жаль, всё же, что не смог он выполнить его, то обещание, по понятным причинам. — Что это? — солнечный мальчик указывает на книгу в руках Жана. — Книга. — Я имел ввиду о чем она, — неловко улыбается он, — Поведай мне. И Жан поведал ему: о д’Артаньяне, его искреннем желании попасть в полк, про его инфантильность, коя заставляет его вынимать шпагу из ножен. Про Портоса, Арамиса и Атоса, про то насколько все ж они разные, что не видел он до этого людей кои смогли не смотря на свои характеры быть бок о бок в битве. Не укрывается от Джереми то, насколько Жан много говорит о Констанции. Чувства непривычны для Жана, он надеется, что голос его не дрожит в моменты, коль Хорс желает разузнать у него детали. — Un pour tous et tous pour un — повторяет он за Жаном и Жан уверяется, что его французский просто ужасен.

***

— Как ее имя? Жан скептически глядит на соломенную шляпу в руках Джереми, кою тот протягивает ему. Обводя его недовольным взглядом, Жан кривится. Лишь позднее, уже коль на него смотрят с мольбой в изумрудных глазах, он сдаётся, да вырывает шляпу из рук Хорс, натягивая себе на голову. Джереми улыбается, явно ощущая победу. — Так какое? — он вновь обращает взор на кобылу, кою Жан иногда приводил с собой. Какое-то время Жан раздумывает и разводит руками до того, коль ему попытаются вновь задать один и тот же вопрос. — У нее нет имени. — Почему? — Не нужно оно ей. — С чего ты так решил, друг мой? — не знает Жан и ответа дать не может. Лишь иногда он звал её ласково «ясонька» иль может «сероглазка», но это так, имени она всё же не имела, а Жан и не думал над тем, чтоб всё-таки дать ей его, — Все ж давай ей что-то да придумаем. Негоже такой красавице да без имени ходить. И они правда думают, перебирая имена. Джереми рассказывает, как у бабки его, когда-то была она маркизой, было много-много кошачьих, и давала она им всегда такие имена, от коих даже у Жана приподнимались уголки губ. — Любимым моим был Виконт Хвостатус IV. — Отчего IV? — Джереми ярко улыбается коль видит Жана на грани, готового бесцеремонно рассмеяться. — Хм, не ведаю, — садится он ближе и притворно тихо шепчет Жану на ухо, — да вот, знаешь, мать у него была Графиня Серое Пятнышко, — показывая пальцами «О» он наводит Жану над бровями, — Была она вся белая-белая да вот тут были смешные пятнышки. Право, коты были ужасно забавными, такими же, как и их имена. Джереми пообещал Жану привести к нему когда-то свою кошку. Царица Любительница Сыров Пушистая — и впрямь была тем, что Жан запомнит надолго. — Могу ли я называть тебя по имени? — Почему ты спрашиваешь? — вопросы были столь же простыми, сколь нелогичны. С чего бы кому-то интересоваться у Жана подобным? — Казалось мне, что неправильно обращаться к знати, — все тело Жана непроизвольно вздрагивает — По имени. Джереми вглядывается в профиль напротив, в лицо, кое секунду назад было расслабленно. Он не понимает, что случилось, когда видит поджатые в тонкую линию губы и глаза накрытые тенью, точно мраком. Даже не понимание не дает скрыть ему настоящий стыд накрывающий с головой, с него так и льется нервозность. Давно такого не было, чтоб чувствовал он себя именно так, как нашкодивший мальчишка, нечаянно сломавший что-либо в доме. Он мог поладить с кем угодно, да вот только с ним было сложно. Он был интересным и хорошим, но слишком хладным. Джереми не привык сдаваться и с ним он хотел пробовать вновь и вновь. — Мне очень жаль, — опускает он голову, падая на колени. Лишь мгновение и Жан оказывается рядом. — Не смей так делать, — Жан злится разрешая услыхать это в своем голосе. Он берет голову Джереми да глядит ему прямо в глаза — Я не тот, кто выше тебя и не желаю видеть, как ты опускаешься предо мной, будто служник, — хочет Джереми подать голос свой, только вот может лишь как привороженный смотреть в голубые блюдца напротив. Кажется ему, что видит он отблеск чего-то прелестного в очах этих, — Ответь мне, что понял. — Да, Жан, — имя приятно ложится на языке. Больше не говорят они об именах, ибо коль Жан приходит на следующий день это уже и не требуется. Конни. Полное — Констанция.

***

— Джереми. Встречи их шли уж чуть больше, чем месяц, летние дни были не такие длинные, ночи становились все холоднее. Крестьяне собирали остатки урожая, иногда слышались от них бурчания, что слыхали они, что не быть в году этом теплой осени, и коль не успеют они дособирать выращенное, то, так и быть, позамерзает все. Жан же пытался помогать. Да, не был он ни фермером, ни садовником, коим отчасти являлся Джереми, но разве нужно быть кем-то, чтоб помочь своему другу? Другу… Право, были они друзьями, если это можно было так назвать. Они рисовали ромашки и незабудки, когда Джереми приносил бумагу с дому, играли в самые-самые простые и детские игры, когда Джереми узнал, что Жан никогда в своем детстве не играл в них, и он всегда помогал, когда у Жана что-то не выходило, даже если это было до ужасного просто. В такие моменты не мог иногда он сдерживать смех и Жан на него не сколь не злился, наоборот лишь улыбался краем губ смотря на его светлый лик. Они общались много, столь много, что Жан иногда не мог осилить этот объем и начинал лишь слушать, коль сильно уставал говорить. В поместье не нужно было ему говорить, не спрашивал его никто и не про что. С Джереми и правда много всего было по другому. Однажды солнечный мальчик говорил, что уж очень желает прокатится на Конни, но никак не может найти к ней подход. Думает Жан, что тут он преуменьшил свои старания, те, кто не мог найти подход к Конни, не могли обычно даже коснутся ее гривы, а Хорс ее и яблоками кормит и косы ей плетет. Жану нравилось, какие косы он умеет плести и как умело вплетает полевые цветы, как-то Жан даже в шутку предложил Джереми заплести ему косу из отросших тёмных волос, кои еще не успел состричь, право, тогда они лишь посмеялись с этого. В целом любила Конни его и Жан уж даже хотел помочь Джереми с его желанием, да вот только не вышло, тогда было поздно, ночь заволокла темнотой и лишь редкие сверчки были слышны. Им пора было расходиться. Они попрощались, не крепко обнимаясь, да разошлись. Под луной Жан думал, что в этот раз хотелось бы ему, чтоб объятья эти были дольше, хоть казалось, что и так они длились дольше, чем обычные, дружеские. Немного было у Жана друзей, почти за всю его жизнь никогда и не было, но припоминая их, вспоминалось, что никому не дозволял он обнимать себя, а тут-то… Он, право, желал прикосновений Джереми, даже если уж это были самые простые касания. Не ясно было только, почему он чувствует себя комфортно от всего этого. Долго думать не пришлось. Коль зашел он в поместье и завел Конни в конюшню, на пути ему повстречался Рико. В ту ночь ему хотелось думать лишь о прикосновениях Джереми и то, насколько же тепло быть в его руках, но к его же сожалению не получалось. Просто не выходило. Наутро же он более ничего не чувствовал, стремился забыть то, что было под покровом этой ночи. Не желал он вспоминать не о Рико, кои прикосновения отпечатались на коже холодом, сравнимым с самой заверюхой, ни даже о Джереми. « — Не столь ли ты часто стал пропадать у меня из виду? — говорил он это, проводя точёным клинком по груди Жана, — Когда ни приду тебя не сыщешь. Стоит мне всё же чаще заниматься твоим воспитанием. А то вот видишь, — рука его скользнула ниже выбивая из Жана стон боли, — Совсем от рук отбился.» Сейчас же Жан был в поместье. Рико не сводил с него глаз, также как и герцог, право то, что последний почтил его своим вниманием удивляло, но уже не делало таким радостным как если бы это случилось бы годов так пять иль десять назад, в те времена когда он правда нуждался в нем. В те времена, коль Жан не мог установить свое место в иерархии, коль он присутствовал на собраниях, то мог слышать, как за его спиной все шептались, тихо-тихо как синички на ветках, но шепот-щебет этот был столь противен, что выносить его было невозможно. Каждый такой раз — незаметный щебет, незаметные сплетни для других, но не для него, душили что-то внутри, но не узнать уже что же это было на самом деле. Не вмешался герцог и коль наверняка узнал, что же делает с Жаном, с сыном его приезжий царевич, от коего не формально, но все же отказалась его королевская семья. Лично видел отец его это — то, как Рико проводит по его уже давно как не чистому телу ножами и плетями, раня и так не зажившие шрамы, как окунает с головой в таз, кой принесли его любимицы из девочек-служниц, топя в ледяной воде, давая локонам на голове стать полностью мокрыми. Как ломает пальцы, кои уже и так не в силах более сыграть не одну из давно забытых рояльных мелодий. Все это не было важно для отца его, для Жана же это уж тоже не было важно, он забыл какого это, быть униженным невозможно, утонув в одном юноше. Невероятно красивом и ярком, ярче чем даже само солнце. Бегали по коридору уборщицы и поварихи, готовясь к какому-то торжеству, готовился и Жан. Одел он вещи специально для таких выходов, где будут его видеть и знать, и сидел далее тихо, не проронив ни одного слова. Думал он, какого это не быть тем, кто он есть. Не знать того, насколько сын может быть не мил отцу, не знать, какого это жить без матери, лишь изредка слыша про нее байки и злые перешептывания от неверных служек, не быть тем, кто не ведает, куда деть себя. Хотелось ему быть значимым, значимым хоть для кого-то и продал бы он душу мороку из леса темного, абы всё-таки стать кем-то и знал он точно, кем хотел бы быть. Хватило ему лишь бы стать самым что ни на есть обычным крестьянином, быть с тем кто работает на ферме иль в саду, собирает плоды в летнюю жару, с тем кто рисует незабудки и ромашки, бо любит белый цвет, с тем кто придумывает глупые имена для кошачьих и смеется, как дворовой мальчишка, незнающий манер. Щелчок в голове был столь резким, что вывел из мыслей, это было то чувство, кое заставляло людей лишь бежать, бежать, не оглядываясь, следуя своим желаниям. И Жан бежит, повинуясь порыву. Никто не останавливает его, все заняты и уж привыкли не вникать в его проблемы и сейчас это как никак на руку. Он надеется лишь на одно, чтоб он был там, на их месте, что даже через столь долгий час, кой не выпускали Жана из виду, он про него не забыл. Что придет Жан туда, и златокудрый юноша будет ждать его со столь же яркой улыбкой, с столь же мягкими объятиями, коих на самом деле было не так много, как бы хотелось. Девчонки-служницы косятся на него, но глаза отводят, дел у них и так по горло, Жан же на них даже не смотрит. Он более не бежит, кажется и так заметно его волнение, руки не могут найти удобное положение и приходится каждый раз отдергивать их от одежд. Взгляд, вероятно, загнанный, обеспокоенный и единственное, что точно знает Жан, мечется он по всех комнатах и коридорах, кои он проходит. Он улыбается натянуто кухаркам и работникам, что ни сколь ему не свойственно и надеется Жан, никто не подумал, что он тронулся умом. То что Рико не донесли на него было чудом, коему можно было только лишь поражаться. Были у царевича уж слишком преданные и раздражительные помощники, кои могли настучать на Жана без зазрения совести, пытаясь быть преданными Рико, как Богу иль Королю, коим он никогда не являлся и являться не будет, об этом семья царевича уж давно позаботилась и это что ни на есть прекрасно и единственное за что, он им право благодарен. Кроны леса не щадят, портят волосы и рубаху, оставляют ссадины на лице и руках, коль Жан не удачно отпихивает их от себя. Весь в листве, стоит он у небольшой яблоньки, недалеко где-то журчит ручей, возле которого когда-то паслась Конни, щебечут птицы, совершенно не зло. Посреди поляны стоит Джереми. Такой же он, как и при первой их встрече: такой же солнечный и яркий, такой светлый и похожий на дворового мальчишку. В конце лета кожа его более не фарфор и не хрусталь, она стала эквивалентна меди, но Жану все еще нравится это. Мило ему то, что Джереми приносит с собой комфорт, то, что помогает ему и держит границы, коль это требуется. Ему мил Джереми, понимание этого всё, в чем нуждается Жан для того, чтоб отпустить себя. Он походит медленно, да тихо обнимает его, кутаясь в руках Джереми, как в одеяле, позволяя обнять себя в ответ. На миг чувствует он, как Джереми вздрагивает и уж думает отстранится, да вот Хорс более не мешкает. В руках его Жан забывает кто он есть и думает лишь о том, кем хочет быть, он ластится, прикасаясь макушкой к подбородку Джереми, аки настоящий кот. Они опускаются назем, Джереми гладит его по кучерявым волосам. — Жан… Лишь звук его голоса выводит из прострации и Жан поднимает свои очи. — Случилось ли что-то? — тихий говор, но Жану слышно. Не хочет он врать, но и расстраивать он не хочет, зная что грустно Джереми от его мимолетных историй из поместья. Он лишь кивает — Поведаешь? — в этот раз это «нет», думает Жан, что и показывает, мотая головой, — Хорошо. Лежат они так и дальше возле яблоньки, Джереми, облокотившись об деревце, а Жан, лежащий на нем сверху. Они всё также обнимаются, невинно ласкаясь, поглаживая спины и руки друг друга. Изредка Жан разрешает себе вольность и трется носом о шею Джереми, из-за чего он смеется, жалуясь на щекотку. Им право нравится эта нежность. Прикосновения, пальцы в волосах и на лопатках успокаивают и начинают клонить в сон, но голос выводит Жана из легкого дурмана, убеждает слушать. — Ты прекрасен, — Джереми шепчет и Жан лишь слегка поворачивает голову, чтоб глядеть на него, — Мне мил ты, хладный, дурной, порочный, горестный, тот ты, кой молвит о незнакомых мне доселе книгах, учит французским словам, хоть и никудышный из меня ученик, тот ты, кой пытается сдержать смех, коль я рассказываю про нелепые имена и ты, кой поднимает меня с колен, — он переводит дыхание, — Коль позволишь, буду я оберегать тебя, пытаться насколько смогу, насколько ты захочешь. Позволишь и я приду под самый дом твой и буду ждать, коль отец твой не выйдет со мной на беседу. Я все расскажу ему, как встретил тебя, насколько ты люб мне и что это ничего не изменит. Что не будет мне мил никто другой. Что готов я на все. Дыхание заканчивается. У обоих. Затягивается молчание и думается Джереми, что зря все это было. Что не только не обретет он любовника, но и потеряет друга. Волнения все же уходят, коль чувствует Джереми как его обнимают крепче. Жан, стыдясь, все же шепчет ему. — Люб ты и мне. Джереми голову опускает близко-близко к лицу Жана, Жан же лишь поддается вперед. Сладость губ Джереми невероятна и кажется слаще, нежели малина в саду. Он сминает их, да проводит невесомо языком, на что ему с охотой отвечают. Это не больше, нежели шалость, притаманая влюбленным, но не думалось никогда, что в этом можно утонуть. Утонуть с головой. Длится всё не более чем минуты, но этой близости более чем достаточно, чтоб начать задыхаться. Отстраняясь, Жан видит улыбку, улыбку Джереми, она не такая как всегда, она столь нежная, что кажется Жану, еще немного и он растает, аки снег по весне. И право это случается, уже случилось, но он не сколь не жалеет. Через время разговоров длинных-длинных, что не сосчитать и по часам сколь же времени прошло после них, они расстанутся, но право не на долго. Решат они, что не в силах будут оставаться здесь, где боль Жана продолжалась изо дня в день с детства и до встречи с Джереми. Лишь сверчки да луна, отбрасывающая их тени, смогут углядеть двоих сбежавших влюбленных и их питомцев, коих не были они в силах оставить. Они уйдут туда, где не будет ни злых царевичей, ни подлиз служанок и ни одного безразличного герцога. Они уйдут туда, где морок их никогда не достанет, где густой лес не будет знать их, слыша карканье следующих за ними по пятам ворон. Уйдут туда, где злато, серебро, фарфор и хрусталь, где шелка и лён, где изумрудные кристаллы и чаши голубых блюдец. Туда, — за горы, горизонт и океан. Туда, где темные пташки будут рассказывать заплутавшим путникам истории о чувствах, любви, побегах и солнечных мальчиках.