Сожалеть о Фиалках (To Regret Violets)

Катлего сидел коленями на каменных плитах, склонив голову. Хромую ногу его давно свело от боли. Он едва подавил желание заорать на императорского глашатая, чтобы тот поторапливался, и он мог наконец встать. Но ублюдок очевидно наслаждался своим моментом славы, растягивая каждую согласную и делая паузы для драматического эффекта. — В знак признания верной службы полководца в Битве при Дубларе, где на третий день восточная гордость продвинулась десятитысячным войском, и… Ради всего святого, он же был там — на кой черт пересказывать каждую деталь? Вряд ли он сможет забыть тот день, даже если захочет. Он возглавил атаку, которая изменила ход битвы; получил копье в ногу, из-за чего стал хромым; лихорадка приковала его к постели на несколько недель и он, наконец, был вынужден уйти в отставку из армии. — …Император, по милости своей, счел нужным наградить полководца следующими дарами… Ага, наконец он переходит к делу. — …пять рулонов парчи и два мешка соли… Он прикажет пошить новые одеяния, а остаток можно продать с хорошей прибылью. — …золотая гри́вна*, инкрустированная янтарем… Удивительно роскошный подарок — должно быть, генерал хвалил его больше, чем он ожидал. — …и раб-омега, ранее принадлежавший дворцовому гарему. Катлего едва подавил желание поднять голову. Раб-омега из дворца? Еще и раб для наслаждений? Слишком богатый подарок для человека его положения, независимо от его подвигов. Он даже не альфа, всего лишь бета. Глашатай наконец умолк, и Катлего озвучил свою благодарность за великодушие Императора, склонив голову к земле в жесте смирения. Затем ему было позволено подняться, стискивая зубы от боли в ноге. Глашатай вскоре его покинул, дворцовые слуги отдали сундуки с другими дарами слугам Катлего, и, когда их синие одеяния рассеялись, остался лишь распростертый на земле омега. Когда Катлего подошел ближе, изучая его, он начал понимать, почему ему даровали этого раба. Волосы омеги были черные, густые, но на его висках уже змеилась пара седых прядей. Он приказал омеге поднять голову и взглянуть на него. Взгляд усталых, темных глаз на мгновение встретился с его собственным, прежде чем кротко и покорно вернуться к полу. Очевидно, это был подержанный раб, который более не подходил для развлечения императорской семьи или их гостей. Они вероятно собирались отправить его на кухню или в поле, а то и в бордель, но решили подкинуть в качестве бонуса для Катлего. Склонившись, он потянулся к лицу раба. Омега было отшатнулся, но быстро опомнился и заставил себя замереть. Катлего приподнял подбородок омеги, вынуждая темные глаза вновь встретиться с его собственными. — Твое имя? — спросил он. — Аюми, хозяин мой, — ответил омега. — Аюми, — повторил Катлего. — Пойдем в дом, сопроводишь меня в мои покои. — Слушаюсь, господин, — прошелестел Аюми, склонив голову в поклоне. Аюми носил шелковые одеяния, расшитые белыми цветами и красными листьями, и подвязанные узорчатым поясом. Он двигался грациозно и бесшумно. Когда они достигли покоев Катлего, он принялся оголять горло и грудь. — Прекрати, — сказал ему Катлего, опускаясь на кушетку и с гримасой вытягивая ногу. — Я не просил тебя раздеваться. — Прошу прощения, господин, — смущенно сказал Аюми, падая на колени. — Я… я лишь предполагал… — Каково было твое положение в гареме? — спросил Катлего, прерывая поток извинений. Аюми помедлил, нервно оправляя свои одежды. — Обычно я обслуживал приезжих дворян или министров при дворе, господин. Время от времени принцы второго ранга вызывали меня. Другими словами его давали тем, кого во дворце хотели ублажить или вознаградить. Он не смог заручиться благосклонностью единственного покровителя, который держал бы его услуги в исключительном праве, не говоря уже о высших эшелонах двора. — Есть ли у тебя таланты вне спальни? Аюми склонился еще ниже к полу. — Я могу позаботиться обо всех ваших личных потребностях, господин, например, о купании и одевании. Я искусен в заварке и подаче чая, — Мимолетный взгляд, и он вновь сгорбился. — Еще я обучен игре на цитре и… и немного умею рисовать. Музыка, деликатесы — это все развлечения праздных богачей. Он знал военачальников, которые предавались подобным удовольствиям в своих домах, заставляя изящных рабов петь и танцевать, украшая стены искусными свитками или устраивая роскошные банкеты с дорогими винами и изысканными яствами. Но Катлего никогда не интересовался такими вещами. Он сводил свое пребывание в столице к минимуму, предпочитая вернуться в родовое поместье в сельской местности. Свои праздные часы он заполнял верховой ездой, битвой на мечах или чтением руководств по тактике. Однако теперь первые два занятия были недоступны, а третье стало бессмысленным. — Этот раб извиняется за свою бесполезность, хозяин, — торопливо произнес Аюми, явно принимая молчание Катлего за признак неодобрения. Теперь его лоб был прижат к полу. — Разве я назвал тебя бесполезным? — резко спросил Катлего. Горечь вновь захлестнула его при напоминании о его судьбе. Если кто и был бесполезен в этой комнате, то это был он. — Конечно нет, господин. Я не смел предполагать— — Хватит, — приказал Катлего, прерывая неуклюжие, встревоженные слова. Вздохнув, он потер лоб. Голова разболелась, вторя пульсирующей боли в ноге. Сейчас у него не было сил разбираться с этим. И ему не следовало вымещать свой дурной нрав на новом рабе. — Вставай, — произнес он после паузы, — и иди к Яннику, моему домоправителю. Пусть он принесет тебе еды с кухни и определит твои комнаты. Согнувшись в поклоне, Аюми попятился из комнаты, и задвинул за собой дверь.

