Киты умирают в реке Санзу

Там, где нас нет — будет лучше, малой Мир наркоманов не станет другой Все заражают друг друга — любовь Пьяная скоро вернётся домой

*** *** ***

В их квартире воняет. Воняет выдохшимся алкоголем, сигаретами и аптекой — воистину жёсткая смесь. Выглядит эта тесная коробка примерно также, как и пахнет, разве что на стене спальни уже долгое время красуется чёрный след гари, идущий аккурат от прожжённого матраца. Да, однажды они даже эту квартиру чуть не спалили, ведь Санзу просто уснул с сигаретой. Случайно, конечно, они ж не самоубийцы какие... Да и потушили тоже сами, пока огонь ещё не сильно разошёлся. Перепугались оба знатно, конечно. Но запах гари въелся в стены столь же прочно, сколь и в память обоих, просто невыветриемо. Также как неудаляемы были и другие воспоминания. Хорошие и плохие, трезвые и угашенные, невинные и опасные. И чем дальше шло время, тем последних становилось разительно больше, причём во всех случаях. Кажется, постепенно они вытесняли собой всё то желанно светлое, что было в двух обречённых жизнях. Недавно вот, например, их в очередной раз избили за замацанную дозу. Деньги нужны всегда, а двоим вечно гонимым отовсюду выблядкам постепенно просто неоткуда стало их брать. А наркоденьги были слишком легки и огромны, чтобы откинуть этот вариант как заведомо опасный. С первой получки они пошли в ресторан, Санзу помнит словно вчера оное и было, хоть на самом деле времени прошло уже достаточно. Сколько? Может пару месяцев? Полгода так-то... Вау, впечатляет, Санзу опять начинает теряться во времени. Да, уже полода. Полгода как впервые пошли они не просто слоняться по притонам и улицам, а прям именно внутрь фешенебельного заведения Роппонги. Шикануть хотели просто пиздец как, сливая за сутки все заработанные с первой фасовки деньги, заказывая один невъебенно дорогой алкоголь с закусками вслед за предыдущим. Молодые, глупые, даже очень. И пусть предвзято отнеслись к ним поначалу, но увидев деньги все сразу стали ласковыми да услужливыми. Санзу с ней долго смеялся, злорадствовал, вёл себя намеренно грубо с теми уродами, что хотели поначалу их поскорее выдворить. Может и не удивительно, что хотели, всё-таки они всего лишь два фрика в вызывающих шмотках, один даже с изуродованным лицом. Но плевать ему. Просто плевать, ясно? Никто не посмеет вести себя с ними так. С ней так. Кошка... Его Кошка. Его Неко. Неко заслужила быть хотя бы немного счастливее, заслужила жить так. И она была слишком красива в этом коротком чёрном платье, открывающем её татуированные бёдра и руки. Слишком красива, чтоб не трахнуть её буквально там же, в туалете. А потом и ещё раз, и ещё. То были красивые вечера. Им казалось, они попали в какой-то другой мир, в тот, где им, оборванцам с нищей окраины, не место. То был слишком богатый, красивый, фешенебельный мир люкса, роскоши и показательного потребления. Оттого только сильнее хотелось, заглядывая туда, пусть и через эту узкую замочную скважину, вдоволь насладиться прелестями "белых людей", а следом произвести фуррор, показать им, этим богатеньким скупердяем, что значит "настоящая жизнь", а не вся эта муторная и загнанная в рамки приличия скука, скрытая бриллиантами. Быстро поверили, что так теперь всегда будет. Деньги слишком лёгкие, работёнка непыльная, а ублюдки они оба слишком асоциальные, чтобы палиться перед кем-нибудь, перед кем точно не следует. Да и они оба на скоростях сидят. Полиупотребы, но всё-таки с определёнными предпочтениями. Вот и на фасовку им дают вещества с противоположным действием, чтоб не зарились и не обворовывали магазины. Однако слишком уж быстро в их буйных головушках догма "фасуем, но не юзаем" сменилась на "надо знать с чем работаем", а именно отсюда и начинаются все проблемы. Интересно всё-таки. Слишком уж много белого порошка в горки рассыпано по столешнице. Неужели кто-то заметит? Тогда-то всё и почалось сызнова. Их били долго. В основном его, но заметив, насколько отчаянно тот рыпается загораживать собой девчонку, быстро смекнули, что этот рычаг давления более действенен. Косячили оба, конечно, но... — СВАЛИЛИ НАХУЙ, я сказал!!! — пьяно раздаётся после очередного выстрела. Вероятно, в последний раз кисти рук ей раздолбили молотком именно для того, чтобы лучше работала. Ведь переломанными пальцами фасовка получается куда лучше, разве не очевидно? Гниды. Санзу их ненавидел. Всей душой, блять, презирал. И их, и себя. Себя за то, что не смог отвадить, не смог их убедить в её невиновности. И, может, ещё даже больше за то, что когда-то вообще влез в этот бизнес, ведь, как оказалось, тебя из него просто так уже никогда не отпустят. Сольют мусорам? Да. По неосторожности прикончат во время очередного наказания? Вероятнее. Но разойтись как в море корабли уже не выйдет. Пробовали. И тогда ей сломали ребро. — УСПОКОЙСЯ, БЛЯТЬ!!! — доносится до слуха, в ответ на что Санзу выпускает ещё одну пулю. Да, у Санзу теперь была пушка. Он в кои-то веки решил изменить холодному оружию с огнестрелом. Крупнокалиберный Desert Eagle с 8 патронами — это, конечно, вещь, обошедшаяся в немалое состояние. Но он не жалел. Ведь что может сделать обычный нож против направленного в тебя ствола? Ничерта, как выяснилось ранее. А вот пуля, которая пересекает помещение определённо быстрее человека — вполне себе весомый аргумент против незваных гостей. — Я СКАЗАЛ НАХУЙ СВАЛИЛИ ОТСЮДА! — магазинов было два. Санзу купит третий, он не хочет быть ограничен всего лишь 16 выстрелами. Перезаряжать быстро уже умеет, с меткостью тоже проблем в жизни не возникало. Глушитель вот ещё нужен нормальный... но это потом, сначала магазин. — БЛЯТЬ, ТЁЛКЕ СВОЕЙ В ПИЗДУ ЭТОТ СТВОЛ ЗАСУНЬ! — звучит сразу же, едва стоит пуле просвистеть около плеча одного из внезапных гостей, что по неосторожности решил выглянуть из-за угла. Хах, "в пизду засунь". Ирочно, но пару раз они это делали, любители острых ощущений, блять. Она сама его попросила, и опыт, признаться, выдался интересный. Чутка извращённый даже, так что вполне в их стиле. Интересно, что она попросит, когда Санзу купит ещё и глушитель... — СЪЕБАЛСЯ!!! Или ты тупой? — спортики традиционно приходили к ним со своим оружием. С ножами, битами, молотками блять. Но никогда не с огнестрелом. Поэтому Санзу и решил обзавестись им сам, превентивно, так сказать. — ПОГОВОРИТЬ, БЛЯТЬ, НАДО!!! — раздаётся ещё один голос. Санзу сидел на кухне на полу. Выход был слева перед ним, следом был зал и коридор в прихожую. Санзу не видел, сколько этих уродов пожаловало. Но уже насчитал минимум четверых, а обычно они меньшим количеством и не ходят. — НУ ТАК ГОВОРИ, БЛЯТЬ! — ещё более озлобленно звучит от него, покуда один магазин меняется на другой. Санзу выставляет подрагивающую руку чётко вперёд. И нет, он не боится. Он слишком много пьёт, даже сейчас немало пьян, покуда сбоку к нему всем телом прижимается Кошка, обхватывая его свободную руку своей перебинтованной. Получится — спугнут их или грохнут. Или те их, но даже если судьба к ним сегодня не благосклонна, Санзу всё равно утащит с собой в ад побольше этих ублюдков. Плевать, терять уже нечего, да и никогда не было чего, если честно. Но после следующей фразы он сам едва не роняет своё единственное оружие. — МЫ ОТ МАЙКИ.

*** /сейчас/ ***

— Прикинь? Кто, блять, столь внезапно к нам в гости тогда пожаловал! — и Санзу смеётся, нервно закрывая лицо руками, с силой впиваясь ногтями в кожу. — Мы блять и думать о них не вспоминали, — глухо раздаётся сквозь ладони, — вообще, Неко даже о банде не знала ничерта, я ей не рассказывал. — И какие тогда мысли были? — чуть хмурится собеседник, поднимая к измученному парнишке такой же весьма измученный взгляд. Барыжение веществами, переключение на опиаты и следующие за этим избиения, переломы, помноженные на невозможность от этого теперь хоть как-то укрыться, сбежать, прервать порочный круг... Он даже не знал, даже не догадывался, что судьба заведёт этого парнишку в такие тернии. И больно это всё было, отчего-то именно так отзывался в холодном сердце столь неприглядный рассказ. — Честно?! — и Санзу вскидывает голову, поднимая на собеседника вызывающе-агрессивный взгляд. У Санзу вот сердце другим было, горячим... Этот парнишка умел любить, чувствовать так, как не мог никто иной. Был живым, в конце концов. И в этом на самом деле и была главная его слабость. Так и сейчас, он вновь переживает все те бури, что проходились по его судьбе настоящими геоштормами. — Перестрелять всех нахуй — вот какие мысли были! Придушить собственными руками, блять, за всё что со мной тогда было! Я не забыл, ясно?! И никогда не забывал как меня с нихуя бросили загнивать в ёбаном одиночестве! Как я с прострелом отключался под дверью до боли знакомой квартиры, в окне которой тогда горел свет! Как ходил по перилам того моста, с ума сходя в поисках причины всего этого беспросветного кошмара! И тут, блять!!! После стольких лет?! Хватило совести на глаза мне показаться?!!! Я ненавижу, ясно??! И никогда блять не прощу.

*** \тогда\ ***

— В общем, ситуация такова, — он не смотрел на него, даже разово взглядом не окинул за весь сумбурный монолог, и лишь изложив свой рассказ, Казутора поднял глаза с пола на Санзу, впервые за этот вечер. И было что-то в его золотых радужках, какая-то странная эмоция, весьма подстать его словам, на смеси некого сожаления и толики... грусти может..? И глядя на это, Санзу засмеялся. Надрывно, громко, на грани с сумасшествием, с трудом сдерживаясь, чтобы не завалиться на пол из сидячего положения, и не начать кататься, держась руками за живот. Его тело трясло полностью, а и без того сиплый в последнее время голос окончательно начал пропадать. — Да пошли вы нахуй! — закашлявшись хрипит Санзу, тянясь рукой под стол и доставая оттуда початую бутылку уже тёплого пива, следом не глядя предлагая его Кошке, что тоже делает пару глотков, воровато глядя на окружившую их толпу и ближе прижимаясь к Санзу, так и не отпуская его руку. — Малыш, ты не понял? — глубоко вздохнув, опускается на корточки Баджи, после чего и без того в край перепуганная девчонка коротко вскрикивает, отползая старшему чуть дальше за спину. Баджи лишь коротко смерил её равнодушным взглядом, следом же вновь возвращая оный на Санзу. — Ты уже в это дело втянут. Тебя грохнут, ясно? Сразу как только найдут. Потому что это давно уже не те игрушки, которыми мы баловались в детстве, тут всё серьёзней стало. — Только какое это, блять, отношение имеет ко мне? — с абсолютно безумным синим пламенем в глубине узких радужек, обрамляющих расширенный зрачок, Санзу был непреклонен. — Вы же выгнали меня! Много лет назад, без суда и следствия, даже слова, блять не дав сказать!!! И почему? Только чтобы через ПЯТЬ!!! Пять грёбаных лет вот так с ноги снова ворваться в мою жизнь?! — Разве ж это жизнь... — озвучивает мысль Казутора, и будучи услышанным, смущённо прячет взгляд в разглядывании узора грязноватых обоев над кухонным столом. И он уже предвидел, что будет дальше. Уже знал всё, что услышит, ведь если что в Харучиё и не изменилось за эти годы — так это вспыльчивость. И Ханемия понимал, что они так-то всё это заслуживают сполна, так что не горел энтузиазмом вступать с ним в спор, лишь чуть поджав губы покорно выслушивая эти довольно ранящие слова. — А что? Что, не нравится? А твоего мнения тут никто не спрашивал, иди нахуй, Казутора, глаза б мои тебя, блять, никогда не видели... — искренним ядом звучит голос Санзу, и Баджи поднимается с корточек, делая небольшой шаг назад. — Предатель? Шпион Кисаки? Да вы ёбнулись тогда чтоль все бошками своими?! Да я в больницу после той драки загремел!!! Да нихуя я, блять, не ведал, чё тогда творилось, ибо мне ёбаную железяку, блять, в руку вставляли, чтоб кость срослась нормально! И я б тогда и вторую руку во имя вас себе б сломал, лишь бы всё правильно, за правое дело было!!! И после всего этого вы чё? Что вы блять сделали?! Вышвырнули меня как ненужную, сука, тряпку, даже не объяснив причину? — Пойми нас тоже, — в миролюбивом жесте выставив руку, Инуи, казалось, был единственным в числе собравшихся, кто испытывал искреннее сожаление. Это заметил даже Санзу, на время прерывая свою гневную тираду, давая тому слово. — Базу накрыли. У нас переломанными по больницам слегло полбанды, все ебать какими злющими были. И из всех контактировал с Вальгаллой только ты, тебя ещё перед дракой видели с Ханмой. И в палате ты лежал тоже с Вальгалловцем. И крыса была точно где-то на вершине, а не среди низов, иначе так много бы не знала. Всё указывало на тебя просто стопроцентно, тебя вообще отмудохать тогда предлагали! — А, то есть, я благодарить ещё должен, что меня просто отшили, да? — не выдерживает Санзу, отчего девчонка подле него жмётся к нему ещё ближе, загнанно глядя на окруживших их людей через его плечо. — Вот уж спасибо так спасибо, дорогие друзья, что поверили в первую же версию, не поставив даже в известность!!! — Хару... — вновь начал было Инуи. — ХУЯРУ!!! — резко прервал того Санзу, вмиг закашливаясь от того, насколько резко это прозвучало. И девчонка вздрогнула, вмиг доставая из-за своей спины некогда отставленное туда пиво и протягивая его парню. — По-моему, ему уже хватит... — тихо и аккуратно молвит беловолосая девушка, как две капли воды похожая на Санзу когда-то. Она делает небольшой шаг вперёд, протягивая руку, чтобы забрать бутылку, но девчонка с криком дёргается, ещё ближе подминая к себе голые ноги, сжимая до побеления пальчики. — А по-моему, тебе ебало стоит завалить, съебала нахуй, — рявкает на неё Санзу, даже не глядя, лишь делая ещё пару дополнительных глотков и демонстративно откидывая эту бутылку под её ноги. На неё он смотреть вообще желанием не горел, ни сейчас, ни в своей жизни в принципе, и одна из пуль его пистолета точно предназначалась персонально ей. — Сука, ещё раз к ней потянешься, я те ебало раскрою!!! Сенжу Кавараги вскрикивает от неожиданности, отскакивая от осколков стекла и капель вишнёвой медовухи, что тёмно-красными кляксами всё же измазала белый край её накидки. Глядя на это, Казутора аккуратно дотрагивается до её плеча, привлекая внимание уже что-то собиравшейся сказать девушки, мотая на это головой в знак "нет". И Сенжу осекается, виновато потупив взгляд и сделав ещё один шажок назад. Их было пятеро, незванных гостей этих. По одной пуле каждому в лоб, ещё три останется на случай осечки. Первым бы Санзу ёбнул Баджи как самого опасного. Второго бы — Казутору, чтоб Баджи помер на его глазах, вот было бы интересно на его эмоции так посмотреть, конечно. Третьей пулей разнёс бы башку сестрёнки, и как только посмела показаться ему на глаза. Четвёртой — Инуи — этот придурок уже сказал всё что нужно, и ничего хорошего Санзу в его словах не услышал. А вот пятая бы предназначалась Ему, тому, кого Санзу сейчас действительно хотел бы сперва выслушать, и кто всё это время молчаливо и с некой долей флегматизма стоит в стороне, лишь наблюдая за всеобщим шабашем. — А когда до вас дошло, что крысой всё это время был Муто, а меня просто подставил, тогда что? Ничего не ёкнуло, не промелькнуло в голове? — вновь поднимает гневный взгляд Санзу, медленно обводя им всех собравшихся. "Прости, Хару", так вот оно что на самом деле те его слова значили, вот за что он так невзначай извинился, ублюдок, Санзу бы глаза ему за такое выколол нахуй, и половину костей бы ещё переломал. — Вот ответьте, вы решили, что я с ним заодно как его зам или потому что с ним трахаюсь? Ах точно, а что, звучит логично, я ведь шлюха! Я ведь все секреты выдам и лягу под того, кто мне больше заплатит или кто лучше выебет! Да нахуй идите со своими извинениями, ясно?! В жопу блять их себе засуньте, и пальто, блять, белое поправьте!!! — Сейчас речь вообще не о разборе событий минувшей давности, как ты не понимаешь?! — отчаянно вскрикивает Казутора, переводя взгляд побитой собачонки обратно на Санзу, который в ответ на это скалится, отворачиваясь к Кошке и чуть приподнимая за подбородок её погруженное в транс личико. Милая девочка, ещё чуть-чуть и заплачет просто, но держится, ради Санзу держится. — Да, мы ошиблись, и узнали об этом не так давно, и мы готовы за это извиняться сколько потребуется, чем потребуется, но блять!!! Сейчас речь о настоящем, сейчас тебя самого уже могут ёбнуть и обязательно ёбнут, не сомневайся! Мы можем тебе помочь, и мы хотим тебе помочь! Воспринимай как что угодно, как искупление, как жест старой дружбы, не важно! Мы не можем и не желаем тебя бросать сейчас, не хотим больше таких фатальных ошибок совершать, мы не желаем тебе зла, я клянусь, клянусь чем хочешь! Хочешь, бабкой своей поклянусь, хочешь? Казутора действительно был в отчаянии, Санзу видел это. Видел и упивался, глядя на бывшего друга, желал, чтобы тот по полной испытал всю ту же боль, что ощутил когда-то и Санзу, когда был ещё не этим розоволосым монстром, готовым пристрелить любого кто на них позарится, а был просто Хару. Дружелюбным, доверчивым, честолюбивым — одним словом таким слабым Хару, что аж самого теперь тошнит. — Уёбывай. Мне не нужна твоя помощь, — и он не желает прогибаться под этих уродов, хочет оттолкнуть их всех, избить и изуродовать за всё, через что его тогда протащили просто так, просто по ошибке, блять... Предатели. Блядские предатели. — Не воспринимай её как мою, — кладёт руку на грудь Ханемия, — вообще как нашу не воспринимай! Но раз ты не был предателем, а ты и не был, то увидь в этом шанс выжить! Они тебя грохнут, они всех убивают, кто хоть когда-то хоть сколь-нибудь косвенно к Тосве относился! А сейчас ты сам через эту прокладку работаешь на бизнес Кисаки! Как ты не понимаешь, он контролирует весь наркотрафик здесь, все эти шопы платят ему маржу, и твои не исключение! Он контролирует всю эту сеть, прикажет кинуть — тебя кинут. — Ты сам на него работаешь, и поверь, когда он это узнает — он тебя убьёт не раздумывая, такие как ты, низшие ступени цепочки, которых менты закрывают через раз, для него в любом случае расходный материал, а ты как Тосвовец ещё и повод свести старые счёты, — выставив уже обе руки, Инуи действительно пытается донести эти мысли до озлобленного парня, и Санзу действительно чуть-чуть благодарен за то, что теперь будет оповещён. Но помощь он их принимать не станет. — Они нас с Коко в Калифорнии нашли, Хару, ты думаешь, они тебя здесь не достанут? — А какое вам до этого дело? Великую благодетель совершить решили, наркошу запугав, да за жопу прихватив и заставив вновь работать на себя?! Нахуй пошли, ясно?! Вижу, что вам хуёво живётся с осознанием того, что вы гниды. Так вот, скажу вам ещё раз, чтоб наверняка: ВЫ ГНИДЫ!!! И помощь мне ваша не нужна, не прикрывайтесь этими эфемерными вещами и красивыми словами, ублюдки, валите туда же, откуда пришли. И кстати, где Майки-то, а? Как рубить — так он первый, а вот разгребать — так шестёрок своих присылает? Чел хорооош... — Вижу, тебе остыть надо, — разводит руками Баджи, который, на удивление, действительно сохранял спокойствие, да и за остальными следил, не давая как-то резко ответить на все эти потоки грязи, что справедливо изливал на них этот озлобленный парнишка. — Я понимаю, вижу... Так жить нельзя, и оставлять тебя так мы не собираемся, что бы ты сейчас ни кричал. — Что? Неприятно? — скалится Санзу, вновь обращая взгляд на Кошку, плавно заправляя прядь выбившихся светлых локонов ей за ушко. Они сидели на грязном холодном полу кухни, что впитал в себя всё, что только существует на этом свете. Он — в старых трениках, она — практически голая, лишь нижнее бельё прикрывало самые интимные части её тела, открывая обзор на всё остальное — испещрённое засосами, синяками и царапинами, забинтованное уже ослабшей марлей и кое-где закрытое цветастыми пластырями. Они не могли на такое не смотреть, спешно уводя взгляд от то и дело украдкой зыркающих на них в ответ чёрных стеклянных глаз, столь же пустых и неадекватных, сколь и у парнишки рядом. Кухня достаточно грязная, как и вся квартира, провонявшая алкоголем, гарью и аптекой. В некоторых местах обои были заляпаны, и почти везде это была кровь — оставалось только представлять, кому она принадлежала, и что именно творилось в стенах этого места, хотя впрочем, они представляли... Представляли и... ужасались. И лучше не знать, что творилось в сердце Сенжу, что впереди всех так отчаянно рвалась увидеть наконец своего родного брата, заставая по итогу лишь бледную тень человека, в котором не осталось ничего от рассказов его бывших лучших друзей. И слишком уж много воды утекло с той роковой ошибки, кою они когда-то допустили. Да ведь разумеется так бывает, ведь это просто жизнь, люди склонны ошибаться, рубить сгоряча и терять друг друга в бесконечном течении реки времени. А ещё склонны к саморазрушению. Никто и слова не смел сказать по поводу всей той безрадостной картины, что они лицезрели. Это было бы слишком. И на фоне — девчонка, что почти безумна, нежно ластится к его руке, прикрывая инфернальные глаза в блаженной неге. Вот он — тот новый мир, который ему остался, и в который они действительно вторглись. — Это не твоя жизнь, тебя она ебать и не должна, усёк? Когда-то вы были для меня всем, признаю в себе такую слабость, — и слыша это, Казутора лишь в очередной раз поджимает губы, ведь такие слова, лишь очередное напоминание о произошедшем когда-то, и резал Санзу действительно по-садистски. — Но потом приходилось учиться жить уже без вас, и как видите, научился... — и Санзу улыбается, укладывая постепенно отключающуюся девчонку себе на колени, перебирая руками прядки её грязных волос. — А ты ещё раз руку сюда потянешь, — вскидывая голову и вмиг находя глазами Сенжу, — я её нахуй тебе отрублю, топор имеется.

*** \сейчас\ ***

— И я не жалею ни об одном сказанном слове. В наступившей тишине вновь чиркает зажигалка, подпаливая никотиновую палочку из уже третьей на вечер пачки. Раньше Санзу себе такого не позволял, это было слишком даже для него, но сегодня... Сегодня — последнее, о чём он беспокоился — пробитые лёгкие, принимающие ударную дозу никотина. Дрожащие руки, слёзы, что нескончаемым потоком льются из кристальных голубых глаз... Как же, чёрт возьми, больно ему было, какая же жгучая обида и ярость бушевали в его огненном сердце. Этот парень умел, мог любить и ненавидеть, злиться и обижаться, и всё это совершенно искренне. И гость мог этому только завидовать, ибо собственное каменное сердце попросту не было на такое способно. Флегматик, его чувства были слишком постоянны, вгоняя в скуку их обладателя. Лишь некоторые вещи, коих за всю жизнь можно по пальцам пересчитать, давали ему тот самый адреналин и драйв, заинтересовывали, завлекали, заставляли чувствовать эту жизнь, вскоре ровно так же надоедая. Сейчас же, соприкасаясь лишь с десятой долей этих эмоций и чувств, кошмарящих своей силой и буйством тощего зависимого парнишку напротив, он обжигался, его кожа чернела, разверзаясь до кровавой каши — настолько сильно его самого ранило то, что доселе было неведано. Холоден он был. Слишком. И вряд ли он знал, вряд ли он действительно когда-либо на самом деле чувствовал, что есть настоящая боль, и что такое настоящая эйфория.

*** /тогда/ ***

— Предатель, — вместе с сигаретным дымом выдыхает тому в лицо Санзу, выгибая губы в воистину издевательской улыбке. Ханма последний из незваных гостей. Те четверо ушли, "давая ему время". Остался лишь он. — Схуяли? Я не состою в их банде, — с улыбкой молвит в ответ Ханма, нагло забирая из его пальцев сигарету и затягиваясь, следом приближаясь к его лицу ещё ближе и выдыхая дым в приоткрытые губы. И Санзу принимает его, вдыхает весь, ненароком улыбаясь давно забытым ощущениям. Белые ресницы его глаз чуть подрагивали, сердце заметно ускорилось. — Ты ж говорил, мол в Америку уезжаешь, хуё-моё... — уже более спокойно молвит тот, встречаясь взглядом с золотистыми и чуть прищуренными глазами напротив. — Соврал? — Вовсе нет, я прожил там почти полтора года, — вставляет сигарету промеж его губ тот, и Санзу заворожён, как и всё время с ним ранее... порядком подзабытые чувства, казалось, вновь пышным терновым цветом распускаются в его груди. — Обстоятельства изменились, пришлось вернуться, — и Санзу чуть приходит в себя, покуда берёт эту сигарету промеж пальцев. — Это как так? — Батя помер. Хоронить приехал — так и остался, — и Санзу понимающе кивает, отгоняя ранее преследовавшее его наваждение. Всё ведь в прошлом, верно? Давно уже как, так чего это он, в самом деле... — А это ты как объяснишь? — кивает головой в сторону выхода тот, поднимая надменный взгляд на брюнета. Всё ещё красивый, очень красивый, чёрт его дери, приличная сволочь, который лжёт во благо, а его жизнь — рок-н-ролл. Но Санзу не мог на него злиться. Хотелось, до жути, сука, хотелось, но вот не мог... — Они и правда долго тебя искали. Всеми средствами, денежек обещали хуеву гору за любую информацию. У них же за 2 последних года верхушек штук 6 откинулось, не знал? Вижу что не знал, но да ладно. Уж хуй того ебёт, реально ли такие пиздаболы, как ты про них говоришь, но тут правда, искали долго, — разводит руками, поправляя пиджак, — А я сам хотел тебя увидеть, интересно же, как нынче поживает моя куколка. — Надо же, и как тебе? — просто издевательски парирует Санзу, поглаживая по волосам отключившуюся девчонку. Он ведь тоже его бросил. Помог однажды, ненароком привязав к себе, а потом ровно также оставил, разве что честен был. Ханма всегда был с ним честен, сволочь... оттого злиться и не получается. — Знаешь, а ты не меняешься... — ответной ухмылкой парирует Ханма. — А ещё тебе отсюда некуда бежать, я ведь прав. — И ты предлагаешь мне бежать с ними? — вновь начинает заводиться Хару. Ну не может ведь? Не может и он туда же... только не он... — Я предлагаю тебе о ней подумать, — делая шаг в сторону выхода, бросает Ханма. — Ведь если ты помрёшь — она нахуй никому не нужна будет, сечёшь? Бегите куда хотите, хоть к ним, хоть в Малибу какое-нибудь. Ты же больше не один, на тебе ответственность. Пора взрослеть, малыш).

*** /сейчас/ ***

— Пора взрослеть, уже ведь ответственность... — Тебе тоже это так в голову въелось? — изгибает бровь собеседник, пытаясь понять, что такого особенного было в тех словах... Ничего ведь... — А что у меня тогда было, а? — вскидывает на него взгляд Санзу. — За плечами почти 21 год пути инертного ебаната, плюс спортики на хвосте, отбивающие почки по приказу "не отпускать его нахуй" с фасовки долбанного порошка, а на коленях — зависимая малолетка в розыске, с которой я не знал что делать. Взрослые — это те, кто умеет решать проблемы. Я же умел их только создавать, понимаешь? Я не был взрослым... — А кем тогда? — Я был придурком. Чё хочешь думай, но я был придурком. И я действительно хотел всё исправить... — усмехается, потягиваясь рукой за выветрившейся бутылкой виски, стоящей меж ними. — Спросишь как? Хах, блять, да я и сам не знал. Бежать нужно было, и бежать из Токио. Поддельные документы сделали бы, я знал где и знал сколько это стоило. На Окинаву. Там бы пересидели поднакопили денег. Оттуда — Тайланд прямой наводкой. Дальше разобрались бы как-нибудь... — И что помешало? — Пятеро уёбков, завалившихся на нашу хату — вот что!

*** /тогда/ ***

— Санзу!!! Просыпайся, Санзу!!! — его бьют по щекам, тянут за руки и кричат, срываясь на визг. — Санзу, пожалуйста, САНЗУУУ!!! И он открывает глаза, тут же слыша грохот падающей где-то в зале балки перекрытий. Вскакивает. Всё вокруг в сильном дыму, воняет гарью, разносится треском дерева и жаром бушующего вокруг пламени. "Опасность" — маячит красным сигналом в его голове, и он рыпается в коридор, едва успевая остановиться перед ещё одной накренившейся балкой, что непременно попала бы ему прямо по голове. — САААНЗУУУ!!! — сквозь кашель протяжно воет Неко, пытаясь встать с горячего кухонного пола, обжигающего её незащищённую кожу. И Санзу пролезает под балкой, заворачивая налево, в сторону комнат, вмиг слыша, как где-то в отдалении разбивается окно. Он ничего не видит. Совершенно. Перед глазами мутная тьма, крошащаяся всполохами оранжевого пламени. В лёгких начинает щипать, угарный газ и дым заполняют собой всё, он едва ли не падает от того, как сильно начала болеть голова. Но нужно идти. Нужно. Он просто обязан, он не может просто так умереть... Не сегодня. Не сейчас. Спотыкается. Сумка под ногами кажется увесистой. Не глядя, он хватает её, молясь всем богам, лишь бы в ней хоть что-то было, покуда начинает бежать обратно на кухню. Ничего не видно. Темно перед глазами хоть выкалывай, а оранжевое пламя ползёт дальше, съедая собой все хрупкие доски этого барака. Слёзы душат, дым жжёт слизистую. Санзу вытянул руку вперед. Идёт по памяти, пока не натыкается на ту самую балку у кухни, что обжигает его кожу и крошится, опадая этими крошками на босые ноги, но он, казалось, этого и вовсе не заметил. — НЕКО!!! — орёт что есть мочи, но ответа не следует. Лишь грохот падающих перекрытий и треск горящих досок нарастают гулом в его голове, будучи заглушаемы ещё сильнее грохочущим сердцем, что заходится в паническом танце в его груди. Только не Неко. Только, блять, не она. Не сейчас, не с ним, не вот так, и никогда блять, просто никогда. Он падает на пол, лепеча её имя и шарясь руками по огненному полу. Её нет. Он ползёт, сгибаясь от кашля и хрипа, раздирающего его глотку. Где она? Она спасла его, она разбудила его, она звала его... Только не Неко. Грохот падающих досок, шкафов, полыхающей мебели разрывает барабанные перепонки. Жар огня плавил кожу, пот крупными каплями тёк по всему телу. Запах гари и дыма заменил собой стремительно сгорающий кислород. Он не позволит себе выбраться. Вдвоём, только вдвоём. Либо вдвоём выйдут, либо также вдвоём и сгорят здесь. Третьего не дано. Нога. Это её лодыжка. Он нашёл её, нащупал в этой тьме, стремительно дёргая на себя и заключая девчонку в свои объятия. "Она без сознания. Просто без сознания, она точно очнётся... Не может не очнуться, не может..." — мантрой проносится в мыслях, покуда Санзу подхватывает её лёгкое тельце под коленки и разворачивает в сторону балки. Проползти под ней. Потом в коридор. Оттуда входная дверь. Ключи не просто потеряны — их не было никогда. Тогда почему... Почему дверь не открывается? Что с ней... "Подпёрли" — с ужасом проносится в мыслях, покуда аккурат за спиной падает ещё одна балка. Выход назад отрезан. Он не протащит её через всю квартиру к окну в спальне, откуда можно было бы сигануть на соседнюю крышу. Остаётся только один выход. Единственный. И Санзу с локтя разбивает окно в прихожей, тут же ощущая резкой прилив кислорода, ударившего в лицо. Языки пламени за спиной только усилились, обжигая кожу подбираясь опасно близко к обоим. Выхода нет. Санзу обхватывает её покрепче, закрывая рукой её голову, прижимая к своей ключице и становится на подоконник. Прыжок резкий, следом за ним падение на бок и острая боль в лодыжке. Но девчонка цела. Всё также лежит в его руках, красная-красная... Он бежит. Стремглав бросается прочь, в обратную сторону от всполохов цвета и визгов сирен пожарной машины, в переулок, а следом за ним на соседнюю улицу. Вдоль дома до голых веток кустов, прорвавшись сквозь которые, он услышал лай сторожевой псины, тут же уносясь дальше, на противоположную сторону, продираясь через такие же кусты на ещё одну улицу, вниз по которой будет поворот, в который от обязательно улетит в кювет, продвигаясь под мост. Он бежит, бежит не чувствуя ни сердца, ни ног, покуда перед глазами так и сверкают всполохи страшного пламени. Ему страшно. Ему страшно, страшно, ему очень страшно.

страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно

На улице ноябрь. Ледяной ноябрь обдувает их ветром, щедро присыпая контрастным снегом, что тает, едва долетая до земли. Она сидит на его коленях, продрогшая вся, едва ли не в чём мать родила. Сидит свернувшись, спрятав босые ноги промеж его подгоревших треников. Сидит, обхватив обеими руками его шею и содрогаясь в беззвучных рыданиях. — Там стекло разбилось! — сквозь всхлипы хрипит она, утыкаясь лицом в его шею. — Потом гул такой, и на двери уже они, оранжевые. — Молотуха, значит, сука... — стуча зубами отвечает ей тот, согревая собственные замерзающие пальцы таким же холодным дыханием. Он держит её крепко, до синяков держит, впиваясь пальцами в самую кожу. Еле откачал. Еле живая. Они не могут развести костёр. Не могут даже сигарету подпалить — так трясти обоих начинает, что слёз уже не осталось. В сумке что он утащил не было нужного. То нужна была с деньгами и ножичком, доки ещё там были и ещё какая-то полезная херь. А эта была с кучей пакетиков и какой-то мелочью железной, случайным образом рассыпаной по карманам и отделениям вкупе со всяким мусором. Нужного ничего не осталось. Всё сгорело, лишь чудом пощадив их. — Кисаки этот, чтоб его... Я и не думал, сука. Это они их нам привели. Нас, сука, никто до сегодняшнего не трогал, блять. А эти припёрлись и на хвосте их притащили. Твари. Гниды блять. Поубиваю.