***

Прислонившись к стене в пустом коридоре, Аюми прижал руку к груди и попытался успокоить бешено бьющееся сердце. Он не справился. И ему не было на это оправдания — за годы он научился очаровывать многих недовольных дворцовых гостей своим телом и ласковыми речами. Здесь он должен был сделать то же самое, каким бы неприступным и суровым ни казался его новый хозяин. Но теперь все было иначе. Во дворце он пользовался определенной степенью безопасности. Когда он служил приезжей знати, он олицетворял великодушие и гостеприимство Императора. Унижение его достоинства или грубое обращение было бы воспринято как оскорбление Императора, отказ от его дара. Теперь эти защиты исчезли. Его новый хозяин мог обращаться с ним так, как пожелает, и никто не сказал бы против этого ни слова. Уже тем утром, собираясь покинуть дворец, Аюми столкнулся с унизительным доказательством своего нового статуса. Один из охранников, что часто заглядывался на него, но имел соображение чтобы не трогать, загнал его в угол и толкнул к стене прохода. Когда Аюми воспротивился, охранник сжал его запястья одной рукой и облапал другой, а затем велел ему встать на колени. Потрясенный и напуганный, Аюми подчинился, но попытался отшатнуться, когда охранник обнажил свой возбужденный член. Мужчина схватил его за волосы, болезненно дергая. — Ты уже не годишься для гарема, — сказал ему охранник спокойным, рассудительным тоном, словно объясняя что-то ребенку. — Но такой шлюшке как ты все равно нужен член. Так что будь послушной омегой и соси его. Если конечно не хочешь, чтобы он оказался в твоем заду. Аюми не знал, что с ним сделают, если он явится к новому хозяину раскрытым и полным семени другого мужчины. Поэтому он позволил охраннику взять его рот, задыхаясь и от грубых толчков в горло. После он отер лицо от слюны и слез, оправил одежды и попытался скрыть от слуг свои дрожащие руки. Теперь он был беззащитен. Ему оставалось молиться, чтобы его хозяин не был жесток и чтобы он смог его ублажить. Но последнее ему уже не удалось, судя по резкому тону и нахмуренным бровям. Аюми опасался худшего. По крайней мере, его новая комната стала приятным сюрпризом. Она была невелика, но полностью в его распоряжении, а окна выходили во внутренний сад. Ему разрешили принести из дворца небольшой сундучок, в котором хранились его скудные пожитки — более простые одежды и дополнительное нижнее белье, несколько украшений, дарованных ему в качестве милости, и различные вещи для ухода за внешностью — кисти, косметика, пилочки и другие необходимые предметы. Распаковка заняла несколько минут, а затем он переоделся из тонкого шелкового одеяния в простое. Он направился на кухню, где худощавый мужчина с седыми волосами, собранными в узел на макушке, дал ему тарелку супа и немного хлеба и указал на угол. Аюми отошел в угол, поел, а потом задумался, что ему теперь делать. После раздумий он вновь пошел к Яннику, который подсчитывал домашние расходы в своем кабинете. Янник был примерно того же возраста, что и его хозяин, и его темные волосы были заплетены в военного стиля косу. Аюми догадался, что он тоже служил в армии, возможно даже под началом своего господина в звании лейтенанта, и ушел в отставку вместе со своим бывшим командиром. Он не казался суровым человеком, но и что делать с Аюми, похоже, не знал, и с досадой сжал губы в тонкую линию. — Его светлость держит небольшое хозяйство, — наконец сказал Янник, откладывая перо. — Две женщины убирают и стирают, шестеро латников, Дорджи, личный слуга его светлости, конюх, и Эка на кухне. Он редко принимает гостей, а его единственная живая семья — дальний родственник, живущий в другой провинции. — Я полагаю его светлость раньше занимался военными делами, — осмелился предположить Аюми, и Янник кивнул. — Да. Мы часто выезжали в походы или в пограничные форты. Находиться в доме, в городе... непривычно. — Я предположил, что вы служили с нашим господином в армии. — Служил — с гордостью. Трудно найти лучшего командира — лучшего человека, — ответил Янник, и его голос срывался от эмоций. — Боюсь, из меня выйдет плохой управляющий, но я не мог оставить милорда. Он столько раз спасал мне жизнь. Обнадеживало то, что Янник похоже глубоко любил своего хозяина и восхищался им. Очевидно, он не мог быть жестоким человеком, если заслужил такую преданность. Янник вздохнул и сосредоточился на Аюми, снова нахмурившись. — Что касается тебя, то его светлости мало пользы от твоих… талантов. Но ты подарок императора, так что мы не могли отказать. Аюми сглотнул и опустил взгляд. В голосе Янника он услышал легкую нотку пренебрежения. Почему же от него будет мало пользы его светлости? Даже если хозяин не интересовался развлечениями или музыкой, Аюми мог греть его постель. Желал ли его хозяин только женщин? Он считал, что большинство мужчин не слишком разборчивы в этом отношении. — Я могу обслуживать его светлость в его покоях и в ванне, — попытался Аюми. — Одевание, купание, все что— — Дорджи вполне с этим справляется, — сурово прервал его Янник, и Аюми вздрогнул. — Ты считаешь его светлость настолько мягок, что пятеро слуг должны порхать вокруг него? Аюми покачал головой. — Нет, конечно нет. Я— я знаю, что он почитаем как великий полководец, сильный боец. — И он все еще силен. Ты не будешь беспокоить господина, если только он специально не попросит о твоем присутствии, это понятно? — Да, сэр. Конечно, сэр, — пробормотал Аюми, кланяясь. — Пожалуй, ты пригодишься Эке на кухне, — решил наконец Янник. Эка, узнав эту новость, выглядел не очень довольным, особенно когда Аюми признался, что у него мало опыта в готовке, помимо заваривания чая и подачи сладостей. — Думаю, с мытьем посуды и простыми мелочами ты справишься, — заключил он. — Справлюсь, — сказал Аюми, слегка приподняв голову. Горячая вода и едкое мыло испортят ему руки, но если хозяину не нужно его тело, это не имеет значения. И это лучше — намного лучше — чем быть выброшенным на улицу или проданным в бордель. Кроме того, он совсем не против, если бы его хозяин никогда не пользовался его услугами в постели. Когда он подумал о своей маленькой комнате, которая принадлежала лишь ему, на сердце у него полегчало. Возможно, он даже сможет убедить Эку или Янника позволить ему выполнять мелкие поручения, чтобы ему не пришлось выбираться из дома тайком.

***

Катлего проснулся рано вечером после того, как его неожиданно сморило. Его голова была словно набита ватой, и он свалился с кровати, ругаясь. Дорджи услышал шум в его покоях, и через несколько мгновений прибыл с крепким чаем и ужином, которые для него держали горячими. После еды Катлего почувствовал вновь себя человеком, настолько, что аж вспомнил события дня, и вызвал Янника. — Что ты сделал с… я забыл его имя… — Аюми, милорд, — мягко вставил Янник. — Да. С ним. — Приставил его к Эке на кухне, — Янник на мгновение замер, его плечи напряглись. — Я предположил, что вам не нужны его… услуги, милорд, но если я ошибся… Катлего фыркнул. — Ты меня хорошо знаешь, старый друг. Меня не интересуют любовники. Но и выгнать его из дома я тоже не могу. Он возражал против работы на кухне? — Нет. Он кажется вполне покорным. Но он привык к легкой жизни. Осмелюсь предположить, что от него будет мало толку, куда бы мы его не приставили. Катлего вздохнул. — Что ж, постараемся, чтобы ему было комфортно. Я поговорил с ним ранее, и от него несло страхом. Дай мне знать, если он причинит Эке какие-либо неприятности. — Конечно, милорд. Я не мог не заметить, что ваша нога опять вас беспокоит. Если бы вы позволили мне послать за доктором— — Чтобы что? Тут ничего уже не поделаешь, — прорычал Катлего. — Она такая, какая есть, и я должен с этим жить. Янник молча поклонился. Чувство вины кольнуло его за то, что он снова вышел из себя. И не с кем-то, а с Янником, который по собственной воле последовал за ним в эту— в эту клетку, и хотел только помочь. — Ты можешь принести мне немного тоника и мази, — разрешил он. — Я попрошу Доржи помассировать ее. Когда Янник ушел, он подошел к своему окну и открыл его, впустив прохладный весенний вечер. Ранее шел дождь, воздух пах свежестью и влажностью. Катлего смотрел в вечернее небо, и его мысли переносились в лучшие времена, когда он был здоровым и целым. Подаренный ему раб-омега вскоре отодвинулся на задворки его мыслей, похороненный под гнетом забот и тяжелой печали, которую он не мог стряхнуть. И в течение многих последующих дней Катлего вообще не думал о нем